litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 3 ... 35 36

***


Ранним утром на стоянку отряда Мадуева в развалинах старой крепости прибежал сын лесника Ахмада — Салим.

— Они идут! К Черному ключу.

— Спасибо, Салим, ты — настоящий джигит! — Мадуев потрепал паренька по лохматой голове. — Лети домой, и больше никому ни слова.

Федералы направлялись к Черному ключу. Место знакомое, давно разведанное и размеченное для засады…

Всего на маршруте колонны Рахман разместил четыре группы по два человека. У каждой пары имелся один противотанковый гранатомет, пулемет и два автомата АКС 74У. Рахман выбрал для своих боевиков именно это оружие — скорострельное, безотказное, злое.

Каждой паре боевиков Рахман назначил свою позицию, подготовленную задолго до появления колонны на маршруте. Это позволяло стрелкам, засевшим в засаде, заблокировать движение после въезда в теснину с обеих сторон. Требовалось всего два метких выстрела — один в головную машину, другой — в замыкающую.

Подхода колонны федералов боевики ждали, укрывшись в лесу. Никто не курил, все укрылись под кронами буков с теневой стороны. До места, где находились заранее намеченные огневые точки, предстояло пробежать не более шестидесяти метров.


3


Кто не водил машину в горах, тому трудно представить, как натужно работают двигатели при подъеме. Да и солдаты, управлявшие техникой, были вовсе не горными асами, а новичками, имевшими небольшой опыт вождения по равнине.

Не продумал как следует тактику перехода майор Николай Терентьевич Носов. На пятисотметровом участке, где дорогу с востока поджимала скала, а с запада крутой откос ниспадал к реке, машины двигались скученно, то и дело наседая одна на другую.


Не выслал Носов при входе в теснину и пеший дозор, который прошел бы по кромке утеса, нависавшего над дорогой.

В общем промахов хватило…

Гранатометчики отряда Мадуева открыли огонь одновременно. Казалось, рухнули горы. Протяжный гул прокатился над рекой, пролетел вдоль ущелья и затих далеко в чаще леса.

Точный удар Исы Хаваджева поразил левый борт головной машины. Раздался мощный взрыв. Бронетранспортер загорелся и круто развернулся. С брони посыпались солдаты, оглушенные, обожженные, забрызганные кровью.

Граната Казбека Цокаева угодила в танк, замыкавший колонну. В боевом отсеке сдетонировали боеприпасы. Силой взрыва сорвало и отбросило в сторону башню, которая, неуклюже переворачиваясь, покатилась с крутого обрыва к потоку, пенившемуся в тесном каменистом ложе. Из машины вырвались клубы вонючего черного дыма. Горящий танк загородил колонне путь к отступлению.

Нашли свои цели и другие гранаты. Радийная машина полыхнула багровым пламенем и с треском загорелась. Командир роты капитан Максимов и майор Носов, ехавшие вместе, погибли одновременно.

Тут же открыли огонь боевики пулеметчики. Стреляли трассирующими, и было видно, как огненные стрелы вонзались в солдат, оседлавших броню.

Лейтенант Колышкин — недавний выпускник Московского автодорожного института, по призыву назначенный в батальон для усиления технической службы, — в необношенном камуфляже ехал на броне машины, пятой от головы колонны. Ехал, всей своей необстрелянной кожей ощущая дыхание смерти. Он не верил тишине леса, пустынности скал, чистоте голубого прозрачного неба.

Заряженный автомат с закрепленным штык ножом Колышкин держал на коленях, положив палец на спусковой крючок. При этом он старался не выдавать своего волнения: в его представлении именно так — спокойно и выдержанно — должен вести себя офицер в предчувствии опасности.


Мощный залп, со скальной кручи, ударил в лицо жаром с запахом взрывчатки. И следом Колышкин услыхал дробный стук по броне. Это пулеметные пули сыпанули по колонне, высекая искры рикошетов.

Казалось, именно этого момента и ждал лейтенант всю дорогу. Сбросив одним движением пальца рычаг предохранителя, он полоснул очередью по откосу. Полоснул наугад, не целясь. И, махнув рукой, заорал звонко, во всю мощь:

— За мной!

Заорал и слетел с брони в сторону реки. Залег у кромки обрыва, плеснул струю свинца в том направлении, откуда стучали пулеметы боевиков.

Увидев справа от себя, среди камней сержанта — и не вспомнишь, как же его фамилия! — Колышкин крикнул:

— Парень, прикрой!

Оттолкнулся от земли коленями и руками, перебежал дорогу и полез вверх по откосу.

