litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 3



Н.Г. Дружинкина




Театральные работы В.М.Васнецова и В.Д.Поленова в 1880-х гг.


Оглавление:


1.Введение.


2.Глава 1.

Творчество В.Д. Поленова и В.М. Васнецова в истории русского театрально-декорационного искусства 1880-х гг.


3.Глава 2.

Оформление В.Д.Поленовым и В.М. Васнецовым спектаклей частной оперы С.И. Мамонтова в 1880-х гг.

4. Заключение.


Введение.


Данная тема: «Театральные работы В.М. Васнецова и В.Д. Поленова в 1880-х гг.» посвящена выявлению специфики театрально-декорационной деятельности художника на примере оформления спектаклей частной оперы С.И. Мамонтова в общем контексте развития русского искусства конца 19   начала 20 века. Для раскрытия данной темы необходим комплексный подход к исследованию процессов, происходивших в разных видах искусства в 1880-х гг., изучение особенностей проявления театрально-декорационного творчества художников, в частности В.М. Васнецова и В.Д. Поленова в Частной опере С.И. Мамонтова. На примере нескольких театральных постановок, оформленных художниками, анализируются стилистические искания передвижничества, предмодерна, модерна, выясняются общие закономерности построения сценического пространства, а также деталей его насыщения, элементов всех его составных частей – от объемно-планировочного решения до структуры декоративных деталей архитектурного оформления и характера предметной среды. Выясняется значение живописных пленэрных исканий в этюдах, пейзажах Поленова, эпических полотнах Васнецова, классицизма и реализма на развитие театрально-декорационного искусства, подходов в оформлении сцены.

В аспекте указанной темы особое значение приобретают работы по истории передвижничества Гомберг-Вержбинской1, Я.О.Минченкова2, Ф.С.Мальцевой3, А.Новицкого4 и др5.


Для раскрытия данной темы пришлось обратиться к исследованиям и трудам в области архитектуры Е.А. Борисовой, Т.Л.Каждан, Г.Ю.Стернина1, В.В.Кириллова2, Е.И. Кириченко3, Т.А.Славиной4, Д.В.Сарабьянова5 и др.

Как справедливо писала Т.А.Славина: «Образный язык Ар Нуво или Сецессионизма останавливал внимание необычностью. Эмоциональная реакция достигалась несоответствием новой формы априорному опыту. Вместо привычной (прогнозируемой) формы наблюдалось ее отсутствие (например, не было венчающего фасадную плоскость карниза); будоражили «неузнаваемость» формы (например, круглая конфигурация дверного проема или кривизна извечно плоского оконного стекла) и сюжеты декоративных мотивов, ранее в архитектуре не применявшихся. Если позволительно употребить литературоведческие термины, новый архитектурный язык изобиловал «метафорами», «гиперболами», «эллипсисами»; их использование, несомненно, составляло особый метод, и его открытие оказало большое влияние на последующее развитие архитектурной формы. Особенно контрастно новый язык архитектуры зазвучал в петербургском контексте, классичность которого изначально соотносилась с покоем, гармонией, ясностью, порядком, выражаемыми средствами симметрии, геометрической чистоты, уравновешенных пропорций. Однако эмоциональное напряжение, вызываемое свободой формы, при повышении ее «оригинальности» грозило перейти дозволенный предел, за которым могли начаться отрицательные реакции»1.

В.С.Горюнов и М.П.Тубли указывают на зреющее противоречие в позднем модерне между конструкцией и орнаментом в архитектуре и прикладных видах искусства.2

В модерне заметна тенденция «обнажить» конструкцию, но не находя ей эстетического истолкования и оправданности на тот период мастер Ар Нуво декорирует ее.

Как пишет Ю.Демиденко: «Претензии на всеобщность и всеохватность привели не столько к комплексному дизайну, сколько к тиражированию внешних примет стиля, к бесконечному повтору декоративных волнистых линий, болотных цветов и «обморочной» колористической гаммы. В чистом виде интерьер модерна попросту не привился: старый мир, представленный эклектичными предметами обстановки, был, несомненно, надежнее, а уже угадывающийся новый — как минимум, разумнее. По времени существования он вполне может быть назван стилем-однодневкой: только в 1900-е годы он дал наконец немногие по-настоящему совершенные образцы и тут же начал тесниться авангардными, левыми направлениями. Это, конечно, в первую очередь относится к изобразительным искусствам, в области прикладного творчества реализация новых идей оказалась много сложнее, и именно оно обеспечило модерну довольно длительное существование. Двойственная природа стиля модерн, возникшего изначально как стиль воображаемый и припоминаемый и постоянно взывавшего к воображению или к воспоминаниям, сделала его удобным объектом для исторической ностальгии»3.


Многие исследователи подчеркивают декоративистские устремления нового стиля, оперирующего методом декоративистской интерпретации архитектурных форм. Действительно, классицистическая ясность, упорядоченность организации и соподчинение частей и целого, основанного на симметрии   все ставилось под сомнение и «разумно» исключалось. Тон развитию разных видов изобразительных искусств задавали архитектура и декоративно-прикладные искусства.

Этот период отличался разнообразием и разноплановостью творческих поисков, охватывая все виды изобразительного искусства, в частности, театрально-декоративной живописи, пейзажной живописи и графики. Именно поэтому с конца 1890-х гг. по начало 1910-х гг. в России появилось большое количество художественных объединений, которые, в свою очередь, вели бурную общественную жизнь и выставочную деятельность – «Мир искусства», «Союз русских художников»1, «Московское товарищество художников», чуть позднее – «Голубая роза».

Многое изменилось в художественной среде, открытие нового стиля в живописи повлияло на живописную манеру письма передвижников Васнецова и Поленова. Вхождение импрессионизма, затем – символизма, а потом – модерна привело и В.Д.Поленова к изменениям в характере живописной манеры, композиции картин. Вследствие влияния модерна художники прибегают к новым живописным поискам: наряду с масляными красками активно применяют темперные и клеевые краски, гуашь и акварель в миниатюрной технике живописи. В графике активно использовался уголь. Сангина, пастель и карандашный рисунок проявили себя самостоятельным видом искусства.

Так же удивительные процессы происходили и в русском театре рубежа 19 – 20 веков. Интерес к театру в культурном обществе резко возрос, чему способствовала отмена монополии Императорских театров, которая повлекла за собой появление новых театров, а затем и возрождение театра по всей России. Пониманию специфики работы художника в театре помогает ряд изданий2.


В обстановке кризиса, усталости и разочарования в культурном обществе – театр виделся наиболее чутким способом отражения «запросов времени»1, чем и привлекал внимание передовых творческих сил, которые, в свою очередь, видели выход своих идей через призму театра. Формируя собой новый культурный пласт – преобразователей театра: режиссеров, драматургов, актеров, декораторов и музыкантов. Все это вылилось в появление нового Московского Художественного театра, деятельности Частной оперы С.Мамонтова, а позднее и Дягилевских «Русских сезонов». В русском театре возникали поистине гиганты театрального искусства: Ермолова, Шаляпин, Савина, Комиссаржевская. Ленский и Станиславский, Фокин, Павлова, Рубинштейн – блиставшие на международном уровне.

Интенсивно развивающийся театральный мир, не мог остаться без внимания передовых художественных сил, таких как В. Поленов, К. Коровин, М. Врубель, А. Васнецов, В. Сомов, И. Левитан, В. Серов и др. Они работают в Мамонтовской опере, предваряя расцвет творчества нового поколения художников театра. М.Бакст, Н.Рерих, М. Добужинский во главе с А. Бенуа «овладевают театрами и все настойчивей утверждаются на сцене»2. В. Поленов становится одним из крупнейших театральных художников начала 20 века. Работа станковистов в театре не могла не отразиться на творчестве художников. И не случайно исследователями3 отмечается появление и бурное развитие такого жанра, как театральный портрет, что с приходом в театр талантливых художников развиваются как станковая живопись, так и печатная графика.

Безусловно, для раскрытия данной темы: «Театральные работы В.М. Васнецова и В.Д. Поленова в 1880-х гг.» потребовалось также обратиться к анализу общих трудов по теории и истории искусств Е.А. Борисовой., Г.Ю. Стернина «Русский модерн» (М.,1990), «Художественная жизнь России 1900-1910-хгодов» (М.,1988.), В.С. Турчина «По лабиринтам авангарда» (М.,1993), Д.В. Сарабьянова «Стиль модерн. Истоки. История. проблемы.» (М.,1989), «Русская живопись конца 1900-начала 1910-х годов.» (М.,1971); критике – Р.С. Кауфман «Русская и советская художественная критика с середины 19 века до 1941 года» (М.,1978), статьи В.В. Стасова1 и истории театра2, особенностям сценической деятельности и театрального оформления спектаклей3.


Безусловно, творчество В.М. Васнецова и В.Д. Поленова4 неотделимо от его времени. В книге Ф.Я. Сыркиной и Васнецову, и Поленову посвящены отдельные главы5. Рядом с ними, взаимно обогащая друг друга, работали такие талантливые мастера, как М.Врубель и В.Серов, К.Сомов и К.Коровин и др. Создавались оригинальные концепции пространства, новые представления о цвете, о возможностях композиции и фактуры – все это расширяло традиционные представления об искусстве. Многое художники почерпнули благодаря работе в театре.

Как справедливо писала Е.М. Костина: «Первый решительный шаг, нарушивший традиционные штампы, сделала Московская частная опера, основанная и возглавленная С.И. Мамонтовым в 1885 г., когда группа художников, объединившаяся вокруг Мамонтова в Абрамцеве еще в конце 70-х годов 19 в., обратилась к внестанковым видам искусства, в первую очередь прикладным. Тогда же под руководством Мамонтова возникли домашние любительские спектакли (сперва драматические, потом оперные), оформленные В.Д.Поленовым, В.М.Васнецовым, М.А.Врубелем, В.А.Серовым, К.А.Коровиным и другими художниками, являвшимися не только авторами и исполнителями декораций, но часто и актерами, непосредственно ощутившими роль и значение среды, ими же созданной»1. Изменилась изобразительная и содержательная концепция оформления спектакля. Мамонтовцы стали сочетать приемы импрессионизма с традициями народного творчества, делая упор на классических произведениях М.П.Мусоргского, Н.А.Римского-Корсакова, А.С.Даргомыжского.

«Строился новый русский театр с новыми требованиями исторической правды и художественности постановки. Поленов вместе с Мамонтовым был одним из зачинателей нового дела»2. Как справедливо писала Е. Грошева: «как Шаляпин, перейдя в Большой театр, развернулся во всю ширь, благодаря богатым, в первую очередь, музыкальным ресурсам казенной сцены, так и художники получили здесь полную возможность для реализации своих замыслов. Они обретают почти бесконтрольную свободу в художественном оформлении спектаклей, даже становятся «едва ли не основной движущей силой» каждой постановки….»3. Это прежде всего относится к Васнецову и Поленову.


Именно в мамонтовском театре по словам В.П. Россихиной: «…была практически решена проблема музыкально-сценического ансамбля, синтетически-образного воплощения художественного замысла. И художники-декораторы, и режиссеры, а порой и дирижеры в мамонтовском театре становились истинными сотворцами оперного спектакля как законченного, целостного музыкально-театрального представления»1. Автор неоднократно подчеркивает уникальное синтетическое взаимодействие разных видов искусств на сцене частной оперы Мамонтова, особенно тот эффект слияния живописи и музыки.

В книге В.П. Россихиной «Оперный театр С. Мамонтова» отдельная глава посвящена «Художникам-декораторам», которые совершили своеобразную «революцию», отойдя от шаблонного мышления в оформлении спектакля из имевшихся «про запас» реквизитов и перейдя к творческому перевоплощению темы и идеи в цвете, в живописи декораций, в универсальности костюмов, раскрывающих индивидуальные особенности персонажа в общем хоре режиссуры пьесы.

Синтетическое содружество разных видов искусств было необычайно плодотворно. «Недаром для выражения характера мелодического построения музыканты употребляют слова «линия», «рисунок», заимствованные из изобразительного искусства, и недаром живописное понятие звуковой окраски, тембра. В свою очередь, художники говорят о гармонии красок и певучести линий в картине,   справедливо писал Е.А.Акулов,   И у музыкантов, и у художников рисунок является главным средством выражения мысли, а колорит – хотя и важнейшим, но все же производным от рисунка средством, призванным разъяснять, уточнять, углублять характер рисунка. Правда, у музыкантов есть еще гармония и полифония для придания необходимой глубины и усиления выразительности линии, но и у художников известной аналогий этим приемам может служить наличие линейной и воздушной перспективы.»2. Понимание специфики воздействия и приемов разных видов искусств позволяет уяснить особенности их синтетического взаимодействия.


Джон Э. Боулт в свою очередь рассматривает деятельность частной оперы Мамонтова в рамках «русского стиля», фольклорной традиции: «Неудивительно, что и Тенишева и мамонтов вносили в деятельность своей антрепризы собственное понимание крестьянской культуры, соединяя его с традициями профессионального, «высокого» театра, и создали некую амальгаму – принцип, позднее получивший развитие в последующих таких дягилевских постановках, как «Весна священная», «Золотой петушок», «Полуночное солнце» и «Русские сказки». Панно, костюмы и декорации, заказываемые ими, могли быть расписаны сказочными птицами или пшеничными колосьями, но они были исполнены живописцами, знакомыми с идеями стиля модерн, которые могли использовать для своих сюжетов образы деревенских девушек, чудищ и ведьм, но которые в своем творчестве опирались не на привычные для доброжелательной деревенской толпы или нетребовательной городской бедноты приемы, а на механическую аппаратуру, менявшую декорации, опускавшую занавес и варьировавшую освещение. И, наконец, самое важное – аудитория мамонтовской оперы и тенишевского театра состояла из студентов, критиков, литераторов и профессиональных художников, для которых спектакль был не грубым развлечением, а скорее эстетическим переживанием»1.

Важными являются труды, посвященные истории театра, которые вводят в общий круг вопросов, связанных с эволюций видов и жанров искусства, участвующих в постановке спектакля, театра, свидетельствуют об изменениях актерского репертуара, характере воплощаемых на сцене образов2. Особое значение имеет защищенная Э.В. Пастон диссертация на тему: «Художники в театральной деятельности Абрамцевского кружка (конец 70-х – начало 80-х гг. XIX века): К вопросу о формировании эстетической направленности и творческих принципов кружка»3. Автор рассматривает театрально-декорационные работы художников мамонтовского театра, подробно останавливаясь на творчестве Васнецова и Поленова, эволюции художественно постановочных принципов мастеров, взаимовлиянии их друг на друга, а также живописной и театральной практики, подводя итог значению мамонтовской оперы в развитии театрально-декорационнного искусства. Мамонтову и абрамцевскому кружку посвятили свои труды Копшицер, Киселева, Давыдова и др.1 Авторы считают, что задачей Мамонтова в театре стало воспитание глаза зрителя к восприятию красоты. При этом просветительская миссия театра превозносилась превыше всего. Мамонтовцы проделали путь от «живых картин» любительской сцены – к эстетике профессионального театра, вобравшего идеи художественного синтеза искусств: музыки, живописи, исполнительского мастерства. Огромная роль в этом процессе принадлежала художникам. «От реализма 70-х годов они идут к новой образности, к поэтической метафоре, к стилизации, к новому выражению живописной сценической формы»2. Особое значение стали иметь колорит русской природы, архитектоника архитектурной формы допетровской Руси, сказочность и былинность. Как справедливо писала М.В. Давыдова: «В декорационном искусстве Мамонтовской оперы прослеживаются две стадии стилистического развития. Первая из них связана со сценическим творчеством В. Васнецова и В. Поленова. Оба художника пришли в театр от станковой живописи…. Сценические картины Васнецова и Поленова существенно отличались от театральных работ их предшественников. Разница была не только в том, что масштаб дарования и Поленова, и особенно Васнецова, значительно превосходил скромные возможности Шишкова, Бочарова, Исакова. Качественно иной была стилистика их сценической живописи. В пластической форме они искали уже не только непосредственного сходства с натурой, но и красоту, и эмоциональную выразительность»1. Важно, что в театральных декорациях оба художника обнаруживают свою приверженность к станковизму с сохранением статической картинности, и, более того, Васнецов тяготеет к передвижничеству, а Поленов – и к передвижничеству, и к академизму. Однако они связаны и со стилистикой нарождающегося искусства XX века с его декоративизмом, декоративно-орнаментальными мотивами.


«Некоторые вопросы развития театрально-декорационного искусства начала 20 века» на примере наследия петербургских мастеров рассматривает в своей книге Р.И.Власова: «Русское театрально-декорационное искусство начала 20 века»2. Учитывая специфику темы ценными представляются издания по истории костюма3.

Безусловно, огромное значение для понимания склада дарования художников служат его дневниковые записи, автобиографические материалы, представленные в издании: «Е.В.Сахарова Василий Дмитриевич Поленов Письма, дневники, воспоминания»4, мемуарная литература5, монографии о мастерах6. Непосредственно рассмотрению театральных костюмов и декораций к спектаклям, выполненным Васнецовым и Поленовым посвящены издания: «Хроника нашего художественного кружка (Спектакли театра С.И.Мамонтова в Абрамцеве и Москве в 1878 -1893 гг. Костюмы и декорации В.Поленова, И.Репина, В.Васнецова и др.) (М., 1894).

Таким образом, в отечественной историографии данная тема представлена достаточно полно. Однако данная работа является попыткой ее самостоятельного рассмотрения.


Глава 1.

Творчество В.Д.Поленова и В.М.Васнецова в истории русского театрально-декорационного искусства 1880-х гг.

Театральное искусство России во второй половине XIX века проделало путь от академического романтизма 1860-х гг. к реализму 70-х гг. 24 марта (5 апреля) 1882 года монополия дирекции императорских театров на театральные предприятия в столицах была официально отменена указом Александра III Сенату с предписанием «на будущее время к публичным забавам, зрелищам и увеселениям в столицах применять общие правила, установленные в этом отношении для всех местностей империи». …. Так, еще «Правилами о публичных маскарадах, балах с лотереями и других увеселениях в столицах», изданными в 1854 году, были легализованы процентные отчисления в пользу дирекции казенных театров, при которых все же могли иметь место некоторые частные театральные начинания. На условиях таких отчислений, с течением времени сменившихся твердыми цифрами, в Петербурге даже в пору монополии получили право существовании три эстрадно-опереточных театра: «Заведение искусственных минеральных вод»   так называемые «Минерашки» (до 1876 г.), театр Берга (1869-1876) и Театр-Буфф (1870-1880). А в перечне петербургских предприятий, производивших отчисление в пользу дирекции в 1870-х годах, фигурируют все шантаны («Эльдорадо», «Ливадия», «Шато де флер» и др.) и даже ряд трактиров («Карс», «Вена» и т.д.)…»1. С 1882 г. отменялась «бенефисная система». По Высочайшему указу от 28 декабря 1885 г. заведующим репертуарной частью московских театров назначается А.Н.Островский. Российских зрителей приобщают к достижению европейской сцены. В начале 1882 г. по приглашению дирекции в Петербург приезжает известный трагик Сальвинии, дающий ряд спектаклей в Мариинском театре. В декабре 1882 года в Москве в Большом театре идут организованные дирекцией спектакли французской труппы с участием Коклена. В том же году новый директор казенный театров И.А. Всеволожский поднимает вопрос о приглашении в Россию труппы герцога Мейнингенского. Первые гастроли «мейнингенцев» в 1885 году проходят при ближайшем участии дирекции казенных театров1, под впечатлением от которых Александринский театр предпринял в 1888 г. постановку «Псковитянки» Мея, несмотря на цензурный запрет.27 февраля 1889 г. в Петербурге начались гастроли берлинской оперной труппы, представившей впервые на русской сцене тетралогию Р. Вагнера «Кольцо нибелунга». 9 января 1885 г. постановкой оперы А.С. Даргомыжского «Русалка» (декорации В.М.Васнецова) в Москве открылась Русская частная опера С.И.Мамонтова. М.Чайковский предлагал к постановкам свои пьесы – драмы «Симфония», «Предрассудки», «Елизавета Николаевна» и др., В.Крылов – «Завоеванное счастье», «Шалость», «Сорванец», «Девичий переполох» и др. Своего расцвета Крылов достигает в 1890-х гг., когда получает пост управляющего труппой Александринского театра. Великолепный актерский состав (Давыдов, Варламов, Савина, Стрельская и др.) сообщают альковно-семейным сценам крыловских пьес высокое звучание.


В период деятельности «Могучей кучки» были созданы одни из лучших произведений кружковцев: восточная фантазия «Исламей», симфоническая поэма «Русь» М. Балакирева; Первая симфония А. Бородина; оперы «Вильям Ратклиф» и «Сын мандарина» Ц. Кюи; симфоническая картина «Ночь на Лысой горе», опера «Борис Годунов» М. Мусоргского; Первая и Вторая симфонии, опера «Псковитянка» Н. Римского-Корсакова.

По утверждению Стасова, три важнейшие черты были свойственны музыке новой школы: отсутствие предрассудков и слепой веры, стремление к национальности и стремление к програмности музыки». Композиторы призывали создавать национальную музыку, черпать мелодии из народных песен и обращаться к сюжетам общественной истории.

Значение кружка «Могучая кучка» трудно переоценить. Оно не ограничивается созданными кружковцами произведениями. Это содружество оказало огромное воздействие на дальнейшее развитие русской классической музыки «Могучая кучка» — это пример служения искусству, высоким идеалам, самоотверженного труда и подлинной дружбы, которые увенчались, например, и «Хованщиной», и «Сорочинской ярмаркой», и «Князем Игорем». Творчество М.П.Мусоргского (1839-1881 гг.) и П.И. Чайковского (1840-1893) не могло не оказать своего влияния художественное сознание эпохи.

Как известно, П.И. Чайковский (1840 — 1893) написал целый ряд выдающихся произведений, в которых радостные, жизнеутверждающие темы чередовались; трагедийными, пессимистическими полотнами: «Чародейка», «Евгений Онегин», « Пиковая дама», «Иоланта», «Орлеанская дева», шесть симфоний и др. Тема борьбы человека за счастье — центральная в его творчестве. Композитор обращался к сложным, глубоким творениям Данте, Шекспира, Байрона, Пушкина, Островского. Для раскрытия внутреннего мира человека Чайковский использовал широкий спектр художественных средств, но главным источником его музыкального языка являлась народная песня. Он был гениальным симфонистом, достигшим значительности содержания и доходчивости выражения.


Гений П.И. Чайковского также проявился в эстетике балетного искусства. Его музыка стала основой нового типа балетного спектакля, большого симфонического, классического балета, в котором через многоплановые образы утверждались общечеловеческие чувства и мысли. В балетах «Спящая красавица», «Щелкунчик», «Лебединое озеро», созданных в содружестве с М.И. Петипа (1818— 1910) и Л.И. Ивановым (1834—1901), музыка и танец слились воедино и достигли высочайшей выразительности и технического совершенства. Благодаря музыке П.И. Чайковского русский классический балет к концу XIX в. достиг вершины и продолжил сценическую жизнь как в России, так и за рубежом.

Глубина и правдивость, мелодичность, высокий жизнеутверждающий пафос искусства Чайковского повлиял на эстетику театрального искусства и сценических образов.

Н.А. Римский-Корсаков (1844 — 1908) стал продолжателем традиций М.И. Глинки. Характерно, что из 15 созданных им опер девять написаны на сказочные сюжеты, связанные с миром природы: «Снегурочка», «Ночь перед Рождеством», «Садко» и др. При этом природа выступает не только фоном, на котором разворачиваются события, а является действующим лицом, отзывающимся на радости и печали людей. Римский-Корсаков сумел показать человеческое горе, особенно драму женщины, и создал соответствующие пленительные лирические, одухотворенные образы: Ольга («Псковитянка»), Марфа, Любаша («Царская невеста»), Любава («Садко») и др. Оперной выразительности композитор достигал пением, однако и оркестр нес огромную нагрузку при включении самостоятельных симфонических фрагментов (антракты «Три чуда» в «Сказке о царе Салтане», «Сеча при Керженце» в «Сказании о невидимом граде Китеже», вступление «Океан-море синее» в «Садко»). Важно, что музыка выступала в органическом единстве с живописным оформлением спектакля, усиливая звучание оперы.

В 1880-е гг. работал композитор, пианист и дирижер С.В. Рахманинов (1873—1943). Последователь М.И. Глинки, П.И. Чайковского, А.П. Бородина, М.П. Мусорского и Н.А. Римского-Корсакова, он обогатил мировую музыкальную культуру симфоническими и фортепианными сочинениями, операми и романсами. Лучшие его произведения были созданы в последнее десятилетие XIX — начале XX вв., до эмиграции из России. Это опера «Алеко», симфоническая фантазия «Утес», Первая симфония, Второй и Третий концерты для фортепиано с оркестром, оперы «Скупой рыцарь» и «Франческа да Римини», Литургия Иоанна Златоуста, «Всенощное бдение» и большое число романсов. Правдивость, искренность и эмоциональная насыщенность — отличительные черты искусства Рахманинова. Его музыке характерны мелодизм, широта и свобода дыхания (идущие от русской песенности и особенностей знаменного распева), они органически сочетаются с энергичной ритмикой. Тема Родины воплотилась в наиболее значительных произведениях композитора, особенно во Втором и Третьем концертах для фортепиано с оркестром.


Стремление создать в музыке свои формы знаковой системы (цвет, звук), найти пути к новому существованию, взаимодействию и синтезу искусств характерно для выдающегося русского композитора А.Н. Скрябина (1871—1915). В 1900-е гг. оформилась его философская концепция (Первая симфония). От идеи обновления мира посредством искусства он перешел к замыслу, объединяющему все виды искусства («Мистерия»). Его симфонические поэмы («Поэма экстаза», «Прометей») получают законченное художественное выражение: расширяется состав оркестра, вводятся колокол, хор без слов и партия света. Глубокая индивидуальность, яркая эмоциональность, хрупкость и утонченность музыкального письма позволили Скрябину воплотить образы времени, свидетельствуя об эпохе расцвета русской культуры.

Действительно, русское искусство добилось блестящих результатов во всех областях творческой деятельности: живописи, графике, музыке, театре и т.д.

Устраивались «домашние спектакли» различных кружков, обществ, собраний. Семейные вечера дали начало формированию частной драматической сцены. Например, в 1850-х гг. в Москве известность получил «Красноворотский» кружок, игравший в доме любителя Н.И. Давыдова у Красных ворот пьесы иностранных классиков, отклоненные цензурой и не входящие в репертуар Малого театра. Также в Москве действовали «Московский», «Артистический» кружки. Последний основали А. Островский и Н.Рубинштейн. Он существовал около двадцати лет. Именно здесь впервые сыграли «Генриха IV».

В Петербурге также открываются частные «клубные театры», которые открывают дорогу на большую сцену выдающимся актерам (М.Г. Савиной и др.). Так под руководством А.Ф. Федотова «Народный театр» устраивается в 1872 году на Московской Политехнической выставке, архитектор Гартман сооружает для него специального здание на Варварской площади. Это была попытка сделать общедоступный демократический театр, свободный от догм и цензуры.

В 1880 году по инициативе ученицы Малого театра Анны Алексеевны Бренко в Москве фактически создается первый постоянный частный театр. Она добивается разрешения на постановку спектаклей, которые она показывает в пассаже Солодовникова на Кузнецком мосту, а затем в специальный театр на Тверской, построенный архитектором Чигаровым. Театра стал называться «Пушкинским». Она привлекла к работе в театре лучшие актерские силы: П.А. Стрепетову, А.Я. Гламу-Мещерскую, Ф.П. Горева, В.П. Далматова, М.Т. Иванова-Козельского, В.Н. Андреева-Бурлака, А.И. Сумбатова-Южина и др. 30 апреля 1882 г. в «Пушкинский театр» Бренко блестяще поставил впервые комедию Островского «Свои люди – сочтемся». Однако театр Бренко, также как и частный театр драматической актрисы Елизаветы Николаевны Горевой не выдерживает конкуренции, несмотря на то, что ей удалось собрать прекрасную труппу (Н.П. Рощина-Инсарова, М.М. Петипа, Н.Н. Синельникова, А. А.Немирову-Ральф и др.) и пышно и богато обставлять сцену (благодаря капиталовложениям купчихи Карпенко). Горева в 1889-1890 гг. пыталась создать три театра: оперный и два драматических (в клубе «Немецкого собрания и в Камергерском переулке, где ныне помещается МХАТ), но финансовые вопросы не позволили этого.


Присяжному поверенному Федору Адамовичу Коршу повезло больше. В 1882 г. он организовал свой драматический театр в Газетном переулке в Москве, в историческом особняке Римского-Корсакова, а затем с 1888 г. в Богословском переулке, в специальном театральном помещении (где ныне Филиал МХАТ), который просуществовал до революции 1917 г. в его театре работают актеры бывшего «Пушкинского театра», а также В.Н. Давыдов, Л.М. Леонидов, А.А. Остужев и др.

Таким образом, первые частные театры не противопоставляли себя творческой практике государственной сцены и способствовали всплеску творческой активности, открытию новых талантов, привлечению к искусству широких масс. В этом процессе особое место принадлежит Мамонтовскому кружку, который создавался постепенно с 1878 г. в подмосковном Абрамцеве.

Общеизвестно, что Абрамцевский кружок сложился в середине 1870-х в подмосковном Абрамцеве -усадьбе С.И. Мамонтова, известного русского предпринимателя, мецената и художественно одаренного человека и объединил выдающихся деятелей искусства. В духовной атмосфере Абрамцева появился новый тип художника, развивавшего в себе артистический универсализм.

Начало возникновения абрамцевского союза относится ко времени, когда Мамонтов и его жена Е.Г. Мамонтова, сначала в период своих итальянских поездок (1872-1873), а затем у себя, в новоприобретенном Абрамцеве (куплено в 1870), сближаются с художественной средой и превращают свой загородный дом в особый род артистической колонии. На разных этапах истории кружка с ним были связаны М.М. Антокольский, В.Д. Поленов. В.М. Васнецов, И.Е. Репин. М.А. Врубель, В.А. Серов. М.В. Нестеров, Е.Д. Поленова и др.

Абрамцевский кружок никогда не имел ни своего устава, ни словесно сформулированной программы. Красота пользы и польза красоты - такими связанными друг с другом понятиями можно определить ту «домашнюю» эстетику, которая стихийно складывалась в семейной атмосфере усадьбы, выявляясь и в практических делах, и в художественных взглядах членов содружества. Эти эстетические убеждения объективно оказались тем связующим звеном между «утилитаристскими» теориями русской художественной мысли 1860-х и жизнестроительными концепциями символистов.


Своим желанием отстаивать жизненную связь между красотой и пользой кружок включался в распространенное художественное движение эпохи как в России, так и на Западе. Своеобразие творческой ориентации мамонтовского сообщества заключалось в том, что соединение пользы и красоты представлялось членам кружка не только задачей, не только серьезным общественным долгом художественной интеллигенции, но и живой поэтической традицией, стойким органическим свойством крестьянского искусства, воплощающим в себе черты народного идеала.

Деятельность абрамцевской колонии обозначила в художественном развитии России последней четверти Х1Х в. совершенно особые грани.

Отношение к искусству как к самостоятельной, духовно преобразующей силе нередко сопровождалось в России, особенно ближе к рубежу XIX и XX вв., растущей художнической оппозицией, эстетическим недоверием к связи между глубинным внутренним смыслом человеческого бытия и явлениями окружающей действительности. Рожденный естественным неприятием прозаических буржуазных будней, этот душевный разлад часто вел к утрате непосредственного поэтического видения жизни. Вся деятельность абрамцевского кружка решительно противостояла этим художественным рефлексиям. Они ориентировались и на «эстетику жизни», и на «эстетику искусства», не забывая о культе духовных интересов, определявших жизнь бывших владетелей абрамцевской усадьбы - семьи Аксаковых. В творчестве, в красоте видел мамонтовский кружок прежде всего животворное начало действительности и лучший способ сохранения «бытийной» ориентации культуры.

Желание опереться на почву национальных культурных традиций стало вдохновляющим творческим импульсом художественной колонии. Непосредственно сказалось оно и на конкретном содержании создаваемых произведений архитектуры, живописи и пластики. С этим же был связан постоянный и глубокий профессиональный интерес абрамцевских изысканий.

Следуя своим представлениям о необходимом участии искусства в повседневной жизни, члены кружка высоко ценили декоративно-прикладные виды творчества. Продукция абрамцевских художественно-ремесленных мастерских (столярно-резнической, руководимой Поленовой, и керамической, где ведущее место на протяжении 1890-х занимали майоликовые изделия Врубеля) неоднократно экспонировалась на художественных выставках рядом с живописью, скульптурой и графикой символистского характера. Утверждая принципы модерна в оформлении и убранстве жилых интерьеров, эти изделия населяли бытовую среду таинственными и загадочными существами, пришедшими из народной поэтической фантазии.


Деятельность художников в Абрамцеве и отразила путь русского искусства от передвижничества к модерну. Особое значение в жизни кружка Мамонтова занимал театр.

Первой постановкой на сцене мамонтовского дома стала трагедия А.Н. Майкова «Два мира» (декабрь 1879). За ней последовали другие домашние спектакли, такие как: «Иосиф» (декабрь 1880 г.) и «Каморра» (июнь 1881 г.) по пьесам самого С.И. Мамонтова. Далее поставили «Снегурочку» А.Н. Островского (января 1882 г.), «Камоэнс» В.А. Жуковского (август 1882 г.) и др.

«Описывая домашние мамонтовские спектакли, исследователи обычно отмечают их важную роль на пути к синтетическому характеру театрального зрелища, к новому пониманию задач и возможностей пластических искусств. В самом желе, обретаемый здесь опыт театрально-декорационной работы позволил значительно обогатить русскую художественную культуру второй половины XIX в. интересными образцами живописного оформления спектаклей. В истории русской сценографии они очень быстро завоевали себе серьезное место. Наиболее часто упоминаемый в связи с этим пример – декорации и костюмы Виктора Васнецова к «Снегурочке»»1.

Практиковались «живые картины», пантомимы, различные версии драматургической организации пространственно-пластического зрелища.

Именно этот путь «избрали члены мамонтовского кружка, когда в канун 1878 г. поставили несколько живых картин. Некоторые из них – «Демон и Тамара», «Русалка», «Апофеоз искусств»   были перед этим показаны в Париже, в боголюбовском Обществе. Автор постановок – Поленов. Другие – «Жнецы» и «Юдифь и Олоферн», были подготовлены А.В. Праховым специально для новогоднего вечера в доме Мамонтова. Через год посетители мамонтовского дома вновь оказались зрителями живых картин. Устроители повторили «Русалку», а также поставили две новые живые картины – «Сказка» и «Вальпургиева ночь»»2. Комическое соседствовало с фантастическим, сказочным, романтическим.


« В 1879 г. поселяется в Абрамцеве (точнее говоря в трех верстах от него – в Ахтырке) Виктор Васнецов и успевает еще принять участие в живых картинах мамонтовского кружка (Мефистофель в «Вальпургиевой ночи»). Вскоре он создает одно за другим два живописных произведения, открывших былинно-сказочный период его творческой биографии – «После побоища Игоря Святославича с половцами» (1880) и «Аленушка» (1881). Давно уже стали трюизмом указания на то, что в картинах 1880-х годов выявился растущий интерес художника к народным представлениям о красоте, к образам литературного фольклора, к поэтике крестьянского творчества»3.

Васнецов часто апеллировал к образно-семантической метафорике «Слова о полку Игореве».

«Другой завсегдатай абрамцевского кружка, В.Д. Поленов в 1887 г. завершает долголетнюю работу над монументальной картиной «Христос и грешница», картиной, в которой он использовал свои впечатления от поездок в Италию и Палестину. Как и в случае с Васнецовым, замысел ее был внушен литературным источником – на этот раз им оказалась популярная в то время книга Эрнеста Ренана «Жизнь Иисуса»…. картина эта с ее монументальным архитектурным «задником» столь же театрально-постановочна, что и многие другие произведения художников-академистов, претендующие на grand art. Но прообразом этой картины был спектакль уже иного рода. Он не подразумевал хорошо поставленные актерские голоса, «домашний» облик главного героя утихомиривает бушующие вокруг страсти»1.

Гиперболический пафос, демонстративность, театральная поза и являются основными чертами классицизма, связывающими его с барокко, с его гипнотизирующей «зрелищностью» и ослепляющими эффектами, проявившимися в творчестве Поленова (и выродившимися в академизм), в его станковых и театральных работах.

«Антураж изображенной драматической сцены еще настойчивее заставляет вспомнить «абрамцевское» прошлое Поленова. В мамонтовском кружке художник всего брался именно за те живые картины и пьесы, которые должны были вводить зрителя в прекрасные и загадочные далекие миры, будь то определенные исторические эпохи (античность, библейский Восток), или же просто некий плод романтического воображения. Даже в дальних зарубежных странствиях Поленов не забывал о своем деятельном участии в абрамцевских театральных делах»2. Безусловно, решение декорации зависит от специфики театральной постановки, от особенностей сложения образной структуры произведения, от существовавших традиций и проводившихся экспериментов, от репертуарного фона.


Как известно, « В 70-е годы на столичных сценах немного шекспировских пьес; чаще появляются возобновления или премьеры переводов. В Петербурге впервые ставят «Много шума из ничего» (1880), возобновляют дружининского «Короля Лира» (1870) и «Гамлета» в переводе Полевого (1867 и 1875). В Москве премьера пьесы одна – «Зимняя сказка» (1870); в первый раз на русской сцене ставятся дружининский перевод «Короля Ричарда III» (1878) и новый перевод «Ромео и Джульетты», сделанный Н.П. Грековым (1881)»1. Отчасти возвращаются и к репертуару 1860-х гг.

Театр для мамонтовцев стал особым средством выражения своей творческой фантазии, потенций, объединяющий усилия драматурга, режиссера, художника, композитора, актеров. Они словно бы реализовывали разные взгляды на сценическое искусство: как на — «смешанное искусство» (по Р. Вагнеру) и — «отрешенное бытие» с семиотическими (знаковыми), эмоциональными и действенными функциями. (по Г. Шпету). В театре при посредстве игры происходило осуществление «новой реальности». Причем, театр воспринимался как замкнутый мир, концентрированная вселенная.

Через актера воплощался замысел спектакля. Актер включал в действие и придавал театральность всему, что находилось на сцене, преображенной декорацией. Верно схваченная живописная интонация, адекватная сценическому образу, как и линейно-графическая пластика, ритмика придают неповторимость спектаклю2.

Не случайно, «В русском театре 60-70-х годов се более настойчиво возникает проблема стиля в разных ее аспектах: исторически верного стиля; стиля, соответствующего пьесе, общего стиля спектакля. Вопрос о художественной целостности спектакля не решен и не может быть решен в то время, но он уже выдвигается как первостепенный, осознается критикой, драматургами, практиками театра…. Новое приходит на сцену с историческими хрониками Островского, трагедией А. Толстого, пушкинским «Борисом Годуновым», наконец разрешенным к представлению. Театр начинает заниматься историей, археологией, осваивать опыт других искусств; ему предстоит по новому решать и образ эпохи в целом, и ее характерные детали, с особой тщательностью разрабатывать массовые сцены»1.


Театральность — специфическое свойство сцены, специфическая система поведения, особый способ художественного мышления. Театральность придает спектаклю праздничность. Праздник — природа театра. Театральность включает в себя игру, свершающую художественное таинство перехода конкретного человека (актер) в художественный образ (персонаж). Подражание как нетворческое поведение противостоит игре как свободной творческой жизненной стратегии. Игра присуща всем видам искусства, но в театре она вырастает в принцип художественного мироотношения и построения произведения. В театре игра вписывается в условное пространство сцены. Кроме сценической игры в театре идет игровой диалог зрителя со сценой. Игра, происходящая в пространстве сцены, иногда выплескивается в зрительный зал и происходит расширение пространства сцены. Сцена в одних театральных системах — «окно», в других — «зеркало», в третьих — «экран», «киноглаз».

Театр постоянно меняется и спектакль в театре не может быть зафиксирован, как картина в живописи, симфония в музыке, поэма в литературе. Театр — это энергия, выраженная в действии и реализующаяся через слово.

Театр — это сообщение, разворачивающееся в пространстве сцены и протекающее во времени; это семиотическая (знаковая) система. В нем творчество — комбинация знаков и переход от одной системы знаков к другой (перекодирование информации). Знаковая система театрального языка включает в себя как вербальные (звучащая речь), так и невербальные знаки: знаки-индексы (например, гром в сцене бури в спектакле «Король Лир» Шекспира; одновременно это знак-символ, ибо этот знак несет информацию о трагическом положении героя), и иконические знаки (декорации), и знаки-символы. Театр — это информационная полифония, организованная динамика сценических знаков. Зритель получает одновременно шесть-семь сообщений, исходящих от декораций, костюмов, освещения, размещения актеров в пространстве, от их жестов, мимики и речи.

Произведение театрального искусства — спектакль (система «текст — исполнители — публика»). Многокодовость спектакля позволяет одновременно обращаться и к зрителю-знатоку, способному воспринять полный смысл представления благодаря знанию множества его кодов, и к широкому зрителю, способному по-своему понять сценическое действие, владея лишь частью кодов1.


Театр Мамонтова в полной мере отразил сложность и неоднозначность художественно-эстетической ситуации в России.

Русское театрально-декорационное искусство в конце 19 – начале 20 вв. испытывало воздействие происходящих стилевых изменений в архитектуре, искусстве интерьера, живописи, пластике. И здесь индивидуальный опыт каждого художника имел решающие значение для формирование стилистики театральных постановок, будь то Поленов или Васнецов.

«Если же говорить о городском пейзаже, непревзойденным мастером которого был В. Д. Поленов, то тут возникает сразу несколько интереснейших тем. Во-первых, пейзажи Поленова и при его жизни становились событиями в культурной жизни России, ибо необычайно точно передавали не столько детали городского пейзажа, прежде всего московского, сколько настроение. Эти пейзажи - как песня, ремесла, приметы быта - очень русские, настолько русские, что вызывали даже в 70-х гг. XIX в. ощущение некоей тоски и печали по уходящей России. Такую Россию, которая запечатлена на картинах В. Поленова, можно было увидеть и в 70-е гг. XIX в., и в 20-е гг. XX в., но ощущение предстоящей утраты всего этого чудного русского жизнеустройства не покидало зрителей картин Поленова в конце XIX столетия. Это в равной степени относится и к творчеству И. Левитана, еврея по происхождению, но удивительно русского по самоощущению, по восприятию окружающей жизни, по философскому отношению к этой жизни. Глядя сегодня на пейзажи передвижников, понимаешь не только то, какой была природа в их время, но и какой была душа русского человека во второй половине XIX века»1,- справедливо писал Г.Е. Миронов.

Безусловно, передвижники совершили переворот в русском изобразительном искусстве, сформировали приоритетное отношение к национальной тематике, развили живой интерес к жизни народа, фольклорной традиции. По стезе, намеченной передвижниками в 1880-х гг. шло молодое поколение живописцев, сохранявших трепетное отношение ко всему русскому, национальному, родному и до боли знакомому с детских сказок, частушек и колыбельных песен.


Не случайно, Дягилев считал «национализм» - больным вопросом «современного и особенно русского искусства. Многие в нем полагают все наше спасение и пытаются искусственно поддержать его в нас. Но что может быть губительнее для творца, как желание стать национальным, - пишет он – Единственный возможный национализм – это бессознательный национализм крови. И это сокровище редкое и ценнейшее. Сама натура должна быть народной, должна невольно, даже может быть против воли; вечно рефлектировать блеском коренной национальности. Надо выносить в себе народность, быть, так сказать, ее родовитым потомком, с древней, чистой кровью нации. Тогда это имеет цену и цену неизмеримую. Принципиальный же национализм – это маска и неуважение к нации. Вся грубость нашего искусства в частности от этих ложных поисков….»2. С.Дягилев выступал за органичное естество выражения национальной идеи, проявления русского духа. И подобное движение за возрождение национальной культуры определяло поиски эпохи в целом.

Однако в рамках Товарищества к рубежу 1890-1900-х гг. происходили изменения и эта тенденция наметилась уже с 1880-х гг. И не только потому, что непросто складывались взаимоотношения с Академией, но и потому, что реализм как художественное течение уже подталкивали снизу новые - русский импрессионизм, модернизм, декаданс. И если среди декадентов было немало слабых художников, не представлявших серьезной конкуренции блестящим мастерам-передвижникам, то вот приобретший широкую популярность в конце 90-х гг. "Мир искусства" насчитывал в своих рядах художников мирового уровня. Возникают такие группировки, как "Бубновый валет", "Голубая роза", "Ослиный хвост", которые также, несмотря на откровенный эпатаж - и в названиях, и в манере, имели в своих рядах мастеров очень высокого класса.

Это не значит, что реалистическая манера или передвижническая идеология навсегда ушли из русской культуры. Просто уходила эпоха. Эпоха, когда изобразительное искусство было чуть большим в духовной жизни русского общества, чем просто искусство.


В начале века многие передвижники, пережив определенный душевный кризис, либо вернулись в ряды Товарищества (на время уйдя, подобно И. Е. Репину, например, к "мирискусникам"), либо вышли на какие-то новые творческие и философские рубежи своего творчества.

Ярко проявился талант В.И.Сурикова. Так, его "Взятие снежного городка" - бытовая картина нового типа, отличная от жанра социально-критического, отмеченная новой поэтической эпической традицией, которую потом с блеском продолжат Б. Кустодиев, Ф. Малявин, А. Рябушкин, К. Юоон.

Точно так же в определенной мере обозначил будущую традицию в русском стиле монументальной живописи и театральной декорации один из старейших передвижников - В. М. Васнецов. «И в эпических полотнах типа "Богатыри", и в росписи киевского Владимирского собора, и в известной картине "Царь Иван Васильевич Грозный" (1897) он нашел новые решения образных, декоративных, композиционных задач, которые оказали влияние на искусство последующих десятилетий. В "Иване Грозном" мастер отказался от строгой исторической документальности, стремясь выразить дух истории, передать атмосферу эпохи, ту русскость, о которой заговорят в России много позднее»1.

Именно в 70-е гг., благодаря передвижникам, русское изобразительное искусство утверждается в мировом общественном мнении как самобытная школа. После длительного господства на выставках академической школы, мало отличавшейся от аналогичных школ развитых западных стран, вдруг в 70-е гг. (начиная с Венской выставки 1873 г.,) в общественное сознание Запада ворвалась совсем другая живопись, по выражению художественного критика Жюля Кларети, "русская, очень русская"2.

Запад, благодаря картинам И. Репина, К. Савицкого, В. Маковского, В. Максимова открывал для себя "русскую жизнь".

Замечательное свидетельство приводит в своей статье "Зарубежная печать 1870-х гг. об искусстве передвижников" исследователь темы Н. С. Кутейникова. Речь идет об обзоре критика Дюран-ти Парижской выставки 1878 г. Кстати, именно Дюранти ввел в обиход определение "третьяковская школа" применительно к передвижникам. Его слова стоит привести полностью - в качестве заключительного пассажа к этому очерку.


"Это живописцы национального быта и нравов. Ими, вероятно, и образуется русское искусство, важное и значительное. Русские живописцы должны связать свою будущность не с изображением старых бритых римлян (как у г. Семирадского), а густобородых мужиков. Я твердо верую в живописную будущность России"3.

Н. С. Кутейникова приводит еще одну важную оценку творчества передвижников. Она принадлежит критику М. Вашону:

"Национальный характер - вот что особенно поразило нас во время посещения русского отдела"4.

Таким образом, представление за рубежом о русской изобразительной школе как самостоятельном, независимом движении в искусстве, сложилось прежде всего благодаря многолетней деятельности Товарищества.

Передвижники сыграли свою роль, и, подобно "мавру, сделавшему свое дело", могли бы удалиться, оставаясь лишь страницей истории искусства последней четверти, даже второй половины XIX века.

Однако национальная самобытность, стремление органично сочетать сюжетность, идеологичность живописи с высоким живописным мастерством позволили передвижникам продолжить свою жизнь в творчестве мастеров последующих десятилетий.

Являясь важной частью культурной, духовной жизни государства Российского в XIX в., движение передвижников оставило не только ценнейшее художественное наследие, но и огромный пласт иконографического материала, помогающего сегодня в изучении как предыдущих глав "Истории государства Российского", так и прежде всего - самого XIX века. Картины передвижников не прямо иллюстрируют материальную жизнь, быт, национальные типы характеров, культурную среду и т.д. XIX в., они помогают почувствовать ту насыщенность духовной жизни, ту духовную ауру эпохи, которые и определяют в наших ностальгических воспоминаниях о девятнадцатом веке его аромат1.


Безусловно, передвижническая традиция повлияла на развитие театральной декорации, определяя облик сцены, обеспечила определенные возможности и наметила дальнейшие перспективы. Как известно, «В рассматриваемый период в театрально-декорационном искусстве России и европейских стран прочно бытовала традиция пышного обстановочного спектакля. В начале нового столетия русским художникам удалось преодолеть эту устойчивую декорационную тенденцию и создать новый облик зрительного решения спектакля»2. Хотя они и сохраняют в некотором роде кулисность построения пространства сцены, но вводят совершенно неожиданные приемы, превращающее постановку в красочное действо.

Тем не менее, 1880-е годы – это время смены художественного видения, начало перехода к модерну. Как известно, выделяют два периода в искусстве интерьера русского модерна: первый – 1880 – 1900 годы был характерен «усложненностью» и «дробностью» пространства интерьера и декоративным богатством. Для второго периода 1900 – 1910 гг. свойственно «упрощение форм», что нашло свое выражение, в частности, в «графичности» предметов обстановки. Аналогичные процессы наблюдаются и в декораторском искусстве интерьера эпохи модерна, который приобретает здесь особую самодовлеющую функцию. По сути, оно становится и элементом архитектуры интерьера, и самостоятельным видом искусства, наряду с архитектурными деталями – орнаментом, лепкой и т.п. С помощью декораторского искусства выявляется пространственное решение интерьера.

Стиль модерн максимально оперировал игрой светом, цветом, фактурами различных материалов, формами и объемами предметов, насыщающих пространство интерьера, т.е. достижениями различных видов искусств, переходящих друг в друга. В цветовых сочетаниях интерьеров отражались пристрастия времени. Так, если в 1890-х годах блеклые зеленовато-желтые оттенки отражали наиболее модное цветовое сочетание, то в последнее предреволюционное десятилетие наряду с сохранившейся гаммой пастельных тонов, широко распространяется более интенсивная холодная гамма лилового, синего, красного, терракотового цветов и их подчас неожиданных сочетаний в угоду ретроспективистских тенденций.


Особое внимание уделялось цвету мебели и декору деталей интерьера. В интерьере раннего модерна наиболее предпочтительными были светлые породы дерева – береза, клен, груша. К 1910 году вновь стали появляться темные цвета, в особенности в мебели ретроспективных направлений. Получили свое распространение подделки под дорогие породы. Стиль модерн внес разнообразие и в окраску дерева на мебели, а также имитацию инкрустаций, мозаику, роспись прозрачных пленок, воспроизводящих витражи и т.д. Чрезвычайно характерным было также использование керамических и стеклянных вставок, различных металлических накладок. Архитектурному модерну присущи птичьи и звериные символы, мотивы лесных духов, русалок, персонифицированного ветра, распущенных женских волос, женских тел в воде. «Родство архитектуры модерна и поэзии символистов,   пишет Е.Кириченко,   глубже лежащего на поверхности очевидного сходства мотивов. Их связывает типологическая общность, обнаруживаемая в первую очередь в присущей обоим семантической двузначности. Предмет, мотив есть то, что он есть, и одновременно знак иного содержания, всеобщего и вечного. Внешнее и внутреннее, видимое и незримое неразрывны…. Что же касается общности мотивов и проблематики, то она рождается из общности философской и социальной платформы»1.

Модерн ввел в вещь пластическое единство формы и декора, изображая в своих произведениях не только все разнообразие растительного мира, но и все нюансы цвета, росписи по стеклу, инкрустации, разработка новых форм.

Спиралевидные построения отдельных частей здания, использование параболических арок, интеграция вертикальных и горизонтальных поверхностей задают слою пространства, непосредственно примыкающие к ним, скорость движения гораздо большую, чем у остального пространства. Эта различная динамика внешних по отношению к поверхности здания слоев пространства создает разрыв в его плотности. Чем ближе к поверхности стены, тем плотнее пространство, и наоборот. Пространственная неоднородность, столь свойственная миру природы, впервые была введена модерном в арсенал конструктивно-выразительных возможностей зодчества и декоративного искусства, а также театрально-оформительского. Ее роль внутри и снаружи здания различна. Снаружи она проявляется в форме отторжения внешнего пространства, а внутри здания замыкает пространство.


«Для «стиля модерн» главным принципом стала стилизация, но не в смысле интерпретации форм художественных стилей прошедших эпох, как это было в период историзма второй половины 19 века, а в смысле тенденции подчинения всех элементов композиции какому-либо одному, формообразующему началу. Таким началом могло служить все что угодно: исторические и национальные стили, элементы народного и примитивного искусства (Абрамцево, Талашкино), природные формы (флореальное течение), геометрический мотив («Венские Мастерские», Й.Хофман), новые конструкции и свойства новых материалов – стали, стекла, бетона (конструктивное течение).

Как и импрессионизм, стиль модерн в русской живописи приобрел "стертый", невыявленный характер. Главная причина этой неопределенности заключалась в той особой ситуации, которая возникла в конце XIX — начале XX века в результате того, что русское искусство в сжатые сроки проходило разные этапы. Тогда одновременно существовали различные художественные направления. В 90-е годы И.Е. Репин, В.И. Суриков и другие самые значительные мастера передвижничества развивали свои собственные принципы реализма 80-х годов. Их вклад в общую картину русской живописи последнего десятилетия XIX века весьма значителен. Были достаточно сильны традиции жанровой реалистической живописи предшествующих десятилетий. Кроме того, многие живописцы продолжали осваивать импрессионизм (например, К. Коровин) и именно в 90-е годы добились на этом пути серьезных результатов, создав свой национальный вариант этого живописного метода»1.

В каждом случае художники модерна искали целостности, органичности, гармоний ансамблевых решений – изображений и плоскостности, отсюда атектоническая декоративность рельефов и росписей, как бы вырастающих из поверхности стен зданий; орнамента и конструкции – «орнаментализации» конструктивных элементов – стальных каркасов, железных решеток, формы и пространства, интерьера и экстерьера»2.


Разработка плоскости стены декором вела к иному пониманию синтеза искусств. Проблема орнамента, поставленная архитектурой, перекочевала в другие виды искусств и трактовалась в соответствии с совместными открытиями в поисках большого стиля. Как справедливо писал Д.В. Сарабьянов: «Орнамент в большей мере, чем любой другой вид изобразительного творчества, живет условными, а не натуральными формами. Натурализм разрушает орнамент и орнаментальное мышление. Поэтому ясно, что условный, символический образ в модерне принес орнаменту спасение. Фигура, предмет, фрагмент предмета или фигуры превратились в пластический символ, в пластическую метафору. Даже просто линия, комбинация линий, не имеющая за собой какого-либо реального предметного прообраза, но часто составляющая основу орнаментального узора, обрела образный смысл. Линейная комбинация могла создавать впечатление напряжения или расслабленности, подъема или увядания. Эта способность линии также была достигнута сначала в живописи и графике»1, а потом перешла, в частности, в декоративно-прикладное искусство.

Архитектурные формы в декоративном модерне усложнены за счет кривых формообразующих линий в комбинации с арками, заметно предпочтение срезанных либо закругленных углов на фасадах, стремление к широкому синтезу искусств, не отвергая рационализм как основополагающий принцип формирования внутреннего и внешнего пространства сооружения (либо любой пластической формы).

«В искусстве модерна декорация начала отделяться от конструкции и становиться самоцелью. Отсюда безудержная прихотливость орнамента, нарушающего всякую тектонику вещи, на первых стадиях развития искусства модерна и общая атектоничность композиции - на втором. В более глубоком смысле следования «новому стилю» означало стремление к созданию «нового стиля жизни»…- художественного синтеза окружающей человека среды, пространства и времени, в котором он живет, а это воистину задача «Большого стиля». Вот откуда «фанатизм стиля», характерный для человека «поворота столетий». Это объясняет и пристрастие художников модерна к «вечным философским темам» бытия, таинственной, часто мрачной символике, ощущению тайны. Ведь создатели нового декора из стилизованных растительных форм Орта, Ван де Вельде придавали ему не только формальное, но и символическое значение. Этот декор лишь внешне, хотя подчас и очень «натурально», изображает растения, но прежде всего символически преображает самые заурядные конструкции из дерева, железа и бетона, объединяя в единое целое конструкцию, форму и стилизованную поверхность, что и определяет их принципиальную атектоничность, пластицизм. Метод художественной стилизации и вывел искусство модерна в разряд романтического…»1.


Причем, в декорировке предметов ясно видна двуединая природа орнаментальных ритмов и линий: в способности к обобщению, к превращению в знак и формулу и одновременно – необыкновенной изобразительной точности детали. Художник верно находит степень соотношения, характер декора и фона. Создается ритмически организованный рисунок со своими цезурами, с применением нескольких типов условности (контуров, фона), суггестией цвета.

«Применительно к орнаментике модерна, можно, скорее, говорить о структурной символике органического порядка. Она символизирует, а не изображает работу конструкции. Орнамент модерна имеет целью выразить, сделать ощутимой работу конструкции, внутренних сил, материала, их усилия и динамику. В мебели Е.Д. Поленовой, В.М. Васнецова, С.В. Малютина и других, собственно архитектурная форма неотделима от декоративной, рельефная глухая резьба является продолжением тела предмета, напряженные линии декора заставляют почувствовать энергию скрытых в предмете сил. Невыраженность граней, слитность отдельных деталей декора и функциональных элементов создают впечатление изначальной, стихийной подвижности и жизненной энергии, пронизывающей и одухотворяющей архитектурные формы»2.

Приверженность модерна к образам природы и особенно водной стихии, к жутким символам мрака, ночи и разложения, к представлениям об изменчивости всего сущего оказывалось сродни идеям, настроениям и самой поэтике символистов. Модерн стремится восстановить органическую связь личности с природой, что проявилось в широком проникновении «растительных» мотивов в орнаментику архитектурного модерна. Модерн неустанно экспериментировал с формами и материалами, подготавливая эпоху дизайнерского конструирования. В интерьере модерна получили развитие не только новые архитектурные формы, но рациональный принцип формообразования, т.е. принцип взаимозависимости конструктивно-технических и архитектурно-художественных форм.

Один творческий подход в этом плане составил – «рациональное направление», представители которого в вопросах формообразования придавали главное значение конструктивно-функциональной структуре сооружений. Этот подход проявился в различных стилевых направлениях: эклектике, утилитарный «кирпично-керамический» и «национально-романтический» стили, символический и рациональный модерн.


Другой – противоположный – подход характеризовался использованием внешне-стилистически средств в формировании архитектурного образа, что наиболее сильно проявилось в таких ретроспективных стилизациях, как «неоклассицистическое» и «неоренессансное» направления, «неорусский стиль». С рациональным, конструктивистским, функционалистским началами в искусстве и архитектуре русского модерна сосуществовало национально-романтическое, представленное именами Е.Д.Поленовой, С.В. Милютина, Н.К. Рериха, А.Я. Головина и др. Художники-архитекторы изготавливали как уникальные, так и серийные образцы мебели. В соединении с драпировками, керамикой, светильниками того же стилистического направления, они создавали ту своеобразную атмосферу, которая была характерна для наиболее распространенного варианта национально-романтического интерьера русского модерна. Помимо стилизации форм древнерусского и народного искусства, имели место и ретроспективные тенденции. Они выразились в появлении предметов, в которых ощущаются попытки буквального воспроизведения исторических форм. (Хотя «неорусский стиль» и не может быть однозначно причислен к стилю модерн).

