litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 ... 6 7
МИР ТЕСЕН


Дневник затворника

        14 августа 1999 года

       Конечно, хорошо было бы освоить текстовый редактор и печатать бегло, как машинистка, но дальше первого упражнения в «Виртуозе» дело не идет, а уроки Поляковой я не усвоил: ничего не могу разобрать в собственных записях.
       Без этого никто книжки не дождется, спустя много лет обнаружат в архиве тетрадку с рецептами травяных настоев, послабляющих желудок, бестолковые попытки продвинуться в английском языке дальше Present Tenses, и многоточия вместо подробностей моей «личной» жизни.
       Один рецепт надо будет списать из отрывного календаря на 1999 год – «быстрый»  компот из сухофруктов. Другие надо выспросить у Нодара: он рассказывал, какое подспорье для него микроволновая печь.      
       Четвертый и пятый пальцы правой руки пока не адекватны моему размаху написать что-нибудь стоящее: видно, мне прокололи важный нерв, когда брали кровь на анализ, или они онемели от затека после неудачного отлучения от капельницы. Чувствительность остальных трех пальцев не спасает: трудно отмахиваться от навязчивых мыслей, когда, слегка опираясь на кисть при письме, обнаруживаешь, что ладошка отчасти не твоя, как будто в ее ребре кожи немного больше, чем положено.

       Марк только утром сегодня перестал чудить. Стал опять копошиться в старье и грязных тряпках. Три дня он держал меня в напряжении, отвечая невпопад на вопросы, надолго задумываясь над каждым из них, три дня едва волочил ноги, засыпал стоя и сидя, смотрел потухшими глазами на еду, а в довершение всего собрался вдруг на дачу к своему дружку, у черта на куличках, вернулся на ночь глядя, без ключей, и ни за что не мог вспомнить, где он их оставил. Я всполошился, стал кудахтать, высчитывать по минутам все его маршруты и почти успокоился, когда мы остановились на том, что ключи, по всей видимости, остались в маленьком футляре, который сначала висел у него на шее, как амулет, а в гостях перекочевал на вешалку в прихожей, да так и остался там висеть.

      Человечество с последствиями солнечного затмения справилось: участковый врач, Лариса Васильевна, забежала сегодня к нам и сказала, что дни и в самом деле были плохие, как никогда много вызовов, и Марку, несмотря на его просветление, выходить на улицу все же не следует; он еще пожаловался ей на свою память, - это я должен был бы пожаловаться ей на его память! - и пошутил про сто тысяч, которые он всегда помнит, где находятся.
      Но почему же Луиза Хей не советует вспоминать? Вспоминать, не приукрашивая, все равно не удается, вызываешь к жизни забытую гадость, делаешь из нее предмет искусства, а гадость опять возвращается туда – на место – в память, слегка накрашенная и причесанная. Откровенной подлости я за собой не вспомню, случаи трусости, правда, бывали, но они, к счастью, ни разу не были отмечены ни жестокостью вследствие трусости, не привели, не дай Бог, к чьей-нибудь погибели, да мне же еще всегда выпадало расплачиваться за них страхом или разными хворями…Судьба правильно воспитывала меня и вполне подготовила к затворничеству, в котором не нужно ни трусости, ни жестокости. Опасениями и болезнями предстоит еще долго платить по ее векселям, однако будущее уже не так опасно, как вылазки в прошлое, в котором все - не так, в каждом поступке - оглядки на чужую волю, всюду нерешительность, спешка. «Из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский…», но я живу за скобками правильных решений и втайне надеюсь на более удачную, чем в этот раз, реинкарнацию.      

       Боже, как я люблю чистоту помыслов… в других людях! Как я люблю чистоту в квартире!

      Что тут напишется за столом под липкой скатертью, немеющей рукой, в окружении грязных дядиных пакетов и сумочек, гвоздиков, теннисного мяча, янтарных бус и перегоревших лампочек?! Зачем ему это все нужно?! Большая плюшевая обезьяна, в половину моего роста, сидит в кресле за моей спиной, у нее на башке довоенный портфельчик и ветхая тряпочка, в руках – связка плюшевых лимонов, и взгляд исподлобья, сосредоточенный в стремлении не уронить портфельчик и тряпочку. Разве она похожа на меня? Да я бы околел, сожрав сколько она пыли!

       Навязчивый сон, который я никак не могу рассмотреть наяву. Странная пелена, в которой заключена картинка старого моего сновидения, часто является поверх любого воспоминания, любой тревожной мысли: неверный образ квартиры в Измайлово, остановившееся время, и как будто бы кто-то в шляпе, и из-за него вся тревога. Этот сон фрагментами много раз вкрапливался в другие сны, но главная тема их, кажется, только что мне открылась: я предаю родителей. А иначе откуда всегда два дома, две, знакомых только по повторяющимся снам, квартиры, и несуществующая станция метро, и несуществующий вокзал в несуществующем городе, и мое житье на два дома, на две жизни, на сон и явь, раздирающих меня во снах и – наяву, где спасительные советы Луизы Хей не в силах спасти меня от жизни, похожей на сновидение.     
.     

