litceysel.ru
добавить свой файл
  1 2 3 4 ... 19 20

4–6 АВГУСТА


При каждом шаге мох упруго спрессовывался, ласково щекоча свод стопы, пропитывался прохладной влагой, на миг наполняющей след, и снова выпрямлялся во весь рост, стирая отпечаток и стряхивая воду с мелкой гребенки листочков-игл.

Время от времени я нагибалась, срывая на ходу несколько особенно крупных и наглых ягод переспелой черники. Болото имело дурную репутацию, близко от него не селились, так что прятаться чернике под листьями было не от кого. Комары взвивались жадными смерчами, обнадеженные редкой поживой, зудели над головой слепни, сплачиваясь в голодный колокол, но жалить снавь не спешили — чуяли, что я тут не чужая.

Уже вчера характер болота стал меняться с коварного на все более покладистый.

Опасные топи, гнилые непролазные трясины остались за спиной, местность плавно повышалась, деревья разгибались и заметно прибавляли в росте. На редких гривках появились чахлые сосенки, робко пробующие место. По старой памяти, не иначе… А я все брела самодельной тропой, сотканной недавно обретенным даром в тех местах, где пробраться иначе никак невозможно. А где возможно хоть как-то пройти — и это случалось все чаще — хлюпала и чавкала по глубокой, но вполне преодолимой грязи, то и дело погружаясь по пояс в толщу мутной воды и травы.

Впереди, на горизонте, сгустился темной грозовой тучей вековой лес. Еще одна ночевка, и я выберусь на окраину обжитого Карна, так рассказывал Риан. Он вообще собирал меня очень серьезно и нервно, повторяя по несколько раз вперемешку ориентиры пути, основные законы княжества Карн, названия городов, принятые приветствия. Видно, если ни с кем стоящим беседы толком и не разговаривал в последние два века, то уж на месте не сидел. А насмотревшись на обновленный Карн, теперь панически боялся меня отпускать. Правда, и не отговаривал, хотя во взгляде иногда мелькала тоскливая обреченность, словно я ухожу насовсем.

Успокаивать не имело смысла, фальшь он чувствовал сразу, а мне самой было до дрожи тревожно и тяжело на сердце: встретить друзей я не надеялась. Карн уже несколько поколений жил, безнаказанно используя рабов. Души его жителей основательно обросли коркой грязи. Торговля живым товаром, публичное и бытовое унижение стали нормой, как, кстати, и всеобщая подозрительность к любым чужакам.


Карн дичал и злобился в кольце недругов, им же и созданном. Свою лепту вносили окаянные, признаваемые теперь жрецами новой веры. Они благословляли, судили и карали за отступничество.

Имеющих дар ждали дополнительные проблемы: окаянные питались их силой, и доноров доставляли отнюдь не добровольно. Хорошо хоть, меня они опознать не могли, прошедшая посвящение снавь дар держит под контролем и силой направо-налево не расшвыривается. Лишь не прошедшие в сон через серую мглу и вопросы-ответы капризного зеркала заметны огненным, они словно светятся, окруженные живым сиянием, и, как утверждает Риан, опознаются видьями на расстоянии до полуверсты, если дар силен. Не знаю, я таких пока не встречала, но увидеть хочу. А для этого буду честно стараться оставаться невидимкой для служителей Адепта, способных обнаружить и снавь, едва я использую свои возможности для серьезного дела.

Масштаб и заметность проявления я уже вполне могу оценить, так что буду стараться не нарушать конспирацию. По словам Риана, неосторожную снавь наверняка засекали на гораздо большем расстоянии, чем обычную одаренную. Вспышку звезды-дара можно заметить за полный дневной пеший переход, измеряемый двадцатью местными верстами. Я, кстати, утомляюсь теперь очень медленно и двигаться способна заметно быстрее. Приятно.

Отшельник одарил меня старинным кинжалом в потертых кожаных ножнах, коробом плотно упакованных трав и настоек, в том числе высоко ценимых за редкость, и небольшим количеством самородного серебра, переплавленного в прутки мерной толщины. Их использовали как деньги, укорачивая прут по мере расхода. Он же придумал мне легенду. Очень простую и немного шаткую, но на другую времени не хватило: я сирота, потомственная травница, уроженка Карна, бродящая по лесам без дома и отдыха. Теперь выбралась с юга и иду в город продавать, что насушила, хочу взять там приличную цену, потому что по мелким селениям платят совсем плохо.

Имя, привычное для Карна, мы выбирали вместе. Риан сказал, что происходить мне следует из северо-западных земель княжества: там почти невозможно отследить родословную. Да и народ перемешан густо: жители Архипелага, туннры, амитцы, коренные карнийцы. Очень кстати то, что моя внешность вполне позволяет сойти за карнийца и туннра.


Памятливый айри одно за другим бросал имена, а я придирчиво морщилась — Милетта, Фомис, Риготта, Ританна…

Потом он сказал со вздохом: Тиннара. Я привычно замотала головой, уже втянувшись в ритм — «все не то». И торопливо закивала еще сильнее — то есть да, то самое, не надо новых вариантов. Хорошее имя, звонкое и живое.

Покосилась подозрительно: небось, сразу знал, что выберу. Он ловко не заметил взгляда. И перешел к новому этапу подготовки.

Очередной клубок, смотанный неугомонным долгожителем из собственных воспоминаний, обеспечил меня сперва традиционной головной болью, а затем, после новой порции фирменного отвара, и знанием всех ведомых Риану трав, мхов, деревьев и прочего растущего, а заодно бесконечным набором лекарских премудростей многих поколений.

Сначала меня удивляло то, как легко названия предметов и явлений этого мира поселились в сознании, переплетаясь с прежними ассоциациями и не путаясь. Вот хотя бы черника, рассуждала я, отправляя в фиолетовый рот еще несколько ягод фиолетовыми до локтей руками. Если разобраться, не совсем и черника получается.

В том мире она помельче, зреет раньше и вкус имеет более пресный… кажется. Уже не помню точно.

Или дуб: точно есть разница в узоре листа, но беспокойства в сознании не возникает. Дуб — могучее дерево, раскидистое, вековое. Он там был таким, он здесь ощущался мною именно дубом. Приняв мир как родной, я приняла и названия, придуманные людьми для явлений этого мира. Наверное, похожее состояние испытывают дети, с младенчества думающие на двух языках.

Проблемы возникали, когда аналогии обрывались, поскольку дело касалось не соответствующих моему прежнему опыту обстоятельств. Возьмем хотя бы местную денежную систему. Я с большим трудом поняла соотношение стоимости монет разных металлов, имеющих одинаковые названия. Деньга могла быть золотой, серебряной, медной — и все одно — деньга. А кроме нее в ходу те самые прутки серебра. Нет, лучше обходиться без денег! С ценами продажи природных богатств на рынке полный мрак. Как я ни старалась, не разобралась, но надеялась списать малограмотность на свое дремучее происхождение.


А еще мне было до слез обидно. Как могло в этом благополучном мире, живущем под присмотром одаренных, вызреть большое зло? Конечно, люди — они все разные и за долгие века истории неизбежно найдется хоть один мерзавец: не только умный и расчетливый, но и просто — везучий… Снавей всегда было откровенно мало, на месте они не сидели. Относились к ним, как сказал Риан, по-разному в разных странах. Где-то почитали и уважали, в иных местностях завистливо присматривались, а порой и избегали. Люди не любят непонятного. И еще — они привыкают к дармовому благополучию. Позвали — и здоровы. Пошумели — и хлынула война без большой крови.

А чего это стоит одаренным, многие и не думали. Ох, будет время — я с ними разберусь. Надо бы закон прописать или некий «договор», ограничивающий как право одной стороны звать без крайней нужды, так и глубину вмешательства другой — то есть снавей. Потому что очень хочется верить: все будет хорошо. Они вернутся.

За размышлениями дорога продвигалась легко, к вечеру я достигла леса и взбодрилась: после трех дней тяжелого болота оказалось особенно приятно пританцовывать на теплом песке, заплетенном сухими мхами и ласковыми травами, ощущая кожей нагретые солнцем за день стелющиеся по поверхности корни. Тем более босиком, поскольку обувью я, понятное дело, так и не разжилась.

Липы и дубы росли просторно, со слабым подлеском, опушающим лощины. Закатное солнце изредка пробивало лес узким почти горизонтальным багровым лучом, словно прощупывало бдительно, выискивая непрошеных чужаков в самых тайных логовах.

А вот и охранник! На холм неправдоподобно беззвучно для такой махины выдвинулся матерый секач, два аршина с лишним в холке, первый рыцарь местных турниров.

Хрипло вздохнул, буравя низинку недобрым взглядом и нервно поводя клыкастой мордой, особенно внушительной при эффектной багровой подсветке. Я вежливо поклонилась, приостановившись. Он был великолепен.

Осознав, кто я, и оценив мое искреннее восхищение своим бронированным могуществом, рыцарь признал мои права на пребывание в лесу действующими, и с хрустом развернулся, наплевав на конспирацию. Кого бояться здесь ему, несравненному. Я чуть улыбнулась — этот лес, похоже, тоже имел вполне заслуженную дурную репутацию. Природная сила мира Релата окаянных не жаловала и отторгала. Едва ли сюда решится прийти хоть один из них. Потому и выкорчевали-выжгли до последнего ствола напоенный гневом и памятью Утренний бор. Он им не покорился.


Остался грозным и неприступным, даже погибнув и став топким болотом. Такие мысли сильно улучшили настроение, подорванное тревожным ожиданием встречи с людьми.

Может, найдутся для меня союзники и в Карне.

Прежде я очень хотела чувствовать подлинное отношение людей к себе, видеть ложь собеседника, безошибочно оценивать его намерения. Теперь я могла все перечисленное. Хуже того, делала это без малейших усилий. Сбывшееся желание создало новые проблемы и породило тяжелые размышления. Как жить в городе, где люди унижают и убивают людей? Как, если я буду чувствовать и тех, и других, но не смогу ни остановить, ни помочь. Каждому отдельно — не смогу. Только всем вместе, если пойму, как. А для этого надо научиться существовать в городе. Я сжала кулаки и сердито тряхнула головой. Не если, а когда. Нет у меня права на «если».

Потому что исправлять будет совсем уже некому.

Солнце прощально окрасило розовым единственное крошечное облако на чистом небе, словно помахало платочком — до завтра, снавь! Я улыбнулась и помахала в ответ.

Снавью быть замечательно. Для меня день всегда — солнце я чувствовала и теперь, когда оно обратило свой взор к землям далекого западного заморья.

Воздух уплотнился и сразу помрачнел, наполнился влажной туманной дымкой, сгустился, делая почти осязаемыми гулкие шумы пробуждающейся сумеречной жизни. Я нырнула с головой в теплую, чуть душноватую, ночь. Реальность и сон перепутались, словно пойманные и перевитые одной паутинкой, и я скользила в густой росистой траве беззвучно, не осознавая своего веса, почти утратив чувство времени, упиваясь слиянием с бором. Снави могут отдыхать и так, не тратя времени на сон и получая новые знания от живого, а не сонного, мира. В Карне я учиться не собиралась, по крайней мере первое время. Слишком рискованно, ведь люди бывают наблюдательны не в меру. А значит, даже не жалящие меня комары — тоже иногда проблема.

В нескольких сотнях метров от опушки, за которой чуялись непаханые и некошеные веками луга, я устроила предутренний привал, давая отдых ногам. Сон был короткий, но глубокий и темный, как осенняя вода, без сновидений. Я проснулась с мыслью о людях и осознала их присутствие, еще не раскрыв глаза. Нет, не рядом. В лесу меня врасплох не застать, на отдых я решилась именно из-за людей. К первой встрече надо быть бодрой и отдохнувшей. Вчерашний знакомец, бдительный секач, следовал за мной в непрошеном дозоре всю ночь, наплевав на личные дела.


Переживал. Бродил, пока я спала, тенью обходя самим же установленный охранный периметр.

Теперь, убедившись, что я проснулась и сама за себя могу отвечать, тяжело вздохнул с чувством исполненного долга и потрусил обратно, в родную чащу. Он тоже чувствовал запах дыма далекого костра и от человечьего соседства радости не испытывал.

Дождавшись, пока рыцарь леса, мысленно произведенный мною в лихие бароны, удалится, я закинула на спину котомку с травами, решительно поправила кинжал и двинулась в сторону костра. Утро казалось зябким, хотя виной тому были мои взвинченные нервы, а не забеливший воздух молочный туман. Он-то был отрадой и защитой — землю напоит, погоду прекрасную на весь день оставит, от чужих глаз укроет.

На опушке у костра расположились трое селян. Они жались к огню, явно знакомые с дурной репутацией бора. Почему же не обошли стороной? Двое дремали, нервно вздрагивая от каждого шороха. Третий помешивал вкусно пахнущую кашу в подвешенном над огнем котелке и караулил. В поле сонно щипали траву две низенькие лохматые лошадки, так за ночь и не отошедшие от загруженной и увязанной дерюгой телеги далее пары десятков саженей. (Раньше мерила метрами.

Мир берет свое…) При такой траве далеко идти не надо. Картина выглядела мирной, да и бор за спиной обнадеживал. Если все выйдет криво, им меня не найти и не догнать. Значит, вряд ли эти путники мне опасны.

Решив так, я, делая петлю, вернулась в лес и направилась снова к огню, старательно шелестя ветвями и изредка хрустя сухими сучьями. Ну вот, другое дело.

Меня заметили. Все трое, подобрав разбросанное вблизи огня крестьянское оружие — пару топоров и кнут, обреченно ожидали неминуемой беды. Владелец кнута мне сильно не понравился. То есть как враг: такого никому бы не пожелала. Среднего роста, сухой, собранный, очень спокойный и — поверьте чутью снави — готовый, в отличие от спутников, убить меня на месте, он бы предпочел увидеть дикого зверя.


Одинокая женская фигурка стала приятным сюрпризом лишь для двух «топорщиков». А кнут хоть и лег в траву первым, угрожать мне не перестал. Интересное село, наверное, раз скотину у них пасут подобные воины.

— Утро доброе, — поклонилась я, выбравшись из зарослей и используя в первый раз «легенду» — Меня Тиннара зовут, травница я, а вовсе не зверь лесной, уважаемые.

Меня рубить, вроде, незачем.

— Место недоброе, — расслабляясь и привычным движением отправляя топор в звонкий чурбак, хрипловато буркнул старший, массивный и рослый рыжеволосый мужчина средних лет с обманчиво ленивыми движениями и быстрыми, чуть прищуренными голубыми глазами. Он огладил недлинную бороду слегка дрожащей тяжелой рукой и мешком осел на свою лежанку. — Что это тебя в одиночку по Гнилому лесу носит, девка? Иль не одна пришла?

— Травы дикий лес любят, — охотно пояснила я, невольно чуть подлаживая говор. — Может, одной и неуютно, но сюда идти — попутчиков не больно уговоришь. А где еще сребролиста набрать, и не скажу. Да его ли одного.

— И давно ты, эта, бродишь? — включился в разговор молоденький караульный, присаживаясь снова к огню и подбрасывая пару сучьев.

— С весны. Одичала уже в лесу, — усмехнулась я, потом хлопнула по коробу, спущенному на траву и добавила, — зато ведь не напрасно.

Мужики посовещались и быстро пришли к выводу, что угрозы для них я не представляю. Больше того, может статься, даже окажусь полезной. Приветствовавший меня первым был староста зажиточного и довольно крупного, хоть и безнадежно окраинного и глухого, села Агрис, что в тридцати верстах отсюда. Он разъяснил задыхающейся скороговоркой, что с весны маялся кашлем, совсем потерял надежду получить помощь дома и вынужден среди лета ехать в город к хорошему лекарю, присоветованному надежным приятелем купцом. Ночной горе-караульщик, совсем молодой паренек с выцветшими под солнцем до застиранной белизны мягкими волнистыми волосами и грустными карими коровьими глазами на простоватом безусом лице, сопровождает дядю по требованию своей матери, старшей старостиной сестры.


Третий попутчик, неожиданно смуглый на фоне спутников, с резкими чертами лица и настороженным взглядом чуть исподлобья, представился как свояк владельца половины деревенского стада. Он, де, увязался за компанию, прицениться в городе и, если цены хороши, поискать сбытчика на сельский скот для осенней ярмарки.

Бросив заинтересованный взгляд на мой груз, староста Римах сообщил, что готов доверить свое здоровье незнакомому специалисту, пообещав взамен завтрак и даже, может быть, место на телеге до самого города.

Я с благодарностью согласилась, очередной раз порадовавшись своему везению.

Теперь, глядишь, и не придется брести одной по незнакомой дороге, чтобы потом сложно и долго объясняться со стражей у городских ворот. Раз на одной телеге едем, уже не чужая, и особых подозрений едва ли заслуживаю. Да и привыкать к людям пора, а селяне мне глянулись сразу. Особенно Римах, степенный, но совсем не заносчивый, с живой хитринкой во взгляде, делающей его моложе лет на десять.

Если бы только не отдышка и тяжелая желтоватая бледность, серьезно обеспокоившие мое чутье. Спутники слушались старосты с полувзгляда. Тот снова огладил бородку привычным жестом, чуть повернувшись к родственнику, представленному как Ермил, и возле костра появился чурбачок для меня, а подле него — плошка с кашей, переданная Годеем, третьим попутчиком. Такие же порции получили остальные.

Миса старосты почти опустела, когда он внезапно посинел, уронил ее и завалился вперед, в костер, удушенный приступом хриплого мучительного кашля. Ермил успел подхватить разом отяжелевшее тело, я вцепилась с другой стороны. Накрылась моя поездка, уверенно сообщило чутье, окончательно опознавая недуг голубоглазого старосты. С таким здоровьем в город не ездят. Точнее, не доезжают.

Оттащили, уложили на торопливо развернутую овчину. Видимо, подобное происходило не впервые, оба спутника старосты действовали слаженно. Ермил придерживал дядькину голову, Годей торопливо доставал флягу. Я принюхалась к запаху сложной настойки… на вскидку — точно можжевельник, потом липа, донник, и, кажется, бедренец. Может, еще что-то, но общий смысл понятен, отхаркивающее и противовоспалительное, приготовленное деревенским лекарем. Старательно, из лучших трав, частью закупленных специально. То есть в нашем случае — мертвому припарка. Пока, впрочем, пусть пьет, хуже не станет.


Римах наконец вздохнул, откинулся на руки заботливого племянника, выглядящего зеленее дяди, и отыскал меня взглядом. Ох, слишком умен этот староста! Лицо его чуть дрогнуло и помрачнело. А я пока еще ничего не сказала, да и верить мне, незнакомой, причин особых нет. Только наитие, и оно у нашего больного тоже имеется.

— Можешь не молчать, сама видишь, не все еще мозги выкашлял, — буркнул староста чуть вызывающе, — Считаешь, не простуда? Вот и я так думаю, хотя очень неприятные получаются мысли. Все прикидывал, стоит ли в город соваться, если сам вижу, к чему кашель. Потому здесь и заночевали. Думал, в лесу поживу немного, сколь осталось. Если тлень, то и недолго. Город тут не поможет. Как глянут, да и объявят — в Агрисе зараза. Пока разберутся, кто больной, кто здоровый — пожгут полсела.

— Не заразный вы, это скажу сразу, — помолчав, ответила я, лихорадочно перебирая в голове подходящие травы. — Так бывает. Себе опасны, другим нет.

— Еще скажи, что от этого лечат — насмешливо, скрывая глупую надежду, вскинул голову Римах.

Я чуть пожала плечами и уселась, обхватив руками колени. Я могу его вылечить, но хотелось бы без чудес обойтись. Вот только как, если у него от легких одни клочки остались.

Бадан? Есть в котомке, но уже поздновато — только для поддержки сгодится. Как и пастушья сумка, толченые гусеницы акри, зеленец кудрявый… Я мысленно перебирала свои запасы, все более расстраиваясь. Сребролист — настоящее чудо, но увы, не для этого случая. Тут нужно что-то легендарное, вроде свежего жив-корня.

Особенно если его нашептать вдали от любопытных глаз и подкрепить теми травками, что я перечислила раньше. Правда, сначала надо корень найти. Я решительно поднялась и начала распаковывать свои запасы.

Солнышко выглянуло из-за горизонта и с любопытством ощупало лучом разноразмерные берестяные емкости, разбросанные возле кострища. Если честно, жив-корень тоже не даст почти ничего. Наверняка. Сердце болезненно сжалось.


— Годей, я вас попрошу помочь, вы тут самый внимательный и спокойный сейчас, — я наконец расставила короба с травами как надо. Смуглый скотовод присел напротив, безмятежно глядя мне в глаза.

Надо же, а он действительно успокоился. То есть раньше готов был меня убить, а теперь слушает сосредоточенно и доверительно. Надеется на помощь. Больше того, уверен, что я помогу. Староста ему дороже, чем племяннику? Раз поехал, зная о болезни, наверняка. И, похоже, меня по началу сильно опасался… скорее, подозревал. Вот только в чем?

Ой, плохо быть тугодумкой! Смуглый, невысокий, темноглазый, к тому же занимается скотом. Если он не илла хотя бы по одному из родителей, то я урожденная Мейджа и сегодня же выйду за князя Катан-го по большой взаимной любви.

Видимо, безмятежное и непроницаемое выражение на лице мне еще тренировать и тренировать. Пока же эти беспросветные лапотники из глухого села читали меня, как рекламный плакат крупного формата. Ну как мне в город-то соваться?

— Определить его болезнь с одного взгляда очень сложно. Я бы сказал невозможно.

Для травницы. — Годей заговорил в первый раз с момента встречи и даже тихонько улыбнулся. — Значит, нам тебя бояться так же глупо, как тебе нас.

— Дари, ты о чем? — отстал от старших племянник старосты, хлопая своими длиннющими линялыми ресницами. Он по-прежнему обнимал плечи Римаха, бережно придерживая дядю.

— Ну, тебе достаточно знать, что дядю она вылечит вернее, чем городской лекарь.

Если еще можно что-то сделать. — ответил Годей, сочувственно глядя на «теленка» — Не переживай, лучше сходи за водой и собери еще дров. И скажи Иртэ, пусть идет завтракать.

Я тихо заледенела от имени, столь похожего на то, из рассказа Риана. Случайность?

Или они что-то помнят?

Когда обрадованный скорым исцелением любимого дядюшки Ермил удалился, помахивая туеском и что-то напевая чуть ломающимся юношеским голосом, Годей-Дари обернулся к старосте. Тот чуть приподнял бровь — «ты уверен? и получил ответный кивок. Да-а-а…


Интересные селяне живут в благодатном Карне, особенно на окраинах. Малограмотные, тупые, забитые и пользующиеся рабским трудом второй век подряд. Предрассудки, накопленные мной за две недели подготовки к походу, смущенно потеснились — до более подходящего случая.

От повозки тем временем подошла гибкая тоненькая девушка. Посмотрела на меня огромными печальными глазами мадонны, застенчиво, из-под невозможно длинных ресниц. Словно чуть стеснялась своей неправдоподобно совершенной внешности. Коса смоляная до колен в руку толщиной. Щеки персиковые, с легким румянцем. Вот она, смерть парней молодых и искушение мужиков до ста лет поголовное. Хрупкая, прозрачная, словно из слоновой кости мастером вдохновенным выточенная. Запястья тонкие, руки движутся с грацией крыльев. Так и хочется ее от чего-то спасти. Ну хоть шалью укутать, чтоб не простудилась. Личико младенчески чистое, словно росой только умылась, глаза иссиня-черные с более светлыми сизыми лучиками, разрезаны чуть наискось, к виску, сияют, завораживают. А фигура совсем уже не ребенка…

Поклонилась приветственно, с царственной грацией склонив головку и приложив ладонь к груди. Положила в плошку остывшей каши и села возле Римаха, тревожно примечая признаки миновавшего приступа на бледном лице старосты. Понятно, почему ее прятали: эту красавицу за местную и слепой не примет. Илла, про таких Риан мне говорил «южная кровь». Без ошейника она вообще не имеет права покидать хозяйский дом. А вот сидит себе, доверчиво глядя на Дари, словно он сейчас все исправит, и все будут здоровы.

Мне вдруг очень захотелось посетить Агрис. Годей тяжело вздохнул и снова приготовился слушать мои указания. Ну и что мне с ними делать?

— Вы считаете, что у меня есть дар? — тихонько уточнила я очевидное.

Иртэ замерла с ложкой в руке, Дари уверенно кивнул, староста поморщился, устраиваясь поудобнее и ожидая продолжения. Точнее, приговора. Он чувствовал себя омерзительно, терпел боль из последних сил и знал, что даже дара для исцеления наверняка мало. Потому что поздно. Теперь готовился принять мое честное подтверждение худшего.


Не дождется. Где они еще найдут такого старосту?

— Как далеко отсюда до большой торговой дороги?

— Верст тридцать, — прикинул Дари, несколько озадаченный вопросом.

— Ближе люди могут быть?

— Нет… то есть вряд ли. Да и на дороге в это время пусто, лето — нет торговли.

— Вряд ли — это не наш случай. Надо двадцать верст, но точных. Бери лошадь, грузи этого рыжего покойника, захвати продуктов немного и сообщи его племяннику, чтоб не ждал нас раньше завтрашнего вечера. Здесь детей неразумных никто не обидит за сутки?

— Люди сюда не ходят.

— Зверям они не интересны. В лес только пусть глубоко не забираются.

Дари пожал плечами, выражая легкое удивление и отправился за лошадью. Иртэ поставила плошку и принялась деловито собирать в дорогу продукты, вынимая лишнее из лежащего чуть в стороне от кострища мешка с припасами. Староста следил за сборами с растущим интересом. Кажется, он усомнился в своей скорой кончине, едва я назвала его покойником. И теперь, получив надежду, весь так и лучился любопытством. Если и травы, и дар беде не помогут, что же такое затеяла странная девица?

Я присела рядом и аккуратно провела рукой по его рубахе на груди, стирая боль, потом довольно послушала пульс. Дышать легче не стал, но сердце успокоилось, лицо снова порозовело. Пока хоть отдохнет от боли. У него сегодня лучший день за последние пару месяцев, это точно.

Солнце еще не оторвалось от горизонта, когда староста забрался в седло, Дари принял поводья смирного невысокого конька и мы углубились в лес. Иртэ стояла у кострища и махала нам вслед, тихонько глотая слезы. Агрис — точно самое странное село в Карне. Я им так и сказала. Оба остались довольны и предложили мне подробности. Говорил Дари, староста сопел хрипло и согласно, иногда вставляя пару слов.

После того, как загубленная Рельва диким зверем рванулась в Карн, искать новое русло, окрестные поселения были смыты подчистую, а немногие выжившие устроились пережидать большую воду на самых высоких в округе холмах, оказавшихся севернее новой реки, прозванной Мутной, отрезавшей край от торных дорог. Время было неспокойное, и отсутствие соседей беженцы сочли за благо.


Постепенно люди обжились, отстроили Агрис. Непросто заработать на хлеб, а тем более — с маслом, когда пухнущее год от года северное болото дышит сыростью, сгнаивая на корню посевы и огороды. Прирастить пашню за счет удобных сухих холмов запада невозможно — там окраина Дикой пущи, а это княжеские земли, корчевать никак нельзя. Про Гнилой лес на востоке вообще лучше не заикаться.

Скот разводить не получалось как по причине отсутствия опыта и породы, так и из-за тех же обступающих село лесов, в которых без меры расплодились волки. Уже к третьему поколению переселенцев земледелие пришло в большой упадок, и ветшающее от бедности село стало заметно пустеть, люди подались в обжитые внутренние области страны.

Тут бы холмам и задичать, но вышло иначе.

Ушлый выборный староста более чем столетней давности, предок Римаха в пятом колене, благодарно поминаемый селом до сих пор Урмис Голова, сообразил, что илла — урожденные скотники. Из этого простого утверждения он сделал выводы, приведшие Агрис к современному благоденствию.

Собрав последние сбережения с немногочисленного населения, Урмис отправился в ближайший город, куда ехали теперь и мои попутчики, в Дарс. Рабский караван он застал в пути, на дороге от восточных гор к столице, близ развилки на Дарс. Там и купил самых дешевых илла, — забитых в колодки за попытки побега строптивых недокормышей.

Дождавшись, пока караван скрылся вдали, Урмис разыскал среди новоприобретенных пару ребят, достаточно свободно понимавших язык Карна. Им он изложил свои взгляды на жизнь. Голова сообщил, что в Агрисе рабы не нужны, сторожить их некому, да и кормить особо нечем. Зато нужны толковые работники, чтобы развести породное стадо. Как это сделать, какого рода покупать скот и как его на торгу выбирать, где пасти, как зимовать, чем спасаться от волков — селяне не знают. Из сказанного Урмис сделал такой вывод: собираетесь домой — скатертью дорога, держать не стану. Пойдете со мной — отработаете за год свою ничтожную цену и живите в селе, как все живут. Найдутся еще вполне крепкие брошенные избы, только чуть подновить.


Илла думали недолго. Дома их ждал голод, близкая зима обещала верную гибель, а дорогу в степь перекрывали сперва заставы карателей, а потом еще более смертоносный многодневный путь по выжженной пустыне. Все вместе, уже по общему согласию, новые жители Агриса обсудили перспективы разведения скота на северном берегу Мутной и отправились на осеннюю ярмарку покупать молодняк.

Так и стоит с тех пор село в стороне от торговых путей, прошедших другим берегом, южнее. Живет своим странным укладом. Рядом Гнилой лес, с запада нависает Дикая пуща, с севера подбирается из низин коварное болото.

Власти Карна про одинокое село вспоминают раз в год, когда получают с него положенные подати. Ради подобной мелочи сборщики отродясь ног не мочили — день только на переправу в один конец — и времени не тратили. Лет двадцать назад они подъезжали к реке, куда на лодках вывозили собранное в уплату: скот, шкуры, зерно, копчености. Теперь стало еще проще. Премудрый староста подрядился платить в городе, после осенней ярмарки, и деньгами, а не продуктами.

Так что последний раз представителя властей в Агрисе видели пять лет тому назад, когда видьи проводили очередной поиск одаренных. Три дня все смуглые илла покорно носили ошейники, а хлебосольный староста угощал нежеланных гостей и деловито покрикивал на «рабов».

— Мы живем неплохо, — закончил Дари. — За других, кого каждый год гонят по дороге из степи, мне и больно, и страшно. А еще стыдно за себя, не способного ничего изменить. Только в селе уже все детьми обросли, за своих боимся не меньше.

Не станет покоя в Агрисе — идти нам некуда. В степи жить теперь нельзя, там ад.

Меня самого привели по этой дороге двадцать лет назад, знаю, о чем говорю. Я тогда двух с половиной пудов не весил, от ветра качало, год меня откармливали всем селом, думали, не приживусь.

— Я тогда молодой был, — прокашлялся Римах. — Гнал с ребятами стадо на продажу.

Этот стервец чуть меня не удушил, даром что еле живой. Как раз во второй побег ударился, да ночью на нас напоролся. Дари нам дешево обошелся, надсмотрщики скидку хорошую дали за мой помятый вид. Решили, я его лично прибить хочу.


— Ты не похож на степного жителя, — поделилась я очевидным наблюдением. — По крайней мере, не как Иртэ.

— Я полукровка, мама из предгорий Тучегона, их совсем немного осталось живых от народа северных брусов. Там еще страшнее, чем у нас. Раньше были болота, холмы, текла река. Старики говорили, хотя кто теперь упомнит наверняка, что три четверти вод Золотого моря собирались с северных болот. А теперь вьется под ветром седой пепел, земля без капли влаги, тлеет под ногами. Совсем жить нечем.

И еще есть желоб, окаянными спеченный, чтоб не все рабы передохли.

Разговор оборвался.

Не знаю, о чем задумались мои спутники, а я себе сделала зарубочку на память — про болота мне Риан не говорил. Я тогда еще удивилась немного, что Золотое море одной рекой наполнялось. Конечно, нет. Были потоки и помощнее Рельвы. Только долгожителю, видно, Радужный змей роднее прочих источников. Потому Рельву он и считал главной рекой степи. Священной. Наверное, в чем-то он прав, но и болота высохли не сами по себе. Надо сходить за Тучегон, это, похоже, северный хребет, и посмотреть, что демон придумал там. Весь мир опоганил, мерзавец, теперь попробуй этот узел развязать…

Но узел — потом.

Пока надо заняться более посильным и срочным делом, легкими Римаха.

Солнце готовилось перевалить за полдень, усердно припекая макушку даже сквозь густую листву, но воздух вопреки безоблачной жаре заметно посвежел и повлажнел, намекая на приближение бездонного Гнилого болота. Отмахали мы верст семь. В глубине леса звуки отдавались гулко и тревожно, мрачнеющий бор смотрел на чужаков косо и явно неодобрительно. Возможно, мои спутники притихли, именно почувствовав глухое недовольство, звенящее в воздухе. В Карне про Гнилое болото хорошего не говорили. Мимо Радужного прошла бы самая короткая дорога в степь, если бы топи согласились кого-то пропустить.

Не согласились, и рабский тракт прошел севернее, седловиной между самых южных отрогов Змеиного хребта.


Дари подобрал узду покороче, конек шел вперед неохотно и нервно стриг ушами.

Пора выбирать место для работы, не то к вечеру заявится мой знакомец, лесной барон. А я, возможно, буду не в самом светлом самочувствии. Если без сознания свалюсь, после заката ребятам плохо придется. Надо поторопиться.

— Зашли далеко, — подтвердил мои мысли Дари. — Неуютно тут.

— Полянка подходящая, — кивнула я, — Стели шкуру, сажай нашего больного. Коня брось, он сам от людей не отойдет, ему тоже неуютно. Тут правее ручей по лощинке течет. Воды набери. Ту, что сейчас в мехах, вылей, она хуже.

— А мне что делать? — почти сердито спросил Римах, названный больным и томящийся сомнениями. — Я ж не бревно какое, сиднем сидеть!

— Рубаху снимай и загорай, — хмыкнула я. — Пока воды не принесут, не болтай мне под руку. Я, между прочим, никого не пробовала лечить от чего-то подобного. Мне себя уговорить тоже надо. Страшновато первый-то раз.

Вернулся Дари, чуть запыхавшийся. Видно, бежал и туда, и обратно. Опять за старосту переживает, вдруг да загрызли рыжего лютые звери? Не загрызли.

Оттягивать дольше дело стало невозможно. Руки предательски дрогнули. Обведя поляну взглядом, я нашептала без звука несколько мыслей. Чтоб звери не бродили рядом, не беспокоили нас и сами не волновались. Потом обернулась к Дари. Хоть бы голос слушался.

— Будешь мне помогать. Держи его так, полусидя, руки подсунь со спины в подмышки.

Если скажу — поворачивай плавно, не тряси и голову на плечо себе устрой. Скорее всего, потом мне будет плохо, но это не опасно. Главное — Римаха укутаешь, уложишь на спину или правый бок. После этого меня водичкой отольешь, и обязательно оставь вдоволь пить. С поляны в любом случае ни ногой, пока я не очнусь. Все, пора.

Стоило чуть расслабиться и повести руками, настраивая нити нервов, связывающих меня с этим миром, как он открылся, радостно впуская снавь. Беспокойство и сомнения покинули меня, страх порвался легко, как тончайшая паутина под руками.


Болезнь старосты теперь была видна совершенно отчетливо, и я даже улыбнулась, все оказалось не слишком трудно. Кроме того, если не сознание, то уж чутье точно знало, что и как делать. Кропотливо, бережно, малыми силами. Едва ли окаянные, окажись они даже на опушке, способны сейчас ощутить мою работу.

Я подплыла к старосте и устроилась рядом, мягким движением отсылая его в спокойный сон. Руки легко касались в воздухе незримого, собирая и дополняя картину болезни. Как говорили в моем старом циничном мире, все беды от нервов.

Особенно у хороших людей. Большое Римахово сердце таило скорбь.

— У него есть сын?

— А то, два, — Дари заметно вздрогнул от моего вопроса. — Тамил да Мирах.

— Старший давно болеет?

— Деревом спину перешибло прошлой зимой, — совсем тихо проговорил мой помощник, уже не скрывая растущего удивления, — как раз начал строить дом для своей будущей семьи.

— Простыл староста ваш, а потом так и не оправился. Горе его гложет. Винит себя невесть в чем. С таким самоедством он заново болячку найдет, и похлеще этой.

Думаю, что-то приключилось еще до беды с сыном. Он, часом, не был против брака?

— А то! Еще как, — усмехнулся Дари, — Сыну старшему в тот год по осени как раз тридцать исполнилось, а Ирте не было шестнадцати. Она сирота, живет у Римаха с младенчества приемной дочерью. Как узнал, наследника любимого выгнал под зиму со двора. Кричал, что девочке жизнь ломать не даст, что она сама должна выбирать, а ума по малолетству не нажила пока. Что Тамил ей братом рос, да вот каким злодеем себя показал. Всем селом старосту урезонить пытались, помирить с сыном, только без пользы. Тамил тоже характером в отца, уперся — не своротишь. Ушел из дома, принялся строить себе избу. Ему все помогали, а вот как вышло криво. Даже руки у парня с весны почти не работают, лежит пластом. Как Римах с руками-то беду приметил, так и стал прикашливать. Дальше — хуже. Я боялся, обоих до листопада похороним. А что еще с девочкой будет…


Дари замолк, почти не обращая внимания на происходящее вокруг, но старосту держал крепко, бережно. Еще пару минут такой прострации, и все будет просто замечательно. То есть мои действия останутся незамеченными. Постепенно его сознание вернулось из мрачных лабиринтов сельской трагедии на поляну.

Надо было усыпить обоих, чтоб ему! Чуть не отпустил спину пациента от неожиданности. А чего я хотела? Он еще хорошо держится для такого неординарного зрелища. Как раз в это время я деловито выцеживала застарелые сгустки слизи, крови и полуразрушенной плоти легких, вскрыв межреберье под грудиной.

Еще несколько минут на сращивание тканей и размещение обновленных легких в здоровом, расправленном виде. Все, пожалуй. С чего это я собиралась падать в обморок, интересно? Работа оказалась легкой, даже не вспотела. Видимо, учусь пользоваться способностями. Немалыми, прав был Риан.

— Клади его на бок. Вот и ладно, путь поспит еще немного. Полей мне воды, — попросила я слегка заторможенного Дари.

Он молча выполнил требуемое. Потом умылся сам и тихо присел, где стоял. Я аккуратно довела вынутую из старосты болезнь до состояния пепла. Довольно глянула на солнышко, все еще высокое и ясное. Быстро управилась. До ночи можно поспеть назад, к оставленной без старших Иртэ, если, конечно, как следует поторопиться.

Отобрала у замороженного до неподвижности ледяной статуи Дари меха, напилась и вылила остатки воды на голову. Хорошо-то как! Какого я красавца из бледного покойника слепила. Душа поет. Лечить — это наслаждение, а не работа, когда результат видишь сразу, и он такой неоспоримый.

Можно будить старосту.

И тут статуя оттаяла на мою беду. Ладно бы он, выйдя из шока, попросил вылечить Тамила или высушить болото. Хуже и проще: этот наглец буднично сообщил мне свои несбыточные надежды, словно я была его личной, честно пойманной с третьей попытки, золотой рыбкой. Он не думал плакать или бурно радоваться, нет. Просто погрузился в тихую и твердую веру, которая хуже любого горячечного фанатизма.


— Ты снавь, настоящая. Значит, я еще увижу, как цветет степь…

И что я должна была сказать? Стояла, глупо уставившись в темные, безмятежные болотно-серые глаза этого сумасшедшего и молчала. Он терпеливо ждал. Староста завозился, постепенно возвращаясь из счастливого сна. Надо бы этого Годея сразу протрезвить, махом. Чтоб жил, как прежде, без глупых надежд. Но сказать ему «это невозможно» я не смогла. Пообещать исполнить — ну, сами понимаете, куда там.

В общем, вся история с Рианом самым банальным образом повторилась в урезанном формате. Я села и рассказала коротко и без деталей, как слабо я знакома с этим миром и как трудно что-либо изменить. И еще как мало я собрала информации о том, что и где менять. Думаете, помогло? Лично я не надеялась даже, я ведь реалист.

Просто попыталась, для очистки совести.

— Надо всем миром взяться, — раскатисто донеслось со шкуры. — Нам уже все одно потесниться некуда. Земля не родит, не мы, так дети-внуки, последними в мире окажемся. Дари прав, тут следует на большое дело замахиваться, а не по мелочи силы на старых скандалистов вроде меня тратить.

Надежда — очень заразная штука, и от нее я лечить не умею. Да и не хочу. Видно, придется прогрессивным сверх всякой меры жителям Агриса участвовать в нашем заговоре, которого нет в помине. Пока же староста поднялся на ноги и довольно прошелся туда-сюда, шумно пыхтя сердитым ежом и демонстративно поводя могучими плечами. Довольно кивнул, признавая полное выздоровление, и деловито принялся собирать свою лежанку.

Дари поймал конский повод, и все мы пешком направились на далекий пока закат, к той полянке, где недавно встретились чужими еще людьми. Мало мне было одного Риана, теперь приходилось выслушивать полезные сведения от двух новых доброжелателей. Ох, не того я боялась, выходя в люди.

— Окаянных вообще-то совсем мало, — назидательно вещал прорезавшимся звучным баском Римах, — в крупных городах по двое, а то по трое, и только-то. А главная у них, Адепт то есть, это младшая княжна, упырица та еще, как и братец ее родной.


Говорят, убивец он. Старший-то, наш нынешний князь, им родня только по отцу. Не скажу, что светом наполненный, но и не без понятия мужик. С западным Архипелагом, слышал, вот-вот замирится, казни прилюдные отменил, сестре воли большой не дает.

— Оттого и ждет покушения, что ни день, — кивнул Дари, — Говорят, младший княжич решил в жены одаренную девицу взять. Напоказ, для князя, у него имеется знатная невеста. А кроме нее припрятана еще одна девица, окаянная. Это не трудно: бабы на него так и липнут, дуреху подходящую нашел давно, дар ее от брата в тайне держал. Вдвоем твари вредные, сестра его с женой, старшего княжича в эту же осень до могилы доведут. Тогда всем станет хуже некуда.

— Не доведут, — улыбнулась я — Мейджа, невеста княжича, оказалась бездарной. Так что надо им новую невесту искать, по любому дело времени потребует.

— Хорошо, — довольно кивнул Римах, словно это я расстроила опасный брак. Он был благодушен, доволен своим звучным голосом и болтал без умолку, явно радуясь заодно и отсутствию одышки. — Значит, наше дело сейчас — проводить тебя до Дарса.

Я к лекарю загляну, чтоб не без повода ездить. Дари про скот выяснит, как собирался. А ты к городу попривыкнешь. Там без компании трудно по первому разу.

Страшная жизнь в Дарсе, едят друг друга людишки и не давятся. Город поганый, живет каждую осень рабским торгом. Съезжаются туда гниды всякие, а толковых людей работящих и нет почти. Не то что в Гирте, положим. Там Голова — это Голова, а не лизоблюд храмовников безголосый. Правда, как гвардию к нам поставили, полегче дышится. Уже пятый год пошел, как устроил их в казармах капитан Крейн, что приезжал от князя. Кто Рысью его зовет, а кто просто зверем. В городе его пуще Адепта боятся, потому разговор у него короткий. Как вцепится — только от трупа и оттащат, и хоть ты князь, хоть ремесленник — ему без разницы.

— Нет, не подумай, — усмехнулся моему ужасу Дари, — Он никого руками не рвет, мечом не рубит. Хуже, — нудно допрашивает, роется, подробности выясняет.


Дотошный и спокойный, ничем его не проймешь. А потом имущества лишает, в столицу увозит иль тут казнит, если вина велика. И спорить, деньги сулить, плакать и молить бесполезно, за ним князь, а у того вера лишь своим. Всю зиму Рысь жил в городе, к весне бывало, что при получении записки с приглашением к Крейну в обмороки падали и яд принимали. Может, и нельзя было по-другому. Прежде у городских ворот что ни день — или казни, или трупы. А на площади особый помост для прилюдного наказания рабов, и всегда не пустой, доски от крови не просыхали.

Мы скот продавали через перекупщиков, чтоб только в город не ходить. Мерзость одна. В первую зиму при Крейне уже казней не стало.

— Нищих тогда славно подвинули, там шпион на шпионе. Храмовников в казармы загнали. Эти вовсе мерзавцы, но в городе теперь они не указ. А еще Веселых домов позакрывали половину за «публичное наказание». Это закон новый, князем изобретенный.

— Очень занятный закон, — кивнул Дари. — Принят «с целью утверждения семейных ценностей и ограждения детей от кровавых зрелищ». Вот как! Теперь раба нельзя казнить за любой мелкий проступок, тем более публично. Да еще одевать надо хоть как, чтоб сохранить пристойность. Запутанные правила, любого содержателя грязных заведений можно со свету сжить, если взяться. Этот Крейн рыжее нашего Римаха, и такой же оказался упрямый, он теперь раз в год наведывается, смотрит. Обычно к торгу рабскому, чтоб о княжеских указах как следует помнили.

— На площади только и остались корчмы убогие для мерзавцев всяких, и те опасаются сильно шуметь, — кивнул Римах. — А знать до того стала семейные ценности беречь! Прям от рабынь хорошеньких шарахаются. Окаянные было встряли, но они сами первые додумались проклинать жен за неверность, вот и затихли.

Правда, жрецам и стражам все дозволено, но не прилюдно.

— В городе не вздумай в храмовый квартал заходить, его видно, там огорожено, — назидательно продолжил Дари. — В охрану к видьям ведь не силой сгоняют, там отборные бойцы, отказавшиеся от прежнего рода, семьи и имени, признавшие полную власть жрецов над собой. Зато над прочими безродные князьями себя ставят, от безнаказанности прямо пьяные. Страшно там. А уж что бывшие рабы творят, став храмовниками…


— Мы как на рынке осенью стоим, в «Золотом роге» живем, хозяин больно знатный, с понятием. Рядом есть и попроще заведение, «Бычий хвост», для селян прямо и пристроено. Ты запомни где ночевать, если без нас.

— Тин, только долго в первый раз там не оставайся, даже не думай, — предостерег Дари, успевший попутно сократить мое имя до прозвища — Сиди тихо, ни во что не лезь. В Дарсе очень сильная видья, старая и опытная. Уедешь с нами, дня через два. А дальше — как пойдет.

— Не стану загадывать, — кивнула я. — Все одно, не сбудется как придумаю.

До опушки добрели уже в темноте, почти на ощупь. Мне было легче, ночное зрение и чутье теперь — просто кошачьи. Я их и вывела прямиком к огню, взметнувшемуся едва не в рост человека. Перестарались наши робкие костровые.

Иртэ с Ермилом сидели, плотно укутавшись одним пуховым пледом. Дрожали не столько от вездесущего липкого тумана, сколько от зябкого ночного страха, пробиравшего обоих до костей. Одни, на краю гиблого леса, полного невнятных опасных звуков, в самых мрачных предположениях о судьбе ушедших в глушь старших.

Нас они услышали загодя, но напугаться еще сильнее не успели. Римах издали взрыкнул по-хозяйски насчет ужина, и племянник торопливо заплясал у огня, собирая припасенную снедь. Иртэ бросилась в чернильную тьму за круг света костра без раздумий, и с невозможной скоростью оказалась у старосты на шее. Теперь она плакала уже не таясь, хоть и без причитаний, молча, тише тихого. Роняла крупные слезы и слушала, уткнувшись носом в плечо, как отец дышит. Без хрипов, глубоко, спокойно. А когда мы добрались до огня, уже спала, свернувшись у него на руках клубком.

Я недовольно покосилась на этого доверчивого котенка. Зачем ее-то в город тащить?

— Отошлем обоих поутру, — ответил на невысказанный вопрос Дари. — Она с отцом увязалась, думала больше и не увидит, отказать было невозможно. Иртэ с виду тихоня, а упрямее всех троих рыжих мужиков в доме. Я так считаю, Тамил вообще в этой семье самый безвинно пострадавший. Девочка в серьезном вопросе против отца слова не молвит. Он для нее Бог.


— Скажи опять, будто она эту любовь бессовестную закрутила, — сердито буркнул староста, взъерошив бороду. — Одна баба в доме, дел по горло, да и ребенок она сущий…

— А то, — Дари устало кивнул, явно приводя доводы сотый раз, — По весне ей дурно было, так Тамил с ней сиди, с ложки корми, на руках носи: отец велел, строго приказал. А кто отца слезно просил? Глазищами хлопала невинно, чистый младенец…

Да бедный парень бегал от нее пол-лета, по дальним пастбищам прятался. Потом уже и от себя бегать начал, в купцы подался.

— Он ее вдвое старше. — буркнул Римах без особой уверенности. — Думать должен был головой… А с товаром его я послал, пора от лаптей отвыкать. Село стыдодею собирался передать.

— Уважаемый отец, вы вообще на нее когда последний раз внимательно смотрели? — фыркнула я. — Да ваши сыновья небось устали оглоблями махать, женихов от младенца отваживая.

— Теперь это без разницы, отмахались некоторые, — буркнул староста совсем тихо и потерянно. — Пусть за кого хочет идет, я устал от споров, не могу больше. Да и толку… Я дурак, думал, передам дела Тамилу через год-другой, да и поживу тихо.

Рыбку половлю, на внуков порадуюсь. А теперь что — один из лесу не выходит, эдакий, вишь, великий охотник, бобер ему любой бабы краше, другой… Ну зачем ты меня вообще вылечила, а? Жить как, если сам все, своим языком поганым, я один и натворил!

— Нормально жить. — Я без сожаления попрощалась с идеей посещения Дарса в ближайшие дни. Агрис куда интереснее, да и дело для меня там есть. Срочное. — Буди этого ребенка невинного.

Дари тихо хихикнул и, как всегда понимая окружающих без слов, повел конька к телеге. Запрягать. Все равно спать сегодня сможет только непрошибаемый Ермил, хлопающий глазами в полном недоумении. Ужин он давно собрал, а есть никто, вроде, и не думает. Ладно, дядька здоров — уже мать обрадуется. Парень почесал в затылке и этим оригинальным способом занес в голову полезную мысль: надо пойти помочь Дари с лошадьми. Там хоть понятно, что делать и польза от работы видна. К тому же Годей никогда не скупился на простые объяснения, с ним поболтаешь, и все по местам расставится.


Иртэ проснулась легко и, гибко выпрямившись, села, прижавшись к старостиному плечу щекой. Снилось ей что-то хорошее, до сих пор улыбалась.

— Иртэ, к тебе есть один вопрос, — решила я определить все разом. — Отец согласен выдать тебя за любого, кого ты выберешь. Ты выбрала уже или мы тут столько времени дурью маемся зазря?

— За Тамила, — спокойно улыбнулась маленькая мадонна. — Па, ты действительно больше не возражаешь?

Смотреть на старосту в этот момент было и смешно, и поучительно. По его обычно сдержанному на мимику, временами чуть хмуроватому лицу, сейчас стоило бы обучать самых бездарных балаганных комедиантов. Первым номером он показал немое изумление с падающей челюстью и картинным жестом «люди добрые, да как же это?.

Потом был монолог карася — ни звука, зато глаза из орбит ползут, как при всплытии с глубины.

Остальные картины фарса я досматривала из положения лежа, согнувшись от хохота и часто смахивая слезы, чтобы не пропустить ничего — растерянность, недоумение, детская обида, поиск поддержки, осознание, самобичевание в грубой форме и комичное отчаяние: «ну хватит тут ржать, бессовестные». Бессовестных было к концу уже двое, Дари присоединился почти сразу. Ермил прибежал чуть позже и, добросердечно пожалев дядю, всунул ему в руки кружку с травяным отваром.

Пока староста пил, Иртэ смотрела на нас почти с отчаянием, все еще не смея поверить, что сказанное — сказано, и отец не рассержен. Годей оказался очередной раз прав. Для старосты она была маленькой девочкой, сама же возражать ему не смела ни в чем. Рта открыть не решалась: он мудрый, добрый, родной. Он все делает правильно. Всегда. Оттого бедняге в голову не приходило, что ее любовь к Тамилу, очевидная для всего села, не замечена отцом. Предположить, что свадьба может оказаться под строгим запретом, тоже было немыслимо. Когда так и произошло, послушная дочь снова молчала, не смея расстроить грозного родителя. Опять надеялась, что он, такой мудрый, и сам в конце концов поймет. Если бы он хоть раз спросил ее прямо!


Меня подмывало задать еще один вопрос, я не смогла удержаться.

— Послушай, идеальный ребенок, а если бы папа отдал тебя за другого парня? Так и пошла бы, молча, послушно? Или Тамила бы женил…

Она грустно глянула куда-то мне в коленки и отвернулась. Ну вот, теперь и я во всем виноватой себя кляла. Можно подумать, я каменная и смогу смотреть спокойно, если девушка снова плакать начнет. Откуда такие фарфоровые недотроги в этом селе?

Оттуда… я буквально увидела вокруг Иртэ трех рыжих мужиков с медвежьими повадками, зверски рыкающих на любого обидчика маленькой мадонны. Тихие слезы хрупкой девочки не каждый выдержит, особенно здоровый удалец, способный заслонить сестру или дочь от любой напасти. Наверное, даже комары облетали ее усерднее, чем меня. И жила она тихо и счастливо, бойкая, веселая, уверенная в себе и в доброте окружающего мира. Только от одного не смогли заслонить ее в семье старосты. От ею же невольно вызванного разлада меж трех медведей…

Иртэ посидела несколько минут, глядя в темноту. И зачем я заставила ее выбирать, кто всех дороже? Невозможный это вопрос, жестокий и неправильный. Может, заплачет и отмолчится? Нет. Обернулась, посмотрела на отца неожиданно прямо, обреченно и совсем без надежды. Даже чуть отстранилась.

— Я без него жить не буду.

Приплыли, как любил говорить мой давний знакомый.

Римах всплеснул руками и вцепился в многострадальную бороду. Дари тяжело вздохнул, он, похоже, как всегда знал ответ заранее. Я подобрала шаль, укутала эту сельскую драгоценность и повела к телеге. Ну вот, теперь плачет. И опять тихо, чтоб никого не расстроить.

Странный мир.

Я уже могу или научусь вскоре менять в нем многое — погоду, течение рек, рост леса и жизнь людей. Но в то же время от меня ничего не зависит. Словно все робкие человечьи планы тщательно правятся кем-то сверху, более умным и добрым.

Ну что ж, спасибо ему. Разве думала я встретить в Карне таких жителей?

Смотреть на Дарс и прежде не хотелось. Туда я еще попаду. А вот увидеть загадочного рыжего жениха, переупрямившего наконец старосту, да на своих ногах, да рядом с невестой… Хороший будет день. Настоящий подарок, никак мною не заслуженный.



<< предыдущая страница   следующая страница >>