litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 ... 10 11

ВАЛЕРИЙ ГАЕВСКИЙ



Крымским горам,

подарившим нам

Знаки Предвестия

Автор.


П О Л Е Т Ы Н А Д К А Р А Б И,


И Л И Н О В А Я К Р Ы М С К А Я М Е Т А Р Е А Л Ь Н О С Т Ь


ПТИЦА ПО ИМЕНИ…

ИЗВЛЕЧЕНИЯ



«Птица, летучее животное въ перьях, теплокровное…»

Толковый словарь В. И. Даля.



«Имя – это знак».

Латинская поговорка.



«Тригорин. Так, записываю, сюжет мелькнул… Сюжет для небольшого рассказа… на берегу озера с детства живет молодая девушка, такая, как вы… Но, случилось, пришел человек…»

А. П. Чехов, «Чайка».



«Сэр Рыцарь Висячего Замка, – сказал Седрик, – я надеюсь…».

Вальтер Скотт, «Айвенго».



«Треплев. …Кто я? Что я?»

А. П. Чехов, «Чайка».



«Значит, вы несчастны? – сказала Ровена».

Вальтер Скотт, «Айвенго».



«Треплев. Это, доктор, длинная история».

А. П. Чехов, «Чайка».



«Балладу, балладу, – сказал отшельник, – это будет лучше всякой французской дребедени».

Вальтер Скотт, «Айвенго».



«Нина. Какая ясная, теплая, радостная, чистая жизнь, какие чувства… помните: «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитающие в воде… все жизни, все жизни…»

А. П. Чехов, «Чайка».



«Не позволяй им болтать про меня всякий вздор, не позволяй им делать из меня бога… хорошо, Флетч? Я чайка… Я люблю летать, может быть…»

Ричард Бах, «Чайка Джонатан Ливингстон».




- Однажды лебедь, рак и щука… Слушай, так когда-нибудь

человечество начнет свою знаменитую историю!

  • Какую историю – басню!

  • Какую басню – историю!

  • Ладно, историю. Ну и что?
  • А ничего. Просто: однажды Лебедь, Рак и Щука… то есть нет


конечно, Рыба!.. Я же о созвездиях… – он рассмеялся. – А который час?

- Не знаю который! Городишь тут! Мы с утра, два дурня, ушами прядем – и все без толка! Я же говорил, они редко собираются в такие тучные коллективы.

  • Слушай!.. А что, если их отсюда прикормить, прямо

отсюда?.. Вот манна!

  • Красиво, – согласился он. – Но бредово. Кормить чаек с вертолета!.. Да сколько тебе их надо в конце концов? Сто… тысячу? Сколько?

  • Ты не поверишь.

  • Поверю.

  • Ну, тогда только одну.

  • Одну? А, ну понял. Это в каком-то твоем, сдвинутом

смысле, м-да!.. Ладно, все. Я выполнил на сегодня свою программу, возвращаюсь.

  • Погоди. Давай еще раз. Давай вот здесь.

  • Еще?!

  • Еще.

  • Ну, держись, птицелов, ведь упадем на скалы –

расшибемся!

Мощная, тугая волна вихря, волчок, танцующий в воздухе…

огромная снежинка с брюшком – вот что такое твой вертолет! Но каково? Падает как Бог, прямо сквозь молочную дымку – ни секунды напряжения!.. Только успевает мелькнуть внизу бахрома прибоя. Море… дальнее и близкое… синее! Только успеваешь, с каким-то шаманским чувством, махнуть перед собой руками, и вдруг – скалы! Стена скал! Лепнина. Дикие, узловатые барельефы… Вознесенные!.. Смотри, читай по ним, новый Лаокоон… Тела, глаза, когти и гнезда! И все вокруг – синь и бронза… бронза и синь! А за тобой – сердце вприпрыжку, «вприлетку»… успевает все-таки догнать!.. И как срывается из каменных пор встревоженная стая, легкая, на солнечных нитях повисшая, звучная! А этот парень сидит за штурвалом в наушниках и никак, то есть никуда… Нет, ас он конечно, виртуоз, но не скульптор. Не ваяет он своего пространства. Живет им, но не ваяет. А может, правильно? Не любит он такую охоту, и вообще… всех ловцов. Ладно, парень, ты не прав, понял?! Ты не прав, потому что не веришь, что мне нужна всего одна птица… и если я ее не найду, я ее придумаю, понял?



Аня работала на биостанции третий год.