            15 августа 1999 года

      Дядя Марк взял в руки тарелку и выпил свекольник так, как допивают чай из блюдечка – залпом, поковырялся в рыбе и заснул. Ключи, слава Богу, еще вчера вернулись на место, потом исчезли стеклышко от фонарика и магнитный ключ от двери в парадном, но к обеду и эти пропажи нашлись. Рассудок, понятно, у всех угасает по-разному: мой папа был необыкновенно чистоплотен до самой кончины, и память никогда не изменяла ему. Он только затаился и стих, когда не стало мамы, и как будто приготовился сократить разлуку с ней, чувствуя свою вину за то, что живет без нее на свете.
      Пять лет назад в больнице Рамат–Гана, на желтом банковском листке, он написал письмо, переданное мне уже после его смерти, а сейчас я впервые решил доверить его памяти своего компьютера:
       Мизинник мой, Нахим! Ты нынче далеко от меня. Но мысли наши, думы наши, души наши – вместе… Я тебя ощущаю. Знаю, ты теперь полон тревоги, волнений, и нам обоим тяжело.

      Прости мне, мой дорогой мизинник, – так сложилась жизнь, кого винить? – я слишком мало уделял внимания тебе, ты рос у чужих, но всегда имел родительское благословение, и пусть оно вечно тебя хранит! Ни я, ни твоя мама, светлая ей память, ни на минуту не забывали о тебе и всегда были в тревоге за тебя. 

      Да сохранит тебя наш милосердный Бог! Всего того, что мы не сумели дать тебе, ты достиг сам. Прости нас! Да воздаст тебе Бог! Имей верных друзей!.. Все родные, живите долго! Не унывайте, не склоняйте головы, живите дружно!
      Вспоминайте меня добрым словом…


                                 Ваш, всегда любивший Вас, Залман Шифрин

      18 августа 1999 года

       Книга Кастанеды оказалась заколдованной, вот уже год ее читаю, а непрочитанных страниц все больше и больше. На днях из Интернета я узнал, что Кастанеда умер; но умер ли – большой вопрос, часть публики полагает, что его смерть - мистификация подстать «Учению дона Хуана». Мне нравится читать Кастанеду по чуть-чуть, по главам, выправляя свои рациональные взгляды, и в одиночестве мне это как раз удается, но вчера, едва выбравшись в свет, я быстро забыл о мистицизме и магическом опыте и мгновенно соблазнился дорогими клубными удовольствиями: массажем и сауной, протеиновым коктейлем в баре, и надолго застрял у рецепции, тая от других заманчивых предложений:

        «Истинно русское - два часа в русской бане! С услугами банщика и массажистки (она, впрочем, производит только массаж лица). Травяные настои и настоящие березовые веники!»
       В «АиФ» опубликовали письмо читательницы, в котором она набрасывается на телевизионных ведущих, практикующих возню с дорогими экзотическими продуктами в своих кулинарных «проектах». Письмо раздраженной женщины очень комично перекликается с досадой Никиты Михалкова, которого «АиФ» цитирует на соседней странице: «Я вдруг с ужасом обнаружил, как много времени у нас занимает еда. Не то, что времени физического - можно быстро поесть, но мысли о том, где я буду есть, - это все занимает огромное количество времени». А дальше смешная  реплика сотрудника «АиФ»:

         - Поверьте, Никита Сергеевич, не «у нас», а у вас столько времени занимают мысли о еде. Большинство наших сограждан частенько озабочены только одним вопросом: не с кем, не где, не что, а на что поесть?»


             Мои собственные успехи в домоводстве, кажется, покорили бы самого Никиту Михалкова. Вчера Марк задумчиво произнес:
      - Надо засолить огурцы. Куда их девать?
      На что я сухо ответил:
      - У меня на это нет времени. Я не умею солить огурцы.
      Сегодня же,  после беглого знакомства с руководством по домашним заготовкам, стоявшим на кухонном подоконнике, я буквально через десять минут водрузил по соседству с книжкой целую банку малосольных огурчиков. По секрету от рассерженной читательницы: в доме теперь еды на три дня - соевый гуляш с гречкой и борщ, отнявший у меня целый час драгоценного вечернего времени.
      Света Ставцева, которая много лет придумывает для меня костюмы, по телефону сказала, что так долго продолжаться не может и что мне нужно отдохнуть, но здесь мой мистический опыт впереди рационального: дни, проведенные с тетей Натой перед ее уходом, в этом опыте ценятся выше, чем пропавшие из-за этого гастроли в Германии, а сытый, но теряющий рассудок дядя ценится выше, чем дядя голодный и неухоженный.

       24 августа 1999 года.

       Хорошая примета: если на лбу появляется прыщик, значит не за горами съемка, Примета проверена в продолжение пятнадцати лет.
      Вчерашний осмотр подтвердил, что назначенная на завтра съемка состоится: прыщик совершенно созрел и, конечно, в кадре, как сможет, украсит меня.
       Передача будет о том, что я помню из детства, и заметно ли я изменился с тех пор. Как всегда, заранее я получил анкету, возился несколько часов, набирая ответы, а потом вдруг нашел, что они  будут неплохо выглядеть в корпусе моего  «интимного» дневника.