Позже, вспоминая события того черного дня, Колышкин сделал открытие: он не чувствовал ни страха, ни прилива отваги. Так человек, увидевший пламя пожара, бежит к очагу, чтобы его загасить.

Обдирая руки о камни, разбивая колени о выступы скалы, Колышкин карабкался вверх.

Боевик Идрис Кациев, двадцатилетний бездельник, научившийся добывать пропитание войной, сидел на откосе, прислонившись к стволу раскидистого береста. Ноги, натруженные ускоренным переходом, успели уже отдохнуть. Рахман приказал Идрису прикрывать правый фланг засады. Но кто здесь мог появиться?

Внезапный шорох заставил Идриса вздрогнуть. Такое бывает, когда у человека вдруг возникает леденящее ощущение опасности. Боевик вскочил, обернулся… Но в следующее мгновение штык пробил его грудь.

Завалив боевика, Колышкин ударил длинной очередью по флангу засады. Почти сразу рядом с ним застучал пулемет. Это сержант, которому лейтенант приказал прикрыть себя, пришел на подмогу. Внезапный отпор и неожиданные потери заставили Рахмана дать сигнал к отходу.



4


Подмога разгромленной колонне подошла только через сорок минут. Но значительно раньше роты спецназа к месту боя подкатили другие.

Как стервятники, почувствовавшие добычу, — иное определение Колышкину в тот момент в голову не пришло, — на обшарпанной синей «Ниве» примчались пронырливые телевизионщики. Трое парней в неброских куртках, обвешанные аппаратурой, выскочили из машины и рванули вверх по откосу, туда, откуда панорама разгрома выглядела наиболее впечатляюще.

Их появление привело Колышкина в ярость. Внизу, на дороге, чадно догорали разбитые взрывами остовы боевых машин. От медленно тлевшей резины тянулись в небо клубы черного дыма. Трупы солдат лежали, с раскинутыми руками, ничком и навзничь; свернувшись в предсмертной боли калачиком. Не всех их Колышкин знал в лицо, тем более по именам. Но он ел с ними из одного котла, пил из той же цистерны, что и они, спал на одной с ними соломе. И вот теперь, когда они, убитые и недвижимые, не могут себя защитить, их собираются снимать для показа в очередном выпуске теленовостей.

Мертвые сраму не имут. Так принято говорить, но никто так на самом деле не думает. Сраму не имут победители. А вот для побежденного ничего, кроме срама, не остается. Так зачем же выносить его на люди, раздувать позор, скакать на чужих костях?

Разве виноваты те, кто убиты, а не те, кто их послал на смерть?

Вскинув автомат, Колышкин бросился навстречу телевизионщикам.

— Слушай, парень! — Лейтенант щелкнул затвором. — Встань туда, сука! К дереву! — Колышкин заводился все больше, и голос его сорвался на крик: — Кому приказано?!

Оператор побледнел так, что даже красные прыщики на левой щеке стали белыми, словно их припудрили.


— Да ты что, мужик?! — Оператор пытался говорить слова как можно громче, но язык не слушался его и оператор натужно хрипел.

— Я тебе не мужик! Я здесь лейтенант!

— Товарищ лейтенант, — вмешался напарник оператора, испуганный вспышкой офицерского гнева и сообразивший, что лейтенант сейчас не блефует, что он запросто вжарит в пузо оператору весь рожок — и разбирайся потом, кто был прав, кто виноват: в таком пекле все может случиться, и лучше уж не обострять отношения, а сглаживать их, смягчать. — Товарищ лейтенант, объясните нам, что здесь можно снимать? Мы ведь, как и вы, при исполнении. Верно? И шансов нарваться на пулю у нас здесь ничуть не меньше, чем у солдат. Разве не так? Скажите, что мы делаем неправильно?

Вежливый и рассудительный телевизионщик сумел успокоить Колышкина, тот опустил автомат. Тряхнул головой, отгоняя одурь, поставил затвор на предохранитель и сказал устало:

— Все вы делаете не так…

— Тогда помогите делать правильно. Вы знаете, как точнее показать правду войны?

— На хрена мне эта правда?! На хрена?! Я ее придумал, эту сраную поганую бойню? Я послал сюда солдат? Таких, как я сам, — дурных, необученных? Ко мне в карман текут денежки, которыми здесь ворочают?

Один из телевизионщиков кивнул оператору, и тот включил камеру. Колышкин заметил это, но его уже понесло, ему было на все наплевать. Пусть слушают, пусть снимают, пусть пишут. Он говорит, что думает, и никто не докажет, что он не прав…


5


С Тихого океана тянуло туманом. Солнце сквозь эту сырую пелену смотрелось как желток глазуньи на сковородке.