На станции изучали комплексы. Изучали экологию. Несколько групп. Изучали замкнуто. Каждая свое. Летом много бывало приезжих. Жили в домиках. Изредка, по воскресеньям, дирекция заказывала катер или яхту, и тогда – уходили в море все, кто хотел: и гости, и сотрудники. Брали с собой обеды в термосах, фотоаппараты, книги, гитары, магнитофоны, некоторые энтузиасты (в основном свои) умудрялись прихватывать шампанское… Тут в качестве заводил проявили себя так называемые братья Нептуновичи, оба аквалангисты, оба, впрочем, симпатичные и никакому давлению не поддающиеся… Лора, подруга, как-то недвусмысленно намекала, что у них, у братьев, на спинах под лопатками – жабры! Бестия она, вообще-то, но умная: на братьев намекает как на приключение, а клеится к холостым кандидатам, у которых «жабры» эти совсем другие: кошельки, квартиры в Москве, в Риге.

Да, интересный народ у них иногда «зимует». Одни ищут какие-то реликты минерального мира; другие – метеоритное железо и собирают притом «солнечную кровь» – сердолик; третьи вообще потерялись в поисках мезозойской флоры. В километре от берега в закатных лучах плещутся дельфины. Рассказывают, что на спинах у них изредка появляются мерцающие огоньки… Мальчишки из соседних поселков ныряют, ищут в подводных расселинах византийские монеты, рядом, за горами – скифские степи, курганы… Теперь появились еще и орнитологи. Оказывается, какие-то необычные миграции у здешних чаек!

Никто бы об этих чайках ничего и не подозревал, но год назад появился на биостанции заброшенный сюда судьбой человек, «осколок» былых экспедиций – Толя Снов, или Атолл Снов, как его стали величать с легких конечностей братьев Нептуновичей.

Неведомо, какими аргументами подкупил он руководство, какую веру вкачал в него, но уже на следующее лето Атолл Снов летал на вертолете в радиусе десяти километров и испытывал собственное оригинальное изобретение – выстреливающие сети. Ими он ловил чаек.


Человек Атолл Снов вел себя как живая легенда, и, странно, ему в этом все помогали: Нептуновичи, которые в «закатных лучах плескались», Женя Сидоров, палеовулканолог и любитель возжигать ночные костры на плато, Олег Лоцкий, «знаток гадов наземных», директор будущего серпентария, «хоть плохонького, но, знаете, порядка мирового, и обязательно с факирами», Лора, подруга, бестия, статистичка… Это ведь она выведала, что «наш Атолльчик – недоучка гуманитарная», что бросил он литинститут на четвертом курсе, что «метил в Виги, а попал в фиги», что – черт возьми! – к нему никаким боком не подступишься и «вообще, у него кости, наверное, пустотелые, как у птиц», что он всех тут дурит и «глаз у него дурной, как у египетского сфинкса!».

Аня считала, что знакома с Атоллом Сновым. Они и обедали вместе в столовой, и в гостях у Нептуновичей танцевали. Аня ошибалась. Их первое знакомство произошло позже, на мысе.

Шеф собирался проводить серию опытов, готовил статью, и тут посетила его мысль, что там, на мысе, некоторые виды мхов, возможно, растут в условиях постоянного морского орошения, что очень важно и надо бы их там наскрести… Аня рассказала Виктору.

- Что, у нас некого больше послать? – Виктор считал, что говорит искренне, считал он, что также искренне наблюдал у Нептуновичей за танцующей парой, и сейчас считал, что искренне собирается провожать Аню. «Там дорога красивая, – подумал он, – много укромных гротов…».

Золотился полдень. Узкая тропа нависала над барахтающимся заливом. Внизу, на шельфе, огромные подводные валуны шевелили зелеными своими шевелюрами и, казалось, ползли на сушу за глотком чужой стихии. Скалы! Вечно зримые и незримые абразивы шлифовали их, изнуряли, и скалы дробились, трескались, но были полны еще своей удивительной «магматической силы»! Трудно и жарко вдыхать от этой силы, как трудно и жарко вдыхать от ветра, от солнца, от неба! Ноги ищут, за что зацепиться, а руки воображают, что идут на самом деле не ноги, а руки… Кожа горит. Горизонт – белая тесемка, и на тесемке висит вдалеке кораблик – не дрогнет! Чаек не видно: в жару они прячутся.


Аня объяснила Виктору, куда нужно спуститься и где искать тот самый мох. Дала сумку с целлофановыми пакетами. Виктор сказал: «Тут надо подстраховаться». Он обвязал ближайший камень веревкой и полез вниз по расселине. Прошло минут пять, и вдруг – шум вертолета, летит низко. Ну, это Атолл…

Атолл Снов увидел ее. Атолл Снов уговорил пилота, и они подлетели и зависли над площадкой, метрах в десяти. Вертолет был нешумный, но ветреный. Аня схватилась за разлетающиеся волосы. Атолл Снов открыл дверцу, взял рупор и сказал:


  • Девушка, теперь вы понимаете, что очень не правы, ибо забрели в чужую вотчину!

  • Черт возьми! – пилот все крутил носом у самого обзорного «витража». – Да она красива! Не эту ли единственную чайку ты ищешь?

  • Может быть, – сказал Атолл. – Слушай, дай сыграть пижона… Опустись плавно, когда останется метров шесть, я прыгну.

  • Ты хочешь меня посадить?

  • Да нет, какой тут риск, сам видишь! Клянусь, это первый и последний раз!

  • Это всегда первый и последний раз, – сказал пилот и хрумкнул припасенной еще с утра баранкой. – Раз и в лаз… на тот свет, привет!

  • Да ты не бойся, я в цирке акробатом работал, веришь?

  • Ага, – сказал пилот, – верю. Ну ладно, а как я тебя вытаскивать буду?

  • Ты полетай тут немножко, потом скинешь мне подъемный трос…

И Атолл прыгнул. Здорово прыгнул. Атолл Снов не мог прыгнуть не здорово.

…Он подошел к ней смеющийся, загоревший, бородатый, какой-то летающий птичий жрец. Друид. Может быть, Друд?

  • Ты всегда такой… сумасшедший? – спросила она.

  • Всегда, – он скрестил руки и вдруг нахмурился, глядя как бы сквозь нее.

Из расселины, кряхтя и отплевываясь, выполз Виктор, скинул сумку, достал из штормовки тонкий гребешок и так очень аккуратно стал им причесываться, наблюдая. Атолл Снов все понял. Виктор наверняка не станет молчать о том, какие трюки проделываются на мысе.


- Если хочешь посмотреть на моих меченых питомцев, – сказал Атолл Ане, – приходи завтра пораньше.

Вечером директор вызвал Атолла Снова на разбор. Атолл пытался отшучиваться.


  • Все! – говорил он. – Все, меня застукали. Разрешите сменить вертолет на сачок. Сам буду лазить.

  • Анатолий Алексеевич, вы, ей-богу, несерьезный человек. Устраиваете цирк и думаете, вам это – как с гуся вода! А строгача не хотите?

  • Нет, – честно признался Атолл. – Строгача не хочу. Стрекоча – можно.

  • Какого стрекоча?

  • Из вашего кабинета… сухим гусем!

  • Нет, – сказал директор, – получите. И, кстати, ваш пилот тоже: я сообщу на базу.

  • Знаете, – сказал Атолл Снов, – можете гнать меня в три шеи, но этого парня не трогайте, я вас очень прошу!

Директор согласился. Атолл Снов ушел с легким сердцем. В легком его сердце, в смутном плавании крови, отражался этот день – легкий как прыжок на скалу.

«Есть некая точка в пространстве, некое окно. Есть некая птица по имени… которая достигает этой точки, вонзается в нее… В детстве я однажды разбил окно. Камнем. Живым камнем! Я не бросал камень – я его отпустил. Завтра я отпущу птицу. Ну да, не получился поэт: потерялся в разбросанных камнях… Не получился и ученый: потерялся в занаучных идеях!»

Атолл Снов закрылся на всю ночь в лаборатории. Он кольцевал чаек.

Утром Аня столкнулась с Виктором. Виктор сидел у главного входа на скамейке, курил. Был он весь такой аккуратный, спокойный и обиходный, точно приклеилось к нему… странное определение. То ли поэзия, то ли мерзость… и слово такое особое – утварь!

  • Ты ему завидуешь, – сказала она. – Ты бы так не смог, с вертолета…

  • Если он дурак – пусть гробится.

  • Да, – сказала она резко, – а ты будешь ходить вокруг, констатировать и докладывать…
  • А я… – он поперхнулся дымом и нарушил аккуратный вид. – Какие тонкости, Анюша, какие тонкости!..


Аня не стала больше задерживаться. Забежала в здание.

Наука прописала орнитологов на чердаке. Там содержали они две комнаты с выходом на крышу и доступом к небу. От площадки третьего этажа вела наверх узкая, гулкая железная лестница. Лестница была наклонно прижата к стенке, и стенка эта вещала следующими самодовольными письменами: «Всем, кроме директора – брать слету!», «Окольцованным сотрудницам вход строго воспрещен!», «Птицекомбинату требуются внештатные кормилицы», и еще, и еще… Аня ступала по таинственному нависающему мостику, продолжая читать надписи. Наверху, у самой двери, ее остановила последняя фраза, точней, выкройка из тютчевского «Фонтана»: «…Какой закон непостижимый тебя стремит, тебя мятет?..».