                           Ответы на вопросы Р. Дубовицкой в передаче «Аншлаг»

      Первая драка

      Первая драка оказалась в моей жизни последней. В 6 классе я дрался с одноклассником. Мы сидели за одной партой и даже дружили, но однажды дружба дала трещину, мы страшно поссорились, и я сказал, что побью его. Конечно, сгоряча сказал: бойцовского опыта у меня никакого не было, особых приемов я не знал, поэтому в день поединка после уроков на школьном дворе собралась вся школа. В итоге публика все и решила, потому что я работал на нее, и в несколько минут Володька Дымов был повержен, я даже запомнил свой победный жест: Дымов лежит на спине, а я коленями прижимаю его руки к земле. Много лет спустя, когда меня уже стали показывать по телевизору, я приехал в Юрмалу, встретил Володьку, и он с перепугу начал говорить мне «вы»: то ли оттого, что посчитал меня знаменитым, то ли оттого, что вспомнил мою победу в том давнем кулачном бою. 


          Первая рюмка


       К табаку и спиртному мои родители относились враждебно. Даже когда я стал взрослеть, в дни рождения, кроме лимонада, мне ничего не полагалось. Что такое алкоголь, я узнал, когда закончил восьмилетку, на выпускном вечере. Кажется, мы пили портвейн и, кажется, очень дешевый, поэтому подробности опущу… Скажу только, что теперь я свою дозу знаю: не больше бутылки водки на двоих.        
     Пивной стаж у меня, правда, большой, пиво папа никогда не пробовал, пил только «Ессентуки» N 4, маме все, кроме наливки, казалось горьким, но за вредный напиток пиво в доме не принимали. Поэтому каждое воскресенье, после бани, мы с братом выпивали свой стакан пива, а папа открывал припасенную бутылку минералки.    
 
      Первая двойка

      До восьмого класса я учился хорошо, свою первую двойку, пожалуй, не вспомню. Зато первый кол запомнил хорошо. Еще в начальной школе молодой учитель пения влепил мне кол за поведение. Я решил: раз он молодой, значит, мы почти на равных, и стал смешить весь класс своим кривляньем, и даже не заметил, как учитель рассвирепел, а я чуть от него не отмахивался, и остановиться не мог, потому что ребята очень смеялись, дальше мои шуточки перешли и на самого учителя. Дело закончилось жирным колом в дневнике, а затем в школу впервые вызвали для разговора родителей. 

      Первая обида

      Тетя Маша, моя вторая мама, до сих пор иногда подразнивает меня: «Оби-и-дал!», потому что, когда был маленьким, я так произносил слово «обидели». Обижался я часто, на все, что казалось мне несправедливым. Но одна обида была по-настоящему слезной. Я часто болел воспалением легких, и самым страшным в лечении были уколы. Как-то раз взрослые взяли меня хитростью: «А теперь Фимочка покажет нам свою необыкновенную попку». Я, как та ворона в басне, взял и поверил, лег на животик, а фельдшер, даже не взглянув на попку, всадил в нее шприц. Дело было в далеком 1961 году, все взрослые говорили о культе личности, поэтому я заорал: «Сталинцы, предатели!» - и еще долго ревел, не в силах проглотить эту обиду. 


      Первое наказание

       Однажды во втором классе я принес из школы веселый стишок, одно слово в нем было мне непонятно, и я наивно спросил у папы, что бы оно могло означать. Вместо ответа папа с размаха больно шлепнул меня по щеке. Слово оказалось плохим, о чем я узнал позже, а в наши дни его не стесняются переводчики фильмов, но тогда первая пощечина надолго отбила у меня охоту делиться с папой образцами школьной или дворовой поэзии.  

      Любимая игра

      Мой брат очень любил географию, хорошо ее знал, и поэтому любимой нашей игрой в детстве были, как бы сейчас сказали, виртуальные путешествия, мы садились на перевернутые табуретки, брат упирался руками в воображаемый штурвал, и мы отправлялись в разные страны. Элик выкрикивал названия городов, над которыми мы пролетали, а во время посадки мы выходили во двор, завешенный мокрыми простынями, и двор становился для нас то джунглями, то горами…
      С тех пор я помню названия всех мировых столиц, а главное, что те места, в которых мы тогда побывали понарошку, взрослым мне посчастливилось увидеть вживую. 


      Дебют

      Дебют мой состоялся в инсценировке рассказа Николая Носова «Фантазеры» ровно тридцать семь лет назад. Все эти годы я продолжаю считать Николая Носова лучшим детским писателем, и, более того, своим лучшим автором, хотя он и не догадывался о том, что в далеком колымском поселке жил маленький мальчик, который был буквально влюблен в его книжки. Представление прошло не на сцене, а почему-то в кругу старшеклассников, на паркете актового зала, и я помню, что они очень смеялись, и с тех пор как-то особенно приветливо встречали меня в школьных коридорах.

      Широкая известность в узких кругах пришла ко мне, как видите, еще в детстве; тогда я узнал, что такое успешный дебют, хотя самое слово «дебют» выучил, конечно, гораздо позднее.

 
      Самый счастливый миг

     Мне было шесть лет, но я уже учился в школе, и как-то раз, после уроков, мы отправились на аэродром смотреть выступления парашютистов. Аэродром был на окраине поселка, далеко от дома, но нас, малышей, было много, и я даже не подумал о том, что назад мне придется добираться одному. То ли я отстал от своих товарищей, то ли брел, не глядя по сторонам, но очень скоро стемнело, одноэтажные деревянные домики быстро стали чужими, - я заблудился! Стоял страшный мороз, я уже почти отдирал кожицу со щек, не переставая, плакал, шарахаясь от темноты и лая собак, и бормотал то, что я сейчас назвал бы молитвой; это была горячая просьба к Волшебству помочь мне найти свой дом и увидеть маму и папу, которые не станут сердиться на меня. И Волшебство услышало меня: тот миг, когда я увидел наш дом за мостом, стал самым счастливым в детстве.

       26 августа 1999 года

       Глупое занятие - тасовать листочки в тоненькой колоде отложенных монологов. Одно слово поправлю, другое – изыму, третье вставлю, и все слова несмешные, и от перемены мест слагаемых в сумме ничего не меняется: как было не смешно, так и осталось не смешно. В какие папки ни заключишь эти жалкие тексты – в папке еще ничего: рукопись и рукопись, а проявишь на свету – чернота, не смешно, и глупо, и снова не смешно.
       Вот я же, например, заметно преуспел в лирике, и мне иногда удаются целые фразы, но в искусстве комического я беспомощен, почти ничего не могу подсказать своим авторам, целиком полагаюсь на их опытность в жизни, а раздражаюсь из-за того, что из колоды никак не вытащу козырный листок – монолог, который захочется сыграть в ту же минуту.

      Впрочем, сегодня я не ленился, много пел, и учинил целую ревизию своего вокального блока, встречался с аранжировщиком, капризничал, не умея высказать ему свои претензии, затем спохватился и позвонил ему вслед на мобильный телефон, предполагая, что я мог быть не прав; был на связи с авторами, много возился по дому, приготовил вермишелевую запеканку, дважды загружал стиральную машину, трижды накормил Марка и однажды сподобился все это записать.

      Телефон отнимает время, а компьютер – экономит. Разговаривая по телефону, можно не отвлекаться от компьютера, и собеседник, не догадываясь о сопернике, не будет огорчать свое сердце ревностью. Возможно, что в недавние времена телефон выступал в сегодняшней роликомпьютера, когда оказывался в постели любовников, не прерывавших свои ласки в момент служебного разговора. Но мне надоела брехня и чужое любопытство, сегодня я рассержен на телефон и обзываю его сводником, потому что он отнял у меня времени столько, сколько компьютер не восполнит; и в случае, если на мой гнев он ответит поломкой, я, без сожаления, стану обходиться одним только компьютером, который никогда ничего не потребует взамен, но навсегда избавит меня от обязанности сплетничать.

       30 августа 1999 года

      Ночью умер Гессель, родной папин брат и мой родной дядя; ему вырезали почти весь желудок, шансов выжить у него было мало, из-за осложнений, и он ушел из жизни, неделю не приходя в сознание. Утром позвонил Элик, в третий раз он сообщает мне о смерти: сначала мамы, потом – папы, сегодня – Гесселя. В детстве мы звали его дядей Гришей, в школе он был Григорий Самойлович, но папа никогда не смирялся с нашей плебейской привычкой переиначивать «стыдные» имена и отчества: и я всегда оставался Нахимом, Элик – Самуэлем, а дядя Гриша – Гесселем. Четыре папиных брата преподавали физику и математику: двое погибли на войне, один – лет десять назад в Ленинграде, а дядю Гесселя сегодня днем похоронили в Израиле, возможно, где-то недалеко от папы.
      Мужчины в папиной родне все были необыкновенно добрые и с чудинкой, близорукие, рассеянные, совсем равнодушные к быту.

      У дяди Гесселя не было левой руки, он потерял ее в войну, но не на войне, при неизвестных мне обстоятельствах; говорили, что это следствие гангрены, которая развилась после того, как удалили осколок, но что за осколок, я, честно говоря, не знаю. За несколько лет до смерти он еще и ослеп, но так же, как и мой отец, не терял оптимизма, никогда не жаловался ни на здоровье, ни на жизнь и, лишенный возможности читать, спокойно переключился на радио.

      Гессель с семьей после войны жили в Орше, в пяти минутах ходьбы от бабушки, у которой был дом, большой огород, сад и куры. Помню, что Гессель съедал зеленый лук со стрелками, даже не поморщившись, чем приводил меня, маленького, в восхищение, а в школе его одинаково любили родители, учителя и ученики, очень ценили его преподавание и частное репетиторство, и, главное, никогда не разочаровывались в нем после того, как его питомцы держали экзамены в вузы.
      Когда мы стали вместе жить в Юрмале, мама и жена Гесселя, как это часто бывает, рассорились, пришлось делить дом: нам достался нижний этаж, а семье Гесселя – верхний, мы почти перестали общаться, живя под одной крышей, и даже Галкина свадьба отшумела без нас; эта нелепая размолвка стоила папе обширного инфаркта, семья Гесселя переместилась в Каугури, а мы стали делить двор и сад с чужим семейством, переехавшим в Юрмалу из Слуцка.

       1 сентября 1999 года.

      Чувствительность в безымянном пальце возвращается на место неохотно, а с мизинцем просто беда: чтобы поковырять в ухе, приходится засовывать туда средний палец в комбинации, которую американцы сочли бы неприличной. Мой благодетель, хирург Игорь, на днях отправляется в Дагестан, или сначала – в Ростов, где будет развернут Окружной госпиталь. По его прогнозам, эта история затянется не меньше, чем на полгода.
       В числе моих последних приобретений дружба с Игорем - самое ценное. В нашем возрасте любое полезное знакомство обрывается вместе с пользой, которую оно принесло, и редко перерастает в настоящую дружбу. Но, может быть, мой пиетет в отношении профессий, где сочетаются знания, мастерство и мужество, в случае с Игорем подкрепился его жизненным примером; мы почти ровесники, и недавно перешли на «ты», а сегодня Игорь заедет ко мне попрощаться перед своей рискованной командировкой.  
  
        3 сентября 1999 года

        Мой дневник грозит превратиться в нескончаемый мартиролог: теперь вот Саши Дудоладова нет на свете. Вечером по московской программе показали наши с ним «Утюги», неожиданно – в какой-то юмористической нарезке, а сам он сидел у меня три дня тому назад, и мы с ним покатывались, когда придумывали пародию на Радзинского, а сегодня утром Кларе позвонила Сашина жена и сказала, что он умер во сне. Наверное, причина все-таки в пьянстве. Мы решили, что Наташе опасно давать деньги на похороны, пропьет с горя. Два новых своих монолога – «Цирк» и «Альбом» Дудоладов уже не услышит, я готовлю их к началу сезона… 

        Месяц не работал – из-за операции, и из-за скомканного отпуска, думал, что все слова позабуду, но слова на первом концерте выскочили правильные, и мастерство я не пропил: марьинские зрители принимали меня, как родного, и впервые, после двухлетней давности гастролей в Литве, бисировали: «Южную ночь» я пропел им в нагрузку.
       У Коклюшкина «болдинская осень» разрешилась семью монологами, а Саша Дудоладов ночью умер.

      4 сентября 1999 года

       Толик, как всегда, оказывается прав: никогда не нужно соглашаться на уговоры, если в сердце остаются сомнения. Зато сейчас его правота обернулась для меня гордостью за свою решительность – ничего лишнего в репертуаре у меня теперь не появится, довольно прежних  компромиссов и уступок, я сыт ими по горло. Если бы такая твердость обнаружилась во мне на заре моего восхождения, может быть, я и попал бы в святцы интеллигенции, «делающей» историю, например, в телевизионный проект «Намедни». Но я отправляюсь к Петросяну на съемки «Смехопанорамы». Железный занавес поднят, и я еду к нему без забрала, с ворохом сомнительных заготовок, самая важная из которых вычитана была у Проппа:
       «Легко заметить, что, вообще говоря, никогда не может быть смешной окружающая нас природа. Не бывает смешных лесов, полей, гор, морей или цветов, трав, злаков и т.д.

       Это замечено давно и вряд ли может вызвать сомнение. Бергсон пишет: «Пейзаж может быть красив, привлекателен, великолепен, невзрачен или отвратителен; но он никогда не будет смешным». Это открытие он приписывает себе: «Я удивляюсь, каким образом столь важный факт, при всей своей простоте, не остановил на себе внимания мыслителей, «…Между тем эта мысль высказывалась неоднократно. Почти за пятьдесят лет до Бергсона ее высказал, например, Чернышевский: «В природе неорганической и растительной не может быть места комическому».

       От себя добавлю: странно, что Бергсон не догадывался об обнародовании этой мысли Чернышевским, и странно вдвойне, что он не догадывался о самом существовании любимого писателя наших революционеров.

     28 сентября 1999 года

       Раньше ресторан назывался «Империя», а теперь называется «Империя страсти». Москва горит синим пламенем, но эти буквы красные: несколько лет стояла «Империя», а потом приехали рабочие, поднялись на высоту высокого первого этажа и за несколько часов «приколотили» новое слово, которое я вышвырнул из своего лексикона; что ж там за еда такая, в этом ресторане, в «Империи страсти»? Сейчас в мрачном доме напротив, точной копии нашего, окна почернели, не блестят: народ за ними поник – спокойно ушел ко сну, взрывы в Москве отгремели, ведь такие громады не взорвешь; можно любить, можно спать, можно с книжкой наедине скоротать ночь, а можно писать о мрачном доме напротив, «Империи страсти» - нашему дому не чета, какие в нашем доме страсти!
      Столько любви в моем сердце сегодня! Как я поздно всех людей полюбил! Звонил Санечка Исаков, у него на Бронной премьера: я его люблю. Три сумасшедшие Наташки – две хворых, а одна здоровая: их люблю. Скорее бы дурочки выздоровели! Максимка из спортивного клуба, Игорек, а главное, Толик мой родной – у меня большая семья: и Марк, который разрыдался, когда не мог подобрать нужное слово в сумбурном монологе про наследство, а потом все же собрался с духом и сдавленным голосом сказал: «Мне это все надо на тебя перебросить». Смешной старик! Оно и так все мое!
       Это Феллини раскрутил меня сегодня на любовь в своем чудесном рассказе про Тото и про клоунов, от любви только прибавляется в мире любви – такое это чувство; сейчас последнее окошко в нашем доме погаснет, писателям тоже нужно спать.      

       Взяли бы, да и прибили «Империя любви», или… почему никому в голову не пришло напротив моих окон неоновые буквища зажечь: «ЛЮБОВЬ»?


           29 сентября 1999 года

      С Марком в нотариальной конторе случилась истерика: дядя Володя его сопровождал и только что рассказал мне по телефону, как нотариус и он уговаривали Марка написать завещание. Марк упирался и твердил будто заговоренный про одну треть имущества, которую он хочет оставить себе, а  ему все объясняли, что при жизни с ней ничего не случится, и что, больше того, теперь он собственник двух третей, своей и Натиной, а в случае, если его не станет, одна не завещанная треть повиснет в воздухе, поскольку прямых наследников у него нет. «Я не хочу на старости лет остаться бомжем», - говорил он. И действительно: хороша его бомжовая участь - ездить за границу, трепаться с родственниками из Израиля и Америки, приносить из магазинов неподъемные сумки, и все на пенсию в 500 рублей. 
      Родные мама и папа, так обделенные моим теплом, не получили от меня и сотой доли того, чем окружен сейчас мой неродной дядя, смиренно жили, смиренно ушли, всего на три года разлучившись друг с другом на этой земле.

       2 октября 1999 года

      У наших соседей на третьем этаже – потоп. Катя с Денисом сдали свою квартиру студентам, те забыли выключить кран или оставили в мойке какую-нибудь тряпку, в результате в доме нет воды, приходил участковый, и, заметив приоткрытую дверь, зашел к нам. Марк со своей невестой как раз собрались на рынок и вернулись за сумкой, невеста крикнула мне: «Фима, покажись!», и участковый обалдел: это, оказывается, она меня так вызывала. Потом у нее пригорело картофельное пюре, за обедом она хлюпнулась на мою табуретку у окна, и я, кажется, впервые за эти дни слегка повысил голос: «Извините, это мое место, я уже к нему привык». Обед, собственно, и состоял из пригоревшего пюре, не считая крупно нарезанных помидоров и редиски, а когда я сказал Марку, что его заветную курицу легче было бы приготовить в мини-печке, он меня  оборвал: «Не учи ученого!». «Вот, - сказал я, - действительно, с Вашей опытностью в кулинарии…»

       Я еду в Останкино, и нынешние съемки – самое верное лекарство от тоски. Марк кокетничает напропалую, вечерами запирается у себя в комнате, разговаривает вполголоса по телефону, забыв про привычку кричать даже при исключительной слышимости, а я жду своего отлета в далекие Американские Штаты, как голубого сна, зная теперь уже наверняка, что никакая художественная литература не сравнится с реальной жизнью, и что любой поворот сюжета в совершеннейшем из романов - ничто в сравнении с зигзагами самой жизни, даже такой пошлой и унылой, как моя.

       4 октября 1999 года
 
      Позвонила Лида Смирнитская из Театра Луны, и я решил, что на случай, если по возвращении из Штатов, status quo не изменится, я соглашусь на любые предложения от Проханова. Он собирается ставить спектакль о Чаплине, по ее словам, ему нужны будут имена. Я съязвил: «Имена или хорошие артисты?» – «Нет, конечно, в первую очередь, хорошие артисты». Она немножко смутилась и выдала еще одно предложение, которое они уже обсуждали с Толиком – пьесу Альдо Николаи «То была не пятая, а девятая», злополучный проект, за который Виктюк уже брался дважды: в моей светлой юности, когда мы репетировали с Ленкой и ее нынешним мужем Мишей, чья дружба с ней завязалась именно в те далекие дни, и - с Максаковой и Маковецким, с которыми я имею честь играть нынче на вахтанговской сцене. Оба раза у Виктюка ничего не вышло, поэтому я осмелился предложить Лиде его кандидатуру в качестве режиссера, полагая, что когда-нибудь Роман должен разрешиться спектаклем к вящей радости переводчицы Скуй, с которой они то ссорятся, то мирятся, а обстоятельства мирной работы снова связали бы их на неопределенное время дружбой.

      В сегодняшнем разговоре с Гохштейном я приму все предложения РТР на Новый год. Работа отвлечет меня от глупостей и бытовых разборок, хотя утром дядя Володя предупредил меня, что Марк собирается переделывать завещание, так что мне еще выпадет выкупать свою же квартиру после его смерти. Я предупредил соседку Лиду и Нину Львовну, что жить здесь не останусь после того, как он посвятит меня в свои намерения. Они понимающе молчали и во всем согласились со мною, особенно в той части, что Маркова старость и его еврейская осторожность никак не могут оборачиваться злой непорядочностью по отношению ко мне.

     Сегодня же я заеду к Нате и перед ее прахом взгрустну о том, что ее теперь нет рядом, и поблагодарю за верность и ревнивую любовь ко мне.

Американские дневники

       11 октября 1999 года

      Три дня мы с Толиком живем в Америке. В отеле “Baymont Inn” мы останавливались и в прошлый раз. До Чикаго далеко, просить нашего антрепренера Валерия Барду возиться с нами – неудобно; вчера, возвращаясь из центра города, он нещадно плутал, и пока я спал на переднем сиденье, говорят, страшно ругался. Зато сегодня мы набрели на старинное поместье у шоссе, где теперь музей, поглядели на змей, черепах и рыбок в аквариуме, побродили по парку, а потом пообедали в ресторане возле гостиницы. Кажется, мы вернемся домой сильно подобревшими, потому что едим всюду, где только пахнет едой, от нечего делать прикладываемся к закуске в номере, по вечерам выпиваем и снова едим, как будто перенеслись на другую планету, где предаваться таким утехам не стыдно.
       Два концерта в Чикаго и Милвокки прошли успешно. На этот раз Валера снял залы получше. Публика та же, чванная и ленивая. На русском радио в Чикаго – одна молодежь: симпатичные ребята из разных весей бывшего Союза, очень доброжелательные и смешливые.

       В Милвокки на сцену поднялась женщина с цветами, которая успела шепнуть мне что-то про Юрмалу, и ее лицо показалось очень знакомым. Когда она подошла ко мне после концерта и спросила, узнал ли я свою юрмальскую одноклассницу, я, глазом не моргнув, сказал: “Конечно!” - и в считанные секунды сообразил, что это Лариска Калинина, чудесная девочка из 10 “Б” нашей “лесной” школы. Как странно, что моя “классная” из булдурской продленки, в которой я учился до восьмого класса, тоже живет в этих местах, где-то неподалеку от Миннеаполиса. В прошлом году она пришла на концерт, и мы вместе поехали в гости, где провели в щемивших душу разговорах целый вечер, пока стиралась и сушилась наша одежда в хозяйских “ваш-машинах”, а потом я вышел провожать ее во двор и видел, как она впорхнула в свой автомобиль и вырулила на скоростную дорогу.

      Мир страшно тесен, я не устаю это повторять, и он теснее, чем мы обычно подразумеваем под этой поговоркой: ведь в нем живут не только реальные персонажи, но и герои наших сновидений.
     Перед отъездом из Москвы родители приснились мне в двух соседних снах, разделенных лишь моим тревожным пробуждением: сначала отец, смерть которого от меня долго скрывали во сне Элик и тетя Маша, а потом и мама, которая в следующем сне пережила отца, и в коридоре моей московской квартиры смешила меня, изображая походку манекенщицы. Мне стало горько из-за того, что она веселилась после недавней папиной смерти, но, проснувшись, я понял ее поистине благородный умысел: она хотела отвлечь меня и избавить от боли, но вернуться в свой сон и попросить у нее прощения я уже не смог, и лежал, прибитый к постели этим неверным порядком уходов: сначала отца, а затем матери, хотя в действительности все было наоборот: сначала умерла мама, а затем растаял от тоски папа, и я не видел никого из них в день смерти. 
 

       3 ноября 1999 года

       В Вашингтоне с утра зарядил дождь, и мы слоняемся целый день из комнаты в комнату. Утром Валера подвез нас до супермаркета: с 1 ноября мы перешли на овощи, поэтому холодильник забит листьями салата, карликовой морковкой, шампиньонами, помидорами и сладким перцем. То, что в России называется номером “люкс” американцы зовут “suites”. Два дня у нас не убирали, потому что наш suites – единственный на этаже, а все остальные помещения отданы под прачечную, спортивный и конференц-залы и комнату для игровых автоматов. Окна выходят во двор с закрытым на зиму бассейном, в пасмурную погоду в гостиной и спальне сумрачно, одна лампа в гостиной не светит, и я от скуки жаловался сегодня черной администраторше на трагические неудобства в наших неубранных апартаментах.

      Одна из Наташек (Тебелева) прислала мне сегодня письмо по электронной почте на адрес моей двоюродной сестры Татьяны, которая живет в Нью-Джерси. У Танечки – двое сыновей, родившихся в Ленинграде и оказавшимися здесь совсем детьми. В 1990 году они добрались «на перекладных» из своего городка до Нью-Йорка, где мы с Кларой выступали в какой-то школе. Дети тогда назывались Игорем и Аликом, а теперь, спустя девять лет, они зовутся Гэрри и Алексом, каждый раз приезжают вместе с родителями на мои представления в Нью-Йорке или в Атлантик-Сити. Гэрри зачитал мне письмо от Наташи по телефону, ужасно коверкая русские слова и поспешно исправляя неверные ударения. Это самые родные мне дети во всей Америке. Они так трогательно помогали мне до концерта, доносили первые зрительские отклики в антракте, не отходили от меня ни на шаг, пока я был за кулисами, и огорченно сникли, когда мы стали прощаться у машины. Я иногда деловито открываю английские учебники, выполняю несколько упражнений или перевожу пару страниц из художественной книжки “Jeeves and His Friends” и убеждаю себя, что таких методичных подходов может быть много при условии, если они не продолжительны. Впрочем, языка уже хватает на то, чтобы смотреть фильмы по телевизору или жаловаться на неполадки в отелях. До телевизионных новостей я еще не дорос.

       Хирург Игорь в эти дни гостит у сестры в Лос-Анджелесе, так что все герои книжки по-прежнему теснятся на маленьком пятачке моей небурной жизни.
      Сегодня в ванной я размышлял по поводу прожитых лет и твердо решил, что, не гневя Бога, пять из них я с удовольствием пережил бы наново, а остальные тридцать восемь слегка бы подкорректировал. Та злосчастная пятилетка как раз была бурной, безнравственной, и, несмотря на то, что я поплатился за нее сполна, все еще бессовестно торчит в памяти, и здесь, на приличном расстоянии от Москвы, кажется совершенно нелепой и бессмысленной…
 

       5 ноября 1999 года

      Можно подумать, что во Флориде закончила свое отступление белая гвардия. Все побережье говорит по-русски, в ресторанах готовят даже шурпу и шашлык, в прачечных работают русские девушки, которые вечером становятся танцовщицами в варьете, и во всех отелях полным полно русских работников.
      Остаток дней следовало бы провести в Майами: вода в океане не остывает даже ночью, рассвет и закат можно встречать на лоджии, пить свежие соки, разглядывать загорелых проституток обоих полов, валяться на нежном песке, шататься по роскошным бутикам, разъезжать в белоснежном кабриолете по залитому огнями вечернему городу.
      Все русские рестораны за границей похожи, словно близнецы, везде - озабоченные дамы, и кавалеры - нарасхват, танцуют под громкую российскую попсу, от “белой гвардии” не остается и следа, когда дамы и кавалеры созревают для знакомства. Мужчины, в основном, представляются Сенями из Одессы, а дам выдают подросшие волосы – оказывается, что все они не натуральные блондинки.

      В Атланте тоже было тепло. На концерт пришли Оля Корбут и Леня Борткевич; сын моих московских соседей, Лиды и Аркадия, Володя, приехал из Каролины. У Лени с Ольгой мы поужинали, вспомнили общих знакомых и ГИТИС. Борткевич показал свои картины, а Корбут - фотографии со всеми американскими знаменитостями. Конечно, у них прекрасный и богатый дом, огромный бассейн и роскошные автомобили. Но вечер мы скоротали так же сердечно, как однажды, много лет назад, в их минской квартире и так же, как всегда, на наших давних институтских гулянках.

       Потом был штат Техас, где в Хьюстоне зрители сидели даже на полу, и город Даллас, где одна беспощадная зрительница подошла ко мне за автографом и, улыбаясь, сказала:
       - Вы очень хорошо поете.
      А затем без перехода, мгновенно спрятав улыбку, добавила:
      - А ваших писателей надо уволить.
      Потом был Нью-Йорк, огромное гнездо кукушки, венец свободы и одинокости. В музее Метрополитен – настоящий праздник, столько всякого добра, что можно бродить, глазея по сторонам, с утра до вечера. Мы так и сделали, начав с большой выставки Энгра. Смотрели Пикассо, импрессионистов, фламандцев и голландцев, Дюрера, спустились в античные залы, дошли до полинезийцев, американских индейцев и австралийцев. Удивлению не было предела: последние так похожи в стремлении убежать от жизнеподобия, и какой-то вечный смысл и неизбывная энергия таятся в их диких абстракциях.
      Между прочим, с Прекрасным мы встречались и в Хьюстоне, куда англичане привезли выставку “От Рембрандта до Гейнсборо”. Рядом был замечательный Музей бабочек, где в искусственных джунглях, на фоне водопадов, летали божественные создания невероятных красоты и размеров, садились к нам на плечи, а за стеклом на стендах наглядно демонстрировали все стадии своего выкукливания.
      На Бродвее в “The Phantom of The Opera” бесшумно передвигались громады декораций и огромная люстра пугала своим рассчитанным до миллиметров падением, артисты пели и танцевали между пиротехническими и световыми эффектами. А мы решили, что на Бродвее нам больше делать нечего, и если судьба забросит еще раз в Нью-Йорк, то мы отправимся в театры off Broadway или в Метрополитен Опера. 
 

       20 ноября 1999 года
      Денвер

        Сердце ерзает, рвется наружу. Ночью не спал, гладил сердце и молился. Не хочется в Москву: из американского рая в кромешный домашний ад, не хочется засвечивать наши яркие пленки на белом снегу под тусклым московским небом. На этих пленках Даллас с огромным закатным солнцем и лунная радуга над террасой в Сан-Франциско, и наши путешествия с Игорьком вокруг Лос-Анджелеса, и сотни лиц с выпуклыми еврейскими глазами, и собака, увязавшаяся за нами по дороге к океану в Пасифика, и бары, и рестораны, и гостиницы.
      Полтора месяца в необъятной и непонятной стране истекут завтра на последнем концерте в Портленде.
     Сумки и чемоданы сложены: набиты покупками, подарками, книжками, рекламными проспектами. Осень на диком Западе сменится слякотной московской зимой.
      И не будем плакать. Запасемся терпением и слезами. Пригодятся в столице.



следующая страница >>