Национально-романтические устремления ярко проявились в деятельности мастеров абрамцевского круга.

Вообще, «Основывая свою оперу, Мамонтов опирался на театральный опыт, приобретавшийся им с начала 1870-х годов, когда Абрамцевский кружок художников, писателей и актеров начал ставить пьесы и шарады, часто написанные самим Саввой Ивановичем в Абрамцеве, подмосковном имении Мамонтова. Все это было в традиции викторианских семейных развлечений, с тем только отличием, что «семья» включала в себя множество талантливых художников, способствовавших успеху этих живых картин: Виктора Васнецова, Михаила Врубеля, Исаака Левитана, Ильи Остроухова, Василия Поленова…. Приход к Мамонтову профессиональных живописцев… придал энергию и новизну как труппе, так и пониманию театрального оформления в целом. Мамонтов требовал от своих художников исторической точности, отказа от лишних эффектов и предоставления актеру максимальной свободы движений. В этих условиях Коровин и Поленов помогли осуществить «переворот» в оформлении сцены»1.


По сути Мамонтовская опера подготовила переворот в понимании задач сценического оформления спектакля. На сцене Мамонтова вводились новые технические устройства, которые обеспечивали мобильность театральным декорациям, актеры могли балансировать, парить по воздуху и т.п.

Как известно, «В доме Мамонтова, где все эти художники были приняты как родные, кипела жизнь искусства. Мамонтов был музыкален, в юности учился петь в Италии, был страстным театралом, под влиянием Антокольского занимался скульптурой. Талантливая натура сказывалась во всем, что он делал,   справедливо писала Е. Сахарова,  … В доме Мамонтова зародилось театральное дело. Под новый 1879 год Поленов повторил у мамонтовых живые картины боголюбовских вечеров: «Русалки», «Демон и Тамара», «Апофеоз искусств», а на следующий год поставил трагедию Майкова «Два мира», сам играл заглавную роль Деция, представителя античной культуры, которому противопоставлялась юная христианка Лида. Роль Лиды, близкую ее внутреннему складу, проникновенно исполняла Е.Г. Мамонтова. Эти высокохудожественные спектакли так увлекли и подняли настроение, что за ними в течение многих лет следовали одна за другой замечательные постановки Поленова, Васнецова, а затем Серова, Остроухова, Коровина, Врубеля. Дело, переросшее домашнюю сцену, в 1885 году было перенесено в организованную Мамонтовым Частную Оперу, где публика впервые увидела новый оперный репертуар русских композиторов: Глинки, Даргомыжского, Мусоргского, Римского-Корсакова в исполнении свежих молодых сил, среди которых сформировался могучий талант Шаляпина. Театр Мамонтова опрокидывал обветшалые условности оперных спектаклей. На место затасканной мишурности казенных постановок явилась историческая правда и выдержанность стиля в творчестве лучших мастеров эпохи»1.

За двадцать лет существования мамонтовского кружка на домашней сцене Абрамцева прошло пятнадцать постановок, многие из которых оформлял В.Д. Поленов.

Начиная с 1879 г. постановкой «Два мира» (последний акт драматической поэмы А.Н. Майкова; декорация и музыка В.Д. Поленова), далее – 1880г. была поставлена пьеса С.И. Мамонтова «Иосиф» на библейский сюжет также в декорациях В.Д. Поленова. В 1881 г. появился водевиль С.И. Мамонтова «Каморра» также в художественном исполнении В.Д. Поленова. В 1882 г. кроме «Снегурочки» А.Н. Островского в декорациях В.М. Васнецова на абрамцевской сцене идет третье действие оперы «Гуно» «Фауст» и пьеса с стихах В.А. Жуковского «Камоэнс»   обе в оформлении В.Д. Поленова.


1883 г. принес очередной успех оперной сцене Мамонтова показом его пьесы «Алая роза» по сказке С.Т. Аксакова при творческом союзе двух художников-декораторов В.Д. Поленова и В.М. Васнецова. В 1884 г. вышла опера «Алая роза» на музыку Н.С. Кроткова, либретто С.И. Мамонтова в декорациях С.И. Мамонтова. Через шесть лет публика увидит «Царя Саула» (трагедия С.И. и С.С. Мамонтовых) костюмы к которому исполнит В.Д. Поленов, а декорации – М.А. Врубель. Следующий год принесет очередной успех В.Д. Поленову, который работал над декорациями к комедии С.И. Мамонтова «На Кавказе».

«Сначала он не ставил перед собой никаких задач, кроме воспитательно-этических. «Мы сошлись с мамонтовым в стремлении сюжетами и обстановкой, взятыми из мира истории, сказки, поднять детей от обыденной жизни в область героизма и красоты»,   писал он впоследствии. Художник не мог предвидеть, что в этих домашних спектаклях накопится тот опыт, который позволит ему выдвинуть подлинно новаторские принципы оформления оперных постановок. Меду тем, художественные панно, создававшиеся для Абрамцева, оказались истинными шедеврами декорационной живописи. Например, «Лунная ночь возле парка» или «Сад с видом на Кордову летним вечером», предназначенный для сказки «Аленький цветочек» Аксакова, действие которой кружковцы перенесли в Испанию, переименовав в «Алую розу»,   справедливо писала В.П. Россихина,   Для водевиля «Каморра» из жизни итальянских бродяг, впоследствии положенного на музыку дирижером Е.Д. Эспозито, Поленов написал панораму Неаполя, воспринятую зрителями как подлинное откровение. Декорационные картины художника покоряли безупречным вкусом, великолепной передачей света, воздуха, пространства, перспективы»1.

Наибольшей удачей Поленова в области театрально-декорационного искусства в эпоху 80-х годов считалось оформление пьесы-сказки С.И. Мамонтова «Алая роза», написанной на сюжет народной сказки «Аленький цветочек», перенесенный в атмосферу средневековой Испании. Романтические картины таинственного глухого парка с освещенной лунным светом лестницей, ведущей к замку, и роскошного волшебного зала произвели особенно сильное впечатление на зрителей. «Его (Поленова) декорации к «Алой розе»,   утверждал В.М. Васнецов,   гениальные декорации, говорю это смело…. Надо быть волшебником, чтобы перенести нас в эти сказочные дворцы и сады…»2.


Поленов, в отличие от других художников-декораторов вплавлял реальный жизненный опыт, наблюдения в структуру оформления спектакля. Как пишет Т.В. Юрова: «Наблюдавшееся в декорациях Поленова 80-х годов стремление представить жизнь в романтически преображенном облике в 90-х годах получает вполне определенную направленность, обусловленную общими для всего творчества художника попытками противопоставить «царству тьмы» своей эпохи гармонию первозданной природы и идиллию человеческих отношений – попытками, которые нашли наиболее законченное выражение в цикле «Из жизни Христа». в лучших из написанных им в это время декораций ( к постановке живой картины «Афродита» в зале Благородного собрания в 1894 году, к 1-му действию оперы Глюка «Орфей и Эвридика», осуществленной на сцене Мамонтовской оперы в 1897 году, к опере Н.С. Короткова «Ожерелье», поставленной мамонтовым в 1900 году) встает образ «чистой, благородной и несколько условной Греции» (слова Мамонтова), который отражает ту же мечту Поленова о золотом веке существования человечества, что и евангельские картины. Впечатления художника от его путешествий по Востоку и Греции, несомненно, оставили след в этих эскизах, сделали их убедительно реальными, но сводить эти образы к жизненно достоверным, наблюденным в натуре было бы неверным. В эскизе к «Афродите» Поленов создал картину такой лучезарной страны, страны света и радости, которая впечатляет не столько проявленным здесь художником поэтическим чувством природы, сколько своим идеальным синтетическим характером. Этих элементов идеализации были лишены восточные этюды»1.

На сцене Поленов блистательно проявил свой живописный дар, внес новые измерения в возможности сценических постановок живописными средствами.

Как известно, «В рассматриваемый период в театрально-декорационном искусстве России и европейских стран прочно бытовала традиция пышного обстановочного спектакля. В начале нового столетия русским художникам удалось преодолеть эту устойчивую декорационную тенденцию и создать новый облик зрительного решения спектакля»2. Хотя они и сохраняют в некотором роде кулисность построения пространства сцены, но вводят совершенно неожиданные приемы, превращающее постановку в красочное действо.


В.М. Васнецов и В.Д. Поленов в искусстве оформления сцены в 1880-х гг. стояли «на стыке» преломления стилистических ориентиров: передвижнической традиции с заложенным ею интересом к национальной самобытности и модерном как эстетики и культа красоты и стремлением к экспериментаторству, не считая особенности собственного метода и видения.

Рассмотрим специфику театральных работ В.М. Васнецова и В.Д. Поленова в 1880-х гг.



следующая страница >>