Дверь открылась от легкого нажима. Лаборатория была пуста. Аня вспомнила о выходе на крышу. Наверное, Атолл Снов там, а где выход? Интересное у них жилище…

Комнаты напоминали корабельные каюты, с той разницей, что иллюминаторы здесь располагались прямо на потолке. Иллюминаторами они назывались, конечно, условно, а были это стеклянные колокола, «шатры света»… Аня представила: когда солнце в закате, в комнатах стоят прозрачные лиловые «колонны»… Движется солнце, и «колоны» начинают крениться как пизанские башни… А ночью – нет «башен», ночью – «глаза»… круглые, птичьи! Аня скользнула взглядом по ряду столов, уставленных приборами. Почему-то ее внимание удержали весы, в таких обычно взвешивают младенцев. И еще… какой-то очень странный аппарат, энцефалограф кажется – белая коробка, самописец, провода и маленькая такая упряжь с электродами и застежками. В следующей комнате стояли переносные клетки, уложенные одна на другую, с дверцами из тонких стальных прутиков. Все дверцы были открыты. Интересно, где же выход на крышу? Аня подняла голову. Прямо над ней висел стеклянный колокол, то есть не было колокола, не было стекла. Как здорово – значит, он выпускает чаек прямо отсюда!

Внезапный шорох, всплеск, и что-то упругое, стремительное упало на нее сверху, метнулось в сторону, забилось под карнизом и вдруг вспорхнуло на письменный стол. Замерло… Чайка! Аня протянула к ней руку и так пошла, как будто в полутьме…


  • Ты видел! Видел! – голоса на крыше – Атолл Снов и так называемый Нептунович-младший.

  • Что?

  • Она вернулась.

  • Куда?

  • Да в иллюминатор этот, только что…

  • Ничего я не видел.

  • Да брось! Ты видел. Это та самая. Я ее нарочно не кольцевал, думал – улетит. Вернулась…

  • Атолл, клянусь Аллахом! Дай мне съесть коралловый полип! – ничего не видел.

  • А… Ты чудило!

…Аня шла как будто в полутьме. Чайка спокойно ждала. Аня опустила руку. На столе, на белом листе бумаги, лежало бронзовое кольцо. Аня взяла его и прочла вырезанное на металле слово: «ANNA»…

«Есть некая точка в пространстве, некое окно. Есть некая птица по имени…»

Голоса на крыше приближались.


***

  • …А еще рассказывают, доблестный сэр, что у нее на спине попона из живых змей, а вместо перьев на туловище – стыдно сказать – коровьи соски! Сплошными гроздьями! И змеи питаются ее молоком.

  • А на голове у нее что? – спросил Ланселот.

  • А на голове, как водится, рога!

  • А ботало, – спросил Виттэрик, – ботало у нее на шее имеется?

  • Как не иметься, сэр Незнакомец! Только такое ботало можно было бы повесить в часовне и трем звонарям раскачивать!

  • Хорошо, – сказал Ланселот, – расскажи-ка нам, староста, как она летает.

  • Как огромная тень летает… – сельский посланник стал усердно живописать подробности встреч с диковинным созданием.

Его живописный свод заканчивался рассказом о том, что нынче на зимних копнах не увидеть ни единой рогатины, собаки страшатся даже на луну выть, а мужчины ходят только днем и трезвы до отваги, даже налоги платят исправно; в горы, однако, никто на кабана, на оленя не идет – смута, страх!
  • Ну что же ты молчишь, Виттэрик? – спросил Ланселот, когда удалился возбужденный собственным словесным размахом посланник.


  • Скажу тебе, что я знаю разные истории, подобные этой: о Фениксе, о Василиске, о птице Рух, что кормит своих детей тушами слонов. Знаю от испанцев, от греков и арабов. Многие истории эти, я думаю, чистая правда, но эта… С тех пор как погиб уонтлейский дракон, а сам Артур разрубил своим мечом Круглый Стол, нет, дорогой де Лак, это не история – крестьянский сбор!

  • Ты сказал «сброд»!

  • Я сказал «сбор», но ты вправе не расслышать.

  • Я расслышал, я только мерзну последнее время…

  • Эта зима будет долгой, – сказал Виттэрик, – будет сумрачной.

  • Нет, сказал Ланселот, – нет, она должна быть украшена. Я жду событий! Зачем, по-твоему, приходил этот болтун староста?

  • Боюсь, покажусь тебе циником.

  • Так вот, – продолжал Ланселот, не придавая значения мрачности друга, – людям нужна новая легенда!

  • Наверное, поэтому, дорогой де Лак, они придумали птицу с обликом коровы?

  • Нет, – сказал Ланселот, – им нужна настоящая охота, настоящая схватка!

  • Охота за тенью?

  • Да, да!

  • За тенью птицы… просто за тенью. За их собственным страхом. За мечтой!

  • Это при живых-то героях, ты не шутишь?!

  • Именно при живых! – Ланселот встал с кресла, поднял волчью шкуру, что лежала в ногах, закинул ее на плечи как воротник, подошел к огню. Огонь в камине потянул к нему свои красные языки, ярко осветил крепкую, высокую фигуру, лицо и затемнил темную шерсть воротника. Сэр Виттэрик еще не видел Ланселота таким ярким в добровольном его затворничестве.

  • Увы, – сказал он, – боюсь, эта новая легенда у тебя не получится.

  • Почему?

  • Я с горечью думаю о другом – старость, гибель, смерть!

  • Гибель, ставшая легендой, – уже не гибель! Да очнись ты! Что тебя гнетет?

  • Ты давно не видел своей жены? – спросил Виттэрик.
  • Скоро будет полгода.


  • И тебя не страшит измена?

  • Нет, – сказал Ланселот, – как может изменить легенда?.. Любовь…

  • Ты взрослый младенец, мой доблестный Лак… или юный старец! Ты счастливее всех нас – циников Круглого Стола!..


Зимний лес заносило снегом. Вековые дубы, столь пышные летом, столь съединенные зеленой славой крон, одиноко вздымали черные неподвижные факелы голых стволов. Но и теперь, в кругу грустной блеклости, похоронившей под белым холстом бесчисленные свои шорохи и вздохи – листья, и теперь в деревьях этих читалась торжественность, мудрость, свежесть!

Дорога резко забирала в гору. Акрап делал большие усилия, глубокий снег и скользкая начинка из листьев мешали ему. Он чаще задышал, распушил ноздри, похрапывал, жаловался. Ланселот натянул поводья и спрыгнул с седла. Акрап благодарил: кивнул мордой, подрожал мышцами. Ланселот переместил лук тетивой к груди, подтянул ремень колчана, взял охотничью сумку, короткий стилет и рог. Акрап хорошо знал сигнал этого рога, слышал его на больших расстояниях и всегда прибегал на зов. Ланселот подкормил коня парой пригоршней овса, потрепал за гриву и отпустил.

- Поищи себе какую-нибудь не очень заснеженную поляну, друг Акрап! – сказал он и добавил уже себе: – Надеюсь, серебряные наконечники окажутся действеннее простых, хоть и не верю я, что эта птица – порождение химеры!

Ланселот вспомнил свои первые ощущения от встречи. Не страх – беспокойство, не беспокойство – смятение, не смятение – а что? Прыжок. Откуда? Сверху наверх? С ветки? С ветра?.. Да, был ветер, и белые хлопья завихряло в воздухе, все плато, изъеденное червоточиной оврагов, казалось складками большого покрывала! Вот если бы море могло так же замерзнуть посредине шторма! Но море далеко.

…Она появилась неожиданно. Беззвучно. Большая голубовато-прозрачная тень, крылья в изломе! Ничего подобного тем описаниям, что ему дали… Непослушные руки выхватили и натянули лук, непослушные глаза поймали ее острием стрелы, непослушное что-то отпустило стрелу… В тот же миг ему стало невыносимо. Он отшвырнул лук и побежал… и провалился в сугроб, в белую каменную воронку. На дне ее спряталась замерзшая лужа. Он пробил корку льда и до крови исцарапал руки…


Так завершился его первый «прыжок». Тень улетела, а Ланселот потерял Ланселота.

«Что же сейчас?» – спрашивал он, поднимаясь вверх. Шел с короткими передышками. Хлопья снега таяли на разгоряченном лице, бисеринки мелких капель усеяли бороду. Небо надвинулось, исчезло…

«Сейчас, – отвечал он себе, – люди в замках в долине знают о моей схватке, рассказывают друг другу немыслимые вещи. А лучший друг Виттэрик отказался. Уехал в Йорк. Верно, увидит мою жену, передаст письмо… Изменился, скрытен стал, ни во что не верит… Храни его Бог!».

Ланселот достиг плато. Тень Птицы любит эту пору. Может быть, чувствует его, единственного охотника, и вылетает, чтобы раздразнить его своей властью, своим отчужденным ликованием! Ну же, берегись, коварная сила, здесь Ланселот де Лак!

…Как затихло вокруг все! Как натянулось! Как огласилось небо в кровавом мареве… зашелестело! И вот… Она! Вот… Парит! Взвизгнула стрела. Одна… другая… третья! Что-то живое отделяется от тени, что-то живое угловатым крылатым существом падает вниз! Тень освобождается. Тень явственно светлеет, довершая гигантский зигзаг, сливается с молочной рябью, и нет ее!

Бежит стрелок, бежит к добыче, к легенде. Бежит целую милю… или миллион!.. И сердце позади, в смятении…

Птица мечется на снегу, вскрикивает, ждет. У нее подбито крыло. Серебряные наконечники делают чистые раны. Недаром же пьют господа рыцари из серебряных кубков!

- Это невозможно! – говорит Ланселот де Лак. – Это невозможно… чудеса сами идут ко мне в руки, – и подбирает птицу и прячет ее в теплую охотничью сумку.

«Наивный безумец! – рассуждал сэр Виттэрик по дороге в славный город Йорк. – Как живет?! С какими Богами празднует? Какие дикие обеты возлагает на свою уже полуседую голову!.. Затворничает в деревенской простоте, в звериных шкурах… ждет событий как украшений! И это – когда рядом жена-красавица! Ах, Ланселот, честней мне было умереть в турнире с тобой, чем молчать… Не мог, не могу я разделить с тобой эту новую легенду, слишком дорого ты бы за нее тогда заплатил! Нет… полно, оставайся ты лучше в неведении», – сэр Виттэрик хлестнул лошадь с редкой для себя лихостью. Ему захотелось ворваться в город на полном скаку, переполошить сонную стражу, натворить какой-нибудь безвинной беды и перестать думать. «Ах, леди Анна, ах, ну зачем?.. Храни вас Бог!» Его лошадь остановилась у самых ворот.



Ланселот де Лак приехал в город спустя два дня.

Жена встретила его кубком тостийского, ковровой гостиной, многочисленной челядью, вспышками то радости, то рассудка, то капризов… то борьбы с долгом супружества. Платье ее из тяжелых бежевых и красных шелков шуршало и пересыпалось как песчаные дюны, взгляды боролись, лучились, тускнели… Была она вся прекрасней прежнего. Она не любила его.


  • Виттэрик передал вам мое письмо?

  • Да, он сказал, что вы учинили травлю какой-то птицы.

  • Я привез ее вам, леди.

  • Вы… мне?! Это, верно, настоящий монстр? Вы ведь истребляете всех монстров!

- Я никого не истребляю, леди. Птица здесь, со мной. Вот она… – он развязал сумку.

- Но это же… это Чайка! – воскликнула она. – Откуда в такую пору? Признайтесь, вы были в южных морях?

- Это непростая чайка, леди! Она была ранена моей стрелой, но рана затянулась уже к вечеру… тогда я понял, что должен отпустить ее.

- Почему же вы не сделали этого? Или вас позвало окно моей спальни в башне?

  • Меня позвало другое, леди. Эту чайку должны отпустить только вы!

- Ах, мне трудно вас понять. Почему я?

- Взгляните! – он разжал пальцы своей левой руки и протянул ей маленькое, потемневшее от времени кольцо. Леди Анна взяла его опасливо и прочитала короткое, тонко вырезанное на металле слово, свое имя: «ANNA»…

На следующее утро Ланселот де Лак покинул город.

Поняла ли она?

Услышала ли то, что услышал он?

Быть может, стояла на террасе, провожала глазами… шептала!

Неведомо!

Легенда жила в нем.

Сентябрь 1986 г.


Полеты над Караби

Этот день отражается на темном глянце вечернего окна. По одну сторону – дом, его внутренний рисунок, по другую – рисунок города и неба. Окно – между. Слово «между» рождает разные междометия. Я слышу междометие дома: «Бр-р!» – ему зябко, небо говорит: «Ух!» – ему ветренно. Окно говорит: «Тс-с! Давай помолчим». Я бы и рад уже, но Игорь не прислушивается к междометиям. Он бурно рассказывает мне об одном неприкаянном. Этот неприкаянный неделями блуждает в горах, что там ищет – одному Богу ведомо. Не так давно притащил он геологам с килограмм пирита, говорит, «золотую породу» нашел. Пришлось объяснять неграмотному, что есть что, а он вроде и не спорит, а свою идейку развивает таким образом: «Дайте мне экспедицию, я ее по таким местам проведу, где вообще нога человека не ступала!». Это где же в Крыму нога человека не ступала? А он: «Дайте экспедицию, не пожалеете! Через сутки из виду потеряете, как в Амазонке». Я слушаю и смотрю. Сумрачный день отражается в темном глянце вечернего окна. Сколько растворителей вокруг нас и в нас! Сколько изысков, «вытяжек», и только одно Солнце – растворитель доброго дня. «Добрый день», – говорю я и смотрю на рисунок города и неба. Скоро полночь.


Игорь считает, что всякая болезнь, по сути, отвратительна, а душевная, кроме того, угнетает окружающих. Игорь врет, он никогда не стал бы «окружающим» для одного несчастного чудака. Он потерял свои растворители, а если не потерял, то хочет это сделать в ближайшее время. Вот «ухнуть» информацию, тут понятно… Перекачать кровь, вскипятить водичку… Никому не надо знать, сколько ей потом выпариваться. Один целую жизнь на разогрев кладет, другой – на выкипание. Слава Богу, есть дотошный, убедительный циник, он-то нам и подведет итог. Циник, может быть, не уравновесит все и вся, но хотя бы и того, кто там «выкипает» и кто «разогревает», образумит поотдельности.

А я думаю, что самое главное – не мешать. Ни цинику, ни Игорю, ни тем двоим, ни даже этому неприкаянному, а он, может быть, всю жизнь пытается разогреть… А я? Хватит мне тут засиживаться. Скажу спасибо черному вечернему окну, соберусь, надену длинное свое декадентское пальто и пойду. Игорь, по-моему, не возражает. От нашей беседы у него в глазах уже белые черемухи или мухи.

- Гай, ну где ты видел в Крыму алмазы? Ты что… это что – твоя личная идея?

- Видел, – отвечаю я спокойно, – на Караби.

- Что же ты не принес хоть один? – я чувствую, что он злится.

- Ты не понял, – отвечаю я с безнадежностью. – Это не Те, которые можно собирать.

- Ах не те! Да ты понимаешь, что такое яйла?! Там сплошные известняки, карст, шахты!.. Я же там чуть не убился…

- Знаю, – я успокаиваюсь с каждым мгновением все больше. Надеваю ботинки, проверяю в кармане сигареты. Смотрю в зеркало. Зеркало говорит: «Тс-с! давай помолчим…». Игорь отражается. Стоит за спиной. Седина и молодость. И седина в недоумении: «Как же это меня сюда занесло?».

- Значит, ты со мной не пойдешь? – спрашиваю я зеркало. – Нет. Ну извини…

Выхожу на улицу. Холодный ветер изгаляется. Вчерашняя слякоть под ним уже промерзла. Иду пустеющей улицей. Фонари увиты голыми ветками платанов. Голубоватые пятна света образуют сквозь них расходящиеся коридоры. Коридоры смотрят на меня и колышутся. Хочу добавить музыки. Соединяю мысленно сверчка, рельсовый перестук, ручей в скалах и еще какой-то протяжный звук, напоминающий катание стального шарика в хрустальной вазе. Странный набор. Зачем он мне? Хочу создать ощущение беспредельности. Понимаю, что это компенсация. Игорь меня не слышит.


Хочу сосчитать до пяти. Считаю: один, один, один, один, один. Далее: два, два… Хватит, говорю себе, на сегодня хватит.


***

Утро чудесно. Просыпаюсь с вопросом: чего ждет соловей? Ждет лета. Чего жду я? Я всегда жду утра. Утро – женщина, которую я люблю. У нас не бывает драм по утрам. Драмы случаются к закату или ночью. Днем нарастание.

Что за несчастье я развернул вчера, какую беспредельность? У настоящей беспредельности короткая жизнь – в утренние часы! Между сном и бодрствованием. Попробуйте проснуться среди ночи в поезде, который вдруг остановился! Может, я другой человек, но я буду ждать, пока поезд тронется, тогда смогу заснуть. А если ваш вагон отцепили? Это уже драма или судьба, что, впрочем, одно и тоже. Вы не согласны? Спорьте. А мне иногда кажется, что я вижу сквозь веки. Сквозь чувства… зеленый мир! Неважно, что на дворе снег, совсем неважно: мир зелен!

Скидываю одеяло. Встаю. Замерзаю. Покрываюсь гусиной кожей, как наэлектризованный. Бегу к воде. Ритуал. Судьбы еще нет. Есть физиономия, и довольно заспанная. Вот сейчас как-нибудь обзову себя по этому поводу и появится судьба, вот… нет, не получается. Вспоминаю Игоря, значит, не судьба!

Одеваюсь. Завтракаю яичницей. Пью обжигающий чай. Смотрю на часы и соображаю, что спешить мне, оказывается, некуда. Я в отпуске. Точней, в половине отпуска. Первый раз в «половине» и первый раз провожу его так стихийно обманчиво: толкусь по городу, нахожу знакомых и друзей, подолгу выслушиваю все их перипетии, все мнения, всю желчь, все токсины. Ни на что не провоцирую – подставляю жилетку чистого сочувствия, киваю, цыкаю, цокаю, провожаю до остановок троллейбусов, наблюдаю, желаю, прощаюсь. Уходят, уезжают, жмут руку… и вот тогда, где-то после девяти вечера, каждый день являюсь я к кому-нибудь из них в гости. Без звонка. Такая странность. Меня встречают с чувством недоумения: «Виделись ведь уже! Ну проходи…». Я прохожу, а им вроде бы говорить больше не о чем, разве что о телевизионных передачах. Я выкуриваю сигареты три, пью предложенный чай, а когда разговор начинает вязнуть в трясине односложностей, когда некто из домочадцев начинает ходить по квартире и выключать лишний свет, тогда я рассказываю об Алмазах…


