litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 ... 5 6

Ловец


От автора





Вот тут я хотела пару слов, почему я решила все же ЭТО написать.

Ну, во-первых, хотелось воочию увидеть мою любимую пару.

Во-вторых, попробовать себя в "большом формате".

В-третьих, собрать воедино все любимые цитаты (об этом см. Послесловие)

В-четвертых... а что, собственно, мучиться - просто захотелось написать :)! Вот и написала...


Пролог


Мерлин мой, как я устал ...

Снова белый потолок и мельтешенье белых мантий - день за днем, неделя за неделей. Словно что-то можно изменить. Да, я мог бы снова дышать и, наверное, даже ходить ... Но жить? Я не хочу. Не хочу. И не надо меня заставлять. В этом нет никакого смысла.

Лица сливаются в бесконечный фантасмагорический хоровод - чужие, незнакомые, доброжелательные, настороженные, несчастные - кто они?.. Я не знаю их, я не хочу их знать, я не хочу их видеть. Все пустое.


Как утомительна была та поездка.

Каркаров выбрал самый трудоемкий и неудобный способ. Зато самый эффектный. Конечно, главное - пустить пыль в глаза сопернику - это вполне в его стиле, и его совершенно не волновало, что одна половина нашей делегации мучилась морской болезнью и страдали от холода, а вторая по очереди несла вахты. Сам-то он не выходил из своей роскошной каюты, обложенный книгами, свитками, перьями ... Впрочем, мне ли жаловаться - мне тоже не было до этого особого дела, я готовился к предстоящим испытаниям. Да и каюта у меня была не хуже ...

Ночь. Луна. Звёзды. Толпа школяров, тревожно переминающихся с ноги на ногу, - как все это трогательно, торжественно и банально. Сколько раз я это видел на чемпионатах, кубковых играх ... Впрочем, в этот раз все по-другому.



Взгляд.

И словно остановилась на мгновение безумная карусель, её лицо вылепилось и приобрело отчетливость, в тот миг я точно понял: вот она. Вновь все помчалось и понеслось, и все остальные смазались и потекли расплавленным воском.

Я ждал её - день за днём, неделя за неделей. Я знал, где найти её, я прятался за горой книг и ждал мига, когда наконец-то останусь один и смогу подойти к ней и заговорить. Я мучительно перебирал фразы - кто бы мог подумать, что это окажется настолько сложно!

Впрочем, со мной никогда не случалось ничего подобного; после того, как на меня рухнула вся эта слава и хлынул золотой дождь, я сразу же вознесся к таким вершинам, где мне не приходилось думать о том, как добиться желаемого. Это было и приятно, и страшно - но мне не надо было думать, как подойти и заговорить, - так же, как сейчас эти увивающиеся вокруг девочки, они тоже почитали великим счастьем мой приглашающий жест.

Я знал, что она не такая. Она не должна была быть такой.

Я смотрел ей в затылок, следил за тем, как она быстро-быстро водила пером по пергаменту, поражался её трудолюбию и упорству, смотрел, как она задумчиво облизывает губы и хмурится, - и мне хотелось вычеркнуть три прошедших года из памяти. Мне хотелось родиться заново, чтобы впервые полюбить и пройти этот бесконечно-вечный путь от первого взгляда - в неведомую и неизвестную даль. Я никогда не ходил этой дорогой. Для меня все заканчивалось, едва начавшись. Да, впрочем, и не начиналось.

Никогда.

Пока я не увидел её.


Слово.

Её губы дрогнули, она удивленно вскинула глаза, и, улыбнувшись, ответила на моё приветствие - так легко и непринужденно, словно ждала.

Да, всё оказалось куда проще и куда сложней - в ней не было ни капли жеманства и кокетства, она не искала в моих словах тайный смысл, не дулась и не хихикала. Она открыто смотрела на меня своими карими в рыжую искорку глазами, легко улыбалась и хмурилась - она была естественна, непосредственна, удивительно умна и серьёзна. Мне было легко с ней. Словно я знал её всю жизнь.


Рядом с ней я забывал о том, что между нами несколько лет, забывал про противоборство наших школ и сотни километров расстояния, что разделяли нас совсем недавно и скоро лягут снова. Мы засиживались над книгами и свитками в библиотеке, не замечая, как одна за одной гаснут свечи на пустеющих столах, пока не оставались одни, и строгая крючконосая смотрительница библиотеки сначала деликатным покашливанием, а потом решительным жестом не напоминала нам о времени и не выпроваживала прочь.