Две казармы полка морской пехоты располагались в распадке между безымянными сопками, а рыбацкий поселок с тремя одноэтажными бараками для семей офицеров гнездился на узкой прибрежной полосе земли.


И днем и ночью в казармах и в поселке звучал голос океана: в тихую погоду — спокойный, вкрадчивый; в ненастье — разъяренный, ревущий.

Здесь постоянно дули ветры с севера, одинокие сосны, умостившиеся на склонах сопок, росли с кронами, сбитыми набок, как береты портовых пижонов.

Командир батальона, подполковник Игорь Васильевич Полуян, морской пехотинец с красным, выдубленным штормовыми ветрами лицом, появился в казарме ранним утром. Настроение у него было хорошее. Впервые после целого месяца хозяйственных работ в батальоне появилась наконец возможность приступить к нормальному обучению личного состава.

Задолго до развода солдат на занятия Полуян собрал командиров рот, чтобы обсудить планы на ближайшие дни. Однако довести совещание до конца Полуяну не дали. Посыльный из штаба полка без стука вошел в канцелярию. Остановился на пороге, вскинул руку к черному берету.

Три минуты спустя, отпустив офицеров, Полуян был у командира полка. Полковник Мохнач — «морской орел», как его звали солдаты, явно сохранил гены степняка — был широколиц, скуласт и узкоглаз.

Пожав руку Полуяну, полковник хлопнул ладонью по бумаге, лежавшей перед ним.

— Бери, читай.

Полуян взял стандартный лист с текстом, напечатанным на пишущей машинке.

Военные приказы немногословны, часто на первый взгляд примитивны, но главное — суть начальственных требований — понять из них не составляет труда.

За свою службу Полуян перечитал тьму тьмущую подобных бумаг и каждый раз расписывался на обороте документа, удостоверяя свое почтение к повелениям вышестоящих. Глаза привычно скользнули по строкам.

Приказ… Номер… Дата. Краткое содержание:



«О передислокации батальона морской пехоты Отдельной Краснознаменной Порт Артурской бригады».

Содержание: «Во исполнение директивы Генерального штаба (номер, дата) в двухдневный срок подготовить 2 й батальон для передислокации в район Чечни… Службе тыла проверить… обмундировать… обеспечить. Службе вооружения проверить… пополнить… в случае необходимости заменить, выделить, укомплектовать… Начальнику штаба полка разработать… осуществить… обеспечить секретность. Заместителю по воспитательной работе провести работу с личным составом… разъяснить высокий смысл государственного задания… лично президента Ельцина Бориса Николаевича… Командиру батальона подполковнику Полуяну с получением приказа немедленно…».


Полуян положил приказ на стол текстом вниз. Посмотрел на командира полка. Будничным спокойным голосом спросил:

— Расписаться?

Мохнач, ожидавший, более эмоциональной реакции, облегченно вздохнул.

— Да, и проставь время. Оно для тебя уже пошло.

Полуян неторопливо достал из кармана шариковую ручку, нажал на стерженек и четким каллиграфическим почерком вывел слова: «ЧИТАЛ. ПОСЫЛАТЬ И ВЕСТИ В БОЙ НЕОБУЧЕННЫХ СОЛДАТ ОТКАЗЫВАЮСЬ». Расписался. Поставил дату и время. Чтобы не возникло сомнений, рядом с подписью печатными буквами вывел: «ПОДПОЛКОВНИК ПОЛУЯН».

Повернул лист к Мохначу так, чтобы тот мог прочитать написанное.

Мохнач вперил взгляд в ровные синие строки. Лицо его стало медленно наливаться краской. Он поднял глаза на Полуяна.

— Ты что, охренел?! Ты же приказ изговнял! Это что, теперь так шутят?

Полуян выдвинул из под стола крепкий, сколоченный полковыми умельцами табурет, устало на него опустился.


— Слушай, Всеволод Яковлевич. Какие шутки? Я не министр обороны Грачев, который с парашютно десантным полком грозился Грозный взять. Мой батальон для таких подвигов не годится. Хочешь правду? Впрочем, ты ее и без меня знаешь. Ехать сейчас в Чечню, значит везти туда живые заготовки для обратного груза «двести». Чтобы не тратиться на перевозку гробов, я сейчас возьму автомат и положу ребят прямо здесь, на месте. Тебя это устроит?

Мохнач со всего маху врезал кулаком по столу. Срывающимся голосом закричал:

— Подполковник Полуян! Встать!

Полуян взглянул на командира с нескрываемым презрением. Ответил спокойно:

— Сядь ка лучше ты сам. И давай подумаем, как не усугублять ошибок.