Игорь меня не слышит, потому что он дотошен. К себе, ко мне, к жене, к тем, кто в стороне. С женой он уже лет пять в состоянии то «все к чертям», то «я ее крест», то «у нас такой матанализ!». Игорь не слышит, потому что он геолог и краевед.

Андрей Смелый – другое. Он врач, а в душе, кроме того, еще и полярник – заполярник (он год проработал в тундре) словом, я зову его Дрейф. Он «дрейфует» в своих каких-то невидимых широтах, но так, что либо широты эти потеряны для него, либо он для этих широт. Он замкнут и осторожен, его одинаково угнетают и собственные несовершенства, и собственные способности. Дрейф Смелый был третьим, кто мне не поверил…

Теперь Атолл. Тут целая история. Наш легендарный птицелов и сотрудник биостанции Анатолий Снов совершил полгода назад самый поразительный свой трюк – исчез. Девятого сентября, погожим деньком, взлетел он на вертолете и, видимо, прямо в воздухе, прямо с вертолетом и пилотом растворился. Другая версия исключена. Ни люди, ни радары их не нашли. Когда мне сообщили, что произошло, я подумал: горячиться не стоит, Атолл – человек специфический, и мне кажется, что мои Алмазы и его Чайки – случаи похожие. Надо ждать. Он еще объявится.

Я жду. Я встречаюсь с Женей Логиным. Помнится, была у него машина, помнится, была у машины лысая резина, барахлила коробка передач, что-то было с рулевой тягой. У Жени что-то было с нервами. С нервами у него стало особенно неважно с того момента, когда прошлым летом к нему в кабину ночью залетела шаровая молния и оставила ожог в виде отпечатка хвоста пресмыкающегося. Событие это настолько поразило Женю и машину, что оба тут же забарахлили и барахлят до сих пор. Ничего не изменилось и после того, как Женя сменил обивку потолка. Я посоветовал ему сменить род занятий. «Трудно быть экономистом, – говорил я, – от слишком долгого сидения вы становитесь суеверными».

Женя неодобрительно кивал, но все же пообещал мне плюнуть на свою «развалину», продать и ездить только на общественных началах, с абонементами. Меня порадовала его решительность, и вот пару дней назад я нагрянул.


Он вспоминал бурное студенчество, жалел о какой-то своей привязанности, привязывался к какой-то жалости, мучался автомобильными дефицитами, в общем, в алмазы он не поверил от всей души, хотя и с извинениями. Это было тем более странно, что сомнений в шаровой молнии и «гадском ожоге» Женя не имел ни малейших.

Дни мои проходили. Я обзвонил тех, кого не мог встретить в городе, приходил на работу к тем, кого не застал дома. Полдня я простоял в очереди за справкой у нотариуса для Генки Рушина, с Женей мы ездили на ВАЗ и договорились насчет механика… и вот, вчера Игорь…

Чувствую потерю. Далекие. Почему?.. А вот Атолл Снов исчез вроде бы по-настоящему, но рядом… Наверное, все дело во мне. Так должно быть. Почему? Не знаю. Считаю до пяти: один, один, один, один… два! До завтра. Мир зелен!


Мир зелен! Приветствую новое утро. Вылеживаю лень и перебираю образы прошлого. Все повторяется, но есть индикаторы.

Вспоминаю улицу детства. Окна… те, что без ставней, без тяжелых непроглядных штор… подоконники с фиалками и кактусами… белая поволока тюля. Первое впечатление: этот тюль – что-то другое. Это сети с одним-единственным уловом – нашими жизнями… Стоп! Когда я такое подумал – в детстве или сейчас? Моей улицы детства больше нет, но кактусы и фиалки цветут до сих пор. Они ничего не обещают, не сулят, ничего общего не имеют они с витринами, просто жильцы выставляют их поближе к свету. Выносят за черту «улова»! Я тоже всегда выносил за черту улова друзей. Так должно быть. Я ищу общности с ними. Продолжаю искать. Говорят, Атолл Снов чаек ловил сетями прямо с воздуха, с вертолета… Ну, Атолл – другое дело. Да и все другое дело.

Зачем эти манифесты сожаления и нетерпимости?

Закидываю руку за голову. Беру телефон.



следующая страница >>