Запах

Он смешался у меня с запахом пожелтевших хрупких страниц и сморщенной кожи переплетов. Я пытался отделить его от запаха старых книг - нежный аромат, шедший от её пушистых, словно взъерошенных волос, от её кожи и одежды. Это был даже не аромат - он неё пахло просто свежестью и водой ...

Я помогал ей с учебой - конечно же, она не подозревала об этом, она бы никогда не приняла от меня помощи: она для этого слишком горда и упряма. И честолюбива. Но я невзначай упоминал книги, которые можно было взять в библиотеке или выписать, приносил свои учебники - хорошо, что половина из них была на болгарском: я часами переводил их ей, читая вслух ...

Она тоже учила меня - и опять же не догадывалась об этом. Учила улыбаться, учила смеяться. Учила плакать - беззвучно плакать в подушку, задыхаясь от счастья, словно я опять был тринадцатилетним мальчишкой, и мне пришло письмо из юниорской сборной ... Учила произносить своё имя.

Пусть она учит меня дышать: я был готов на все.


Прикосновение.

Я впервые коснулся её руки, подавая ей перо вместо истрепавшегося. Меня ударила молния, я чуть не сгорел, захлебнувшись в собственных чувствах, - она же этого даже не заметила.

Она давно писала дальше, а моя рука все горела, её касание жгло, как огненный дождь, несущий одновременно и жизнь, и смерть.

Когда, открывая Бал, мы стояли перед закрытыми дверями, её рука легла на мою: чуть дрожащая, легкая, почти невесомая. Я смотрел на её профиль, она была сосредоточенно-серьёзна, словно шла на экзамен, она волновалась и, кажется, чуть стеснялась.



Поцелуй

Мой поцелуй был легок и случаен, я так и не понял, как осмелился на него. Вынырнув из глубокой мечтательной задумчивости, она вдруг словно ощетинилась, глаза заметали молнии, казалось, она готова меня испепелить. Но её негодования, выплеснувшегося на меня, было недостаточно, чтобы затмить секундную радость обладания. Она была со мной, моей - мне не нужно было ничего большего: просто держать её руку и касаться прохладной щеки в этом школьном, почти детском поцелуе, каких у меня никогда не было.

Она поняла, почувствовала это. Она простила меня раньше, чем я успел вымолить у неё прощение.


Я нес её на руках.

Я рвался вверх, к свету, сквозь толщу воды; она со счастливой сонной улыбкой покоилась у меня на руках, привалившись к плечу. Она прильнула ко мне так по-детски доверчиво, так трогательно ... С губ её срывались пузырьки воздуха - воплощение жизни. Что видела она в этих грезах?

Открыв глаза, она взглянула на меня, удивленно вскинула брови и смутилась - а я стоял и ждал, сам не знаю, чего: слова, жеста? Но вдруг она развернулась и начала оглядываться - ища, как всегда, ища тех двоих, что всегда были с ней, что, сами того не подозревая, стерегли и прятали её от меня, не обращая на неё на деле ни малейшего внимания.

Не могу понять, вправду ли они так слепы, - два этих бестолковых жизнерадостных молокососа, все время ошивающихся около нее?


Глава первая. В которой дядя Вернон говорит по телефону, а Гарри прощается с Приват-драйв и знакомится с волшебным международным терминалом.



В жаркий и тусклый летний день, когда тело словно покрывалось липкой карамелью, а пыльные листья, уже потерявшие свою свежесть и ждущие осеннего избавления, едва-едва шевелились под унылым ветром, не приносящем желанного облегчения, в доме на Приват-драйв раздался телефонный звонок. Интеллигентный женский голос позвал к телефону Гарри Поттера.


Сказать, что из глаз дяди Вернона посыпались искры, - это не сказать ничего. Он вполне мог испепелить взглядом небольшую деревушку - не хуже норвежского горбатого. Однако сегодня Гарри явно повезло: раздувшись от ярости и страха, дядя Вернон всё же сунул ему в руку трубку - так поспешно, словно боялся, что она сейчас превратится в ядовитую змею.

— Здравствуй, Гарри, - голос был незнаком, но какие-то узнаваемые нотки в нем всё же угадывались. — Это мама Гермионы Грейнджер.

— Добрый день, миссис Грейнджер, — дрогнувшим голосом поздоровался Гарри, сердце ёкнуло у него в груди.