Мохнач, обычно нахрапистый, уверенный в своем праве в разговорах с подчиненными постоянно брать верх, подрастерялся. В глубине души он понимал, что это несложно — дать команду, построить солдат, погрузить в самолет — и айда от океана к Кавказским горам. Потом — раз, два! — и вперед, на убой. Все очень просто. Элементарно. Многие из остриженных пацанов с большими, торчащими из под беретов ушами полягут в первой же стычке. Стрелять не научены. Взаимодействовать не умеют. Другие «сломаются», попав под обстрел. Сдвинутся по фазе. И только немногие, кому на роду написано выжить и не сломаться, станут волками. На всю оставшуюся жизнь злобными и беспощадными. Какими уже стали те, кто дерутся на другой стороне. И вряд ли возможны иные варианты, поскольку те, кого приказано бросить в бой, совершенно не готовы к войне.

Люди, построенные в шеренгу, — еще не батальон, и чтобы сделать стриженых пацанов настоящими солдатами, их надо учить и гонять, гонять и учить. В полку даже стрельбы не проводились. Взводные изнуряли новобранцев на огневой подготовке, обучали прицеливаться по мишеням без патронов, «на сухую». Но Мохнач знал и другое: раз приказ есть — умный или дурной, — его следовало выполнять. Беспрекословно, точно и в срок. Кривя душой, чувствуя себя подлецом, он все же сказал:


— Брось, Полуян. У тебя ребята хорошие. — Мохнач делал все, чтобы подчеркнуть свое миролюбие. — Что уж ты на них так?

— Точно, хорошие. С ними и пивка выпить можно и на заграничных языках поговорить. «Шпрехен зи дойч»? «Ду ю спик инглиш»? Они это все проходили в школе. Этого не отнимешь. Но воевать их мы не учили. Из троих взводных двое — вчерашние студенты.

— Ладно, комбат, кончай дурить. Иди и приказывай собираться.

— Что значит дурить?! — взорвался Полуян. — Ты видел моих вояк? Видел?

— Не волнуйся. Научатся. А мы с тобой как начинали? Да, были учения. Потом сразу Афган. И начались мучения. Все, чему учились, пришлось двинуть по боку. Разве не так?

Мохнач зачем то сгреб со стола в подставленную ладонь невидимые глазу крошки. Ссыпал их в корзину для бумаг. Посмотрел на плексиглас, покрывавший стол, дунул, словно сметал пыль.

— Так, да не так. — Полуян не собирался сдаваться. — Когда мучения идут после учения — это терпимо. А вот посылать ребятишек сразу со школьной парты в бой — это преступление.

Мохнач был неплохой психолог. Он знал: способ есть. Надо только действовать «натурально».

Мохнач вновь ударил кулаком по столу. Покраснел в приступе гнева.

— Трус! Ты трус, Полуян! И боишься даже самому себе в том признаться! Ты хочешь прикрыть свою шкуру заботой о солдатах? Не выйдет! Спаситель хренов!

Оскорбление больно ударило по самолюбию комбата. Не будь Полуян обучен сдерживать свои эмоции, врезал бы командиру в зубы. И поскольку был значительно крупнее, Мохнач наверняка влип бы в стену и не очухался даже при счете «десять». Но холодный разум подавил эмоции, чуть было не захлестнувшие комбата.


Нет, не о собственной чести и гордости тут речь. Эту честь он уже замарал отказом выполнять приказ. Потому что нет для офицера позорней проступка, чем отказаться идти в бой. От такого вовек не отмоешься. Но сейчас для него главное было не в том, чтобы выбраться из дерьма, в которое сам же залез. Он хотел уберечь ребят, необученных, не обкатанных ни на одном ротном учении, спасти их, не дать поубивать до того, как они станут солдатами.

Да, все ребята играют в войну. В городах бегают по задворкам среди мусорных баков, в селах — по огородам и пустырям, стреляют друг в друга из палок. Орут истошно: «Пух! Пух! Ты, Васька, убит! Васька, падай! Пух! Пух!» И все прекрасно, весело, горячо.

Но война настоящая, которую Полуян знал и видел, это не «Пух! Пух! Васька, падай!». Это огонь и смерть, после которой не встают с земли ни Васьки, ни Ахметки, ни Джоны. Это запах тлена, крови, пороховой гари. Вы его нюхали, господин верховный главнокомандующий? Нет, конечно. И не вам приходится вести в атаку, гнать под пули пацанчиков, которых не обучил за неимением времени, не сделал солдатами офицер Полуян. Значит, погнать их в бой для Полуяна куда худшее преступление, нежели отказаться выполнять приказ.



<< предыдущая страница   следующая страница >>