Похоже грядут перемены? Вряд ли этот звонок только с целью узнать, как у него дела, Гермиона же наверняка рассказала родителям, что после любого "ненормального" события (а таковым в этом доме считалось всё, связанное с Гарри) его ожидает гора домашней работы, поток оскорблений и ругательств ( ...неблагодарная свинья ... эту твою ненормальность надо выжечь каленым железом ... весь в своих психованных родителей ... я же запретил этим уродам из твоей ненормальной школы звонить в приличный дом ...) — с трёпками и подзатыльниками дядя Вернон завязал в первый же день каникул, когда, брызжа слюной, накинулся по старой памяти на Гарри и ткнулся носом ему куда-то в плечо.

— Гермиона едет в Болгарию погостить, ты не хотел бы составить ей компанию? Мы были бы тебе очень благодарны, а уж она будет просто в восторге, если ты согласишься.

— Но ... Дамблдор ... Он запретил мне покидать — разве вы не знаете?.. — сердце Гарри сжалось от отчаяния.

Из-за спины дяди Вернона показалась тетя Петунья с ножом в руке — она шинковала на кухне капусту для салата: составленная для Дадли диета неминуемо, рано или поздно, должна была превратить всю семью в кроликов.

— Нет-нет, не волнуйся, все эти вопросы с поездкой и охраной — конечно, если ты согласишься — уже улажены, он сказал, что ты получишь сову в ближайшее время. Я не удержалась и сразу же позвонила тебе. Гермиона тоже очень рада ...


Конца фразы Гарри не дослушал:

— Конечно! Я буду счастлив! А могу я с ней ... — он хотел попросить, чтобы миссис Грейнджер позвала дочь к телефону, он так соскучился по её голосу, по добрым дружеским словам, что сейчас у него неожиданно защемило горло и одиночества и тоски, когда их разделял сущий пустяк — телефонная трубка. Однако по апоплексически-красной шее дяди, вытаращенным глазам тетушки и скрипу ступенек над головой под тяжелыми шагами Дадли, напоминавшего размером молодого бегемота, понял, что дружеская беседа, скорее всего не состоится. — Хорошо, миссис Грейнджер.

Гарри не хотел задавать себе вопросов, зачем, почему и куда он едет: самое главное — он уезжает отсюда, уезжает совсем скоро, хоть на какое-то время.

Дядя Вернон ел его глазами, так что слова буквально застревали в горле.

— Вот и замечательно. Будь любезен, передай трубочку дяде, я с ним переговорю ...

Видимо, на лице Гарри сияло такое выражение и расползалась такая беззастенчиво счастливая улыбка, что дядя Вернон поборол-таки свой ужас и брезгливость (иногда Гарри посещала мысль, что они тайком вытирают все предметы, которых он касался):

— Вернон Дурсль. Да. Нет! Ну-у ... Разумеется, если так ... Что ж, хорошо. Да, он будет готов.

Ровно в полдень следующего дня перед домом остановилась самая обычная "человеческая" машина — к вящему облегчению Дурслей, прекрасно помнивших о каминных визитах, поросячих хвостах и волочащихся по земле языках. Гарри напряженно ждал, сидя на чемодане в прихожей, машинально перебирая перышки на шее у Хедвиги, что она принимала с мрачным и обречённым видом, но всё равно звонок заставил его подскочить.

Мистер и миссис Грейнджер, видимо, не оправдали худших предчувствий дяди и тети — дядя Вернон так растерялся, увидев совершенно обычного и, главное, нормально одетого и нормально говорящего человека, что даже подпустил мистера Грейнджера на непозволительно близкое расстояние и позволил пожать себе руку. Правда, он тут же отдернул её, словно его ударило током, а тетя Петунья проглотила какой-то полузадушенный всхрип ужаса.


Через мгновение Гарри уже задыхался в объятиях Гермионы на заднем сидении.


***


И вот всё уже позади: учебники и прочие школьные принадлежности куплены и оставлены в Дырявом котле (хотя Гарри показалось, что Гермиона все-таки ухитрилась рассовать их по своему багажу), запас новых мантий — простых и парадных — занял своё место на дне чемоданов, и Гарри снова устроился на заднем сиденье рядом с Гермионой, неосознанно прислушиваясь к упругой близости её тела.

— Вокзал Сент-Пэнкрас.

Когда мистер Грейнджер сказал таксисту, куда держать путь, Гарри здорово удивился:

— Как, разве нам не на Кингс-Кросс?

— А с чего ты взял, что для нас существует только один вокзал? — улыбнулась Гермиона. — Мы же отправляемся за границу. Нам нужно в международный терминал ...

— Ты говоришь об этом так, словно всегда это знала, — заметила, поворачиваясь к ним, миссис Грейнджер.

Гарри в очередной раз удивился сходству Гермионы и её матери — те же пышные каштановые волосы, темные густые брови, миндалевидные глаза, упрямый подбородок. Сейчас, когда они обе улыбались, ему на какое-то мгновение даже показалось, что рядом с ним сидят две Гермионы — просто вторая шагнула в это такси сквозь пару десятилетий.

Гарри отвернулся к окошку, с нетерпением и предвкушением поглядывая на мелькавшие за окнами машины улицы Блумсбери. Наконец перед ними возник похожий на имбирный пряник неоготический фасад "Мидланд Гранд Отеля", и машина остановилась.

— Нам сюда ...

Они завернули за угол и оказались перед неприметным зданием, окна которого были забрызганы извёсткой — судя по всему, там полным ходом шёл ремонт. Гермиона, сверившись с какой-то бумажкой, подтолкнула Гарри к двери с внушительным замком:

— Кажется, нам сюда ... Здесь таможня.

— Будь умницей, — ей на плечо легла изящная рука матери. Солнечный луч вспыхнул на камешке в её кольце. Гарри показалось, что за этими словами стоит нечто большее, чем просто пожелание доброго пути и удачи. Видимо, Гермиона тоже так решила, потому что у неё дрогнули губы, и на лице промелькнуло обиженное выражение:


— Мама, не волнуйся, все будет хорошо, — повторила она, судя по всему, не в первый раз.

Заметив, что Гарри озадаченно наблюдает за этим диалогом, где не произносилось гораздо больше, чем было сказано, миссис Грейнджер улыбнулась и протянула ему руку:

— До свидания, Гарри, замечательно, что вы едете вместе, у вас будет столько впечатлений ...

Мистер Грейнджер поставил чемоданы и плетеную сумку, где недовольно возился и скребся Косолапсус, на какую-то тумбу у дверей и на прощанье крепко пожал Гарри руку:

— Ну, счастливо вам попутешествовать, — Гарри показалось, что он сжимал и тряс его ладонь чуть сильнее и дольше, чем положено.

И чего они так беспокоятся? — облизывая пересохшие от волнения губы, подумал он.

Переулок был совершенно безлюден — и не мудрено, отель не первый год находился на ремонте, так что его задворки мало кого могли заинтересовать.

Гермиона взяла Гарри за руку — её пальцы были сухими и холодными, несмотря на солнечный день.

Помахав напоследок родителям, они было только собрались шагнуть (куда? — еще не понял Гарри), как миссис Грейнджер всплеснула руками, порывшись в сумочке, вынула связку каких-то бумаг и протянула их Гарри:

— Боже, чуть было не забыла! Тут же все документы для выезда! Сириус прислал разрешение, паспорт и всё, что нужно ... Билеты внизу, оранжевые ... не потеряйте.

Пачка разноцветных бумаг и пергаментов была перетянута обычной резинкой, так что Гарри даже не удалось разобраться, что к чему (а так хотелось взглянуть на свой волшебный паспорт!), как Гермиона потянула его за руку, он качнулся, не удержавшись на ногах, и не шагнул, а скорее, провалился сквозь старую забрызганную известкой дверь с массивным проржавевшим замком.


***

Они оказались в светлом просторном шумном помещении с множеством людей, пронумерованных дверей, табло, по которым бежали какие-то цифры и буквы, турникетов и прочих атрибутов большого вокзала.


Все вещи стояли рядом на скользком мраморном полу. Косолапсус продолжал недовольно урчать в корзине. Хедвига взволнованно хлопала крыльями в своей клетке.

— Куда нам теперь? — растерянно спросил Гарри не менее растерянно же выглядящую Гермиону.

После нескольких неприятных минут, которые они провели, тыкаясь в разные стороны и пытаясь разобраться, где и что им нужно сделать, чемоданы наконец-то были отправлены на досмотр к трудолюбиво ныряющим сквозь них призракам в форменных полупрозрачных фуражках, проверяющим содержимое на предмет недозволенного к вывозу; документы сданы улыбчивой ведьме за высокой дубовой конторкой; декларации заполнены Антивральными перьями, и они наконец-то получили передышку.

— Может, мороженого? — робко спросил Гарри. Он чувствовал себя странно: вроде бы, с одной стороны, путешествует с девушкой (симпатичной девушкой, о чем постоянно напоминали ему бросаемые на неё взгляды ребят его возраста и постарше) ...можно даже подумать, что со своей девушкой— от этой мысли плечи у него расправились сами собой, но в то же время, он ощущал себя совершенно не в своей тарелке.

Впрочем, у Гермионы вид был не лучше, хотя ей и приходилось путешествовать за границу — правда, в маггловском мире. Зачем-то робко взяв её за руку и почувствовав, что от этого прикосновения по телу поплыло тепло, он потянул девушку в сторону невысокой тележки, за которой скучал пожилой усталый волшебник в мантии, весело расписанной в тон тележке прыгающими сливочными помадками и взрывающимся мороженым.

— Шоколадное с летучими сливками и клубничное с карамелью и орешками ... Держи, твоё любимое ... — он протянул ей большой хрупнувший под пальцами вафельный конус.

— Далеко ли держите путь, мои юные странники? — поинтересовался волшебник, отсчитывая сдачу.

— Мы отправляемся в Болгарию. Мы вообще-то в первый раз путешествуем ... Поэтому совершенно не представляем, что нужно делать, — призналась Гермиона, быстро и жадно слизывая острым розовым язычком ореховую крошку. Гарри почувствовал, что от этого зрелища между лопатками пробежали мурашки.



— О, тогда вам не стоит слишком отвлекаться, — волшебник взглянул на большие часы, висевшие над закрытым турникетом проходом в соседний зал. Вместо цифр на них были названия городов, а стрелка неуклонно подползала к "Праге", следующей за которой была "София". Опаздывающие что-то торопливо совали в руки сидевшей на входе ведьме с большим медным компостером в руках.

— А что мы должны сделать? — спросил Гарри, чувствуя, что надо заканчивать удивленно хлопать глазами и пора хоть в чем-то проявить инициативу — ну, например, что-нибудь спросить.

— Билеты при вас? — улыбнулся волшебник. И кивнул в ответ на продемонстрированные Гермионой два плотных оранжевых прямоугольника. — Ну так вот, вам — туда. Вам все расскажут.

И он махнул рукой по направлению к соседнему залу. Расположенная под часами надпись гласила "Зал ожидания".

Неожиданно зазвонил колокол, и на табло появилась надпись: "Отправление в Прагу. До отправления в Софию 15 минут".

Из зала донеслись какие-то странные звуки — то ли бульканье, то ли приглушенные хлопки — за всеми этим вокзальным гулом было трудно понять: стояли они довольно далеко, и все, что могли видеть, — это уголок зала с деревянными, лакированными, темными от времени сиденьями.

— Привет, Гарри! — хлопнул его по плечу незаметно откуда взявшийся Ли Джордан. Гарри обернулся, радостно пожал протянутую ему руку и тут же почувствовал, что краснеет, правильно истолковав брошенный на Гермиону взгляд и вопросительно-ехидно приподнятую бровь лучшего друга близнецов. Гермиона вежливо кивнула на приветствие и деликатно отошла в сторонку.

— Романтическое путешествие? — демонстративно склонившись к Гарри, фыркнул старшекурсник, проводив её глазами.

— Да вовсе нет, — Гарри сам не понял, то ли он оправдывается, то ли пытается в чем-то кого-то убедить, однако странное неприятное чувство тут же обосновалось в желудке. — Мы едем в гости в Болгарию.

— А, так ты значит, сопровождающее лицо, — понимающе округлил глаза Ли Джордан. — Наша бесстрашная дуэнья, надежный телохранитель для юной мисс Грейнджер. Это дело, — он ободряюще похлопал по плечу враз окаменевшего Гарри. — Немудрено, что родители не отпустили её одну: этот Крум ...


Гарри едва слышал, что тот говорит, все силы сконцентрировав на том, чтобы улыбаться и кивать в такт его словам.

— А ты здесь зачем? — невпопад перебил он увлекшегося квиддично-романтической тематикой гриффиндорца.

— А, да я тоже сопровождающее лицо, — махнул он рукой в сторону, где стояли несколько темноволосых юношей, в ком угадывались представители солнечного юга. — Приехал встречать итальянцев. Они тут по обмену, сегодня прибывает остальная группа. Попросили проводить до вокзала и помочь с размещением. Угораздило меня очутиться в Лондоне ...

На часах над Залом прибытия (так гласила надпись) стрелка замерла на отметке "Милан", на табло замелькали буквы, извещающие, что встречающих просят пойти к залу.

— Все, бывай, — махнул ему на прощанье рукой Ли Джордан. И тут же сделал страшные глаза. — Будь умницей и веди себя хорошо ...

Последние слова потонули в гуле голосов, шуме и шарканье шагов — из только что пустого зала потянулись люди. Они махали руками, приветствуя кого-то, целовались, обнимались, беспокойно-радостно галдели ... До Гарри доносились обрывки непонятных фраз чужих диалогов:

— Ciao! Come stai? Com'e' andato il volo?..

— Bene, grazie. Hai aspettato qui da molto?

— Che piacere di vederti finalmente! Mi sei mancato tanto.

— E tu sei ancora piu' bella ...

Ли Джоржан махал руками, сгоняя в кучу толпу новоприбывших подопечных. Случайно встретившись с Гарри взглядом, он напоследок назидательно погрозил ему пальцем и заботливой наседкой повел всех к боковому выходу.

Гарри вернулся к Гермионе, рассеянно листающей у газетного лотка последний выпуск "ВедьмELLE".

— Ты не спросил, как мы будем путешествовать? — спросила она, передавая продавщице деньги. — Возьму почитать в дорогу ...

— Нет, не успел, он тут по делу ... Но мне почему-то кажется, что наше путешествие будет не настолько продолжительным ...

Снова зазвонил колокол.

Стрелка часов неуклонно подползала к "Софии".

— До отправления в Софию пять минут, — проворковал громкий, но нежный голос где-то под потолком.

Переглянувшись, они заторопились к залу ожидания.

Ведьма за столиком взяла у них из рук билеты, сунула их в компостер и, не поднимая глаз, устало (хотя еще было только утро) забубнила:

— Отправление в Софию через пять минут, займите места в зале ожидания и не выпускайте свой билет из рук. Портшлюз доставит вас по назначению за несколько секунд. Ваш багаж будет ждать вас на месте, в камере хранения, вы получите его по предъявлению своего билета. В зал ожидания запрещено проносить мороженое и напитки, из соображений безопасности не рекомендуется покидать зал ожидания, держаться за посторонние тяжелые предметы ...

Пытаясь запомнить все и сразу, Гарри почувствовал, что у него сейчас закружится голова.

— Надо было договориться: ты запоминаешь первые десять правил, я — последние двадцать, — шепнул он Гермионе, когда, отойдя в сторонку, они торопливо доедали стаканчики, слизывали с пальцев сладкие капли и разглядывали билеты, на которых теперь была пробита аккуратная дырочка и появился размазанный штемпель "активирован".

— На самом деле все просто, — укоризненно качнула головой Гермиона. — Надо просто сидеть и держать в руках билет. И никуда не отлучаться, — хитро метнула она глаза в сторону двух дверок с силуэтными изображениями колдуна и ведьмы. Гарри поймал этот взгляд и прыснул от смеха, представив, что ждет бедолагу, которого путешествие застанет там.















Глава вторая. В которой Гермиона теряет вещи, Крум колдует, а Гарри ревнует.




Все действительно произошло мгновенно: едва они устроились на жёстких полированных сиденьях рядом с молодой пересмеивающейся парой, как в зале негромко прозвучало:

— До отправления в Софию десять ... девять ...

— Отправление в Софию. До отправления в Мюнхен ... — донеслось из холла.

Сколько осталось до отправления в Мюнхен, Гарри с Гермионой так никогда и не узнали: что-то резко дернуло их поперек живота, и мир вокруг смазался. Гарри зажмурился, чувствуя, как билет намертво прилип к руке и тащит за собой, мороженое завертелось в желудке, в ушах взвыл и тут же смолк ветер, и, чувствительно приложившись пятой точкой к скамейке, Гарри осознал, что уже прибыл на место.

Открыв глаза, он увидел неважно выглядящую Гермиону, с каменным лицом сидящую рядом и сосредоточенно смотрящую на сжатый в руках билет.

— Эй ... ты как? — испуганно тронул он её за плечо.

Она судорожно замотала головой, прижала ладонь ко рту и вымученно улыбнулась:

— Не надо ... было есть столько сладкого ...

Испытывая угрызения совести и лёгкую тошноту, Гарри помог ей подняться. Она оперлась на его руку и встала со страдальческим выражением лица, машинально теребя воротник светлой блузки.

Всё вокруг было иным: другие запахи, другие звуки - всё вокруг было тёплым, солнечным и деревянным, даже пол.

Люди торопились к выходу, вскоре в зале остались только Гарри с Гермионой да пожилая толстая волшебница, которая, видимо, никуда не спешила - она меланхолично обмахивалась журналом и, кажется, вообще не собиралась подниматься с места.


— Мистер Поттер? Мисс Грейнджер?

Ребята вздрогнули: к ним совершенно неслышно подошёл один из вокзальных служащих, сейчас он выжидающе-приветливо улыбался, глядя на их ещё слегка зеленоватые лица и нетвердые движения.

— Д-да.

— Попрошу следовать за мной.

— А наши вещи?..

— Не волнуйтесь, ваши вещи уже доставлены.

Надо же, у него почти не слышен акцент, — удивилась Гермиона, следуя за ним по переливающемуся солнечными квадратиками полу.

Она прошли через большой зал, кишевший не только людьми, но и весьма странными человекоподобными существами (разинув рты и едва не оглохнув от незнакомой разноголосицы, они чуть не потерялись в толпе, успев пару раз наступить кому-то на ноги, а Гермиона, зазевавшись на огромную, в полстены, рекламу с Крумом, предлагающим отведать какой-то туземный напиток, сшибла с ног старого колдуна в штопаной мантии, склонившегося над старым, стянутым верёвочками сундуком).

Их провожатый бесшумно и элегантно несся вперед, лавируя между людьми, как заправский танцор; они едва поспевали следом - дверь, коридор, лестница, снова дверь - и вот они вошли в большой зал, где народа было куда меньше. Прислонившись к стене и задумчиво глядя куда-то в пространство, рослый, чуть сутулый и всё такой же хмурый - стоял Виктор Крум.

Гарри показалось, что следующий миг спрессовал уж как-то слишком много событий: Гермиона смущённо покраснела и замедлила шаг, Крум, заметив их, шагнул вперёд и заулыбался (ей), глаза его под густыми бровями вспыхнули радостью и каким-то ликованием, он махнул палочкой, и на шею Гермионы опустилось цветочное ожерелье.

Дурацкое цветочное ожерелье, источающеекошмарный сладковатый запах.

Однако вместо того, чтобы скинуть с себя эту пакость, Гермиона рассмеялась:

— Виктор, мы же не на Таити приехали, зачем все это?

— У тебя был очень грустный вид, я подумал, это скрасит неудобства переезда ...


Они произнесли это так, словно расстались только вчера, а Гарри топтался чуть в стороне, чувствуя, как внутри нарастает непонятное раздражение.

Прошла целая вечность (хотя на самом деле только несколько секунд), и Крум протянул ему руку:

— Здравствуй, Гарри, очень рад тебя видеть, очень рад, что вы приехали вместе, я очень ждал, — на последних словах взгляд Крума снова скользнул к Гермионе, и она опять глупо покраснела. — Ну, что ж, ваш багаж уже в поезде, пора, пожалуй, поторопиться ...

Гарри пожал плотную крумовскую ладонь, что-то вежливо промычал в ответ, покивал головой.

Крум предложил Гермионе руку, и Гарри замер: ему почему-то показалось, что, прими она её, весь мир перевернется с ног на голову, и уже ничто и никогда не будет прежним. Но девушка либо её не заметила, либо просто сделала вид: она по-детски взяла Гарри за руку, и он почувствовал пожатие мокрой и горячей, ещё чуть липкой от мороженого ладошки.

— Пойдемте, — лучезарно улыбнулась она.

Крум зашагал впереди, они семенили следом, как два перепуганных первоклассника. Гарри уставился ему в спину.

Непонятно, как при таких внешних данных он может быть таким отличным ловцом? Его проще представить в воротах: такую махину и бладжер-то не прошибет, не то, что кваффл ...

От этой мысли он ещё крепче сжал руку Гермионы, она, не глядя на него, чуть улыбнулась и ответила на пожатие.

Платформа 312-Б очень напомнила Гарри платформу 9 3/4 - не внешним видом - скорее, самой атмосферой приближающегося неведомого чуда, ну и, конечно, устало пыхтящим зеленым паровозиком с тремя вагончиками. Кроме них на платформе никого не было.

— А ... где люди? — осмотревшись, робко спросила Гермиона, озвучив вопрос, который крутился у Гарри на языке.

— Никаких людей. Только мы. Я заказал специальный рейс, чтобы прокатить тебя ... в смысле, — быстро поправился, покраснев, Крум, — вас и показать наши места. Можно, было конечно, ещё раз воспользоваться портшлюзом - сначала в Велико Тырново, а оттуда уже в замок ... Но мне показалось, что ... — и он заулыбался, глядя на энергично замотавших головами Гарри и Гермиону, у которых даже мысль об ещё одном полете с бунтующим в желудках мороженым вызвала новый приступ тошноты. — Значит, я угадал. Ну, что ж ...


Едва они разместились в уютном купе, как Гермиона, бросив взгляд на багаж, в ужасе воскликнула:

— Чемодан! Нет такого... небольшого чемодана... плетеного, с деревянной ручкой... — у неё дрожали губы, то ли от смеха, то ли от сдерживаемый рыданий.

— Минуту, — сдвинув брови, Крум выскользнул за дверь, и через миг его низкий громкий голос зазвучал на перроне. Ни Гарри, ни Гермиона на не поняли ни слова из того, что он сердито говорил подобострастно взиравшему на него служащему, пригибавшемуся под каждым его словом всё ниже и ниже к земле.

— Что, учебники потеряла? — с трудом отвел от этого зрелища глаза Гарри.

— Если бы... — рассеянно вздохнула Гермиона, продолжая почесывать за ухом утробно тарахтевшего Косолапсуса, и чуть покраснела. — Там у меня... гм... личные вещи, — она покраснела ещё больше, но почему-то заулыбалась. — Гарри, ты какой-то невесёлый, ты не рад, что поехал со мной? Тебе не нравится здесь?

— Нравится, — пожал плечами Гарри. Он сам не понял, сказал ли он правду. Гермиона словно почувствовала напряжение в его словах. Отпустив кота, тут же свернувшегося клубком на сиденье, она снова взяла Гарри за руку — её ладонь была уже сухой, но по-прежнему горячей.

— Ты ничего не подумай, Гарри, мы с Виктором просто друзья, и я ...

— А почему ты мне это говоришь? — в упор посмотрел на неё Гарри.

Гермиона виновато замялась, прикусила губу и робко попыталась отдернуть руку, но Гарри сжал свои пальцы и ждал, глядя ей прямо в глаза:

— Не знаю, я просто подумала ... ты не думай, что у меня ...

Крум шагнул в купе с расстроенным выражением лица:

— Я очень сожалею, но багаж перепутали, и твой чемодан отправили в Прагу... Конечно, я отдал все необходимые распоряжения, его постараются найти. В любом случае, ты сможешь заказать себе то, что в нем было.

Гермиона покраснела и фыркнула, бросив на всё ещё выжидательно смотрящего на неё Гарри задорный взгляд.


Поезд резко дернулся, и они едва не повалились друг на друга. Колеса стукнули - раз, другой, картинка за окном медленно сдвинулась и поползла назад.

Зеленое мелькание за окном, мерное постукивание колес и негромкий монотонный баритон Крума, комментирующего окрестные ландшафты, на редкость быстро утомили Гарри: не успев даже удивиться тому, что так быстро начал клевать носом, он провалился в сон, едва успев снять очки и уже на ощупь сунуть их на маленький столик под окном.


***


Кто бы знал, чего мне стоило сделать как бы случайное движение палочкой и еле слышно пробормотать это заклинание... Но зато результат меня вознаградил сполна: Поттер почти сразу же заснул.

Прости, парень. Собственно, в этом нет ничего личного.

Определённо - он в неё влюблен. Непонятно только, знает ли об этом она. Да и сам он, пожалуй, вряд ли ещё отдает себе в этом отчет. Он слишком привык к ней там, в своей школе - который год они уже вместе? - чтобы осознать это. Он любит её так же естественно, как дышит: поворачивается к ней раньше, чем она успеет обратиться к нему, вскидывает голову, когда она просто поправляет упавшую на глаза прядку... Погружаясь в размышления, он непременно останавливает свой взор на ней...

Что ж, у него было время на то, чтобы побыть с ней, у него был шанс. Теперь пробил мой час.

— Не будем мешать ему? — как можно дружелюбней предложил я.

Вот сейчас и узнаем, слышала ли она моё "Dormio confestim": вряд ли такая осторожная и предусмотрительная девушка, как она, рискнет перейти в соседнее купе, зная, что её попутчика только что усыпили самым вероломным образом.

Она поколебалась, бросила вопросительный взгляд на Поттера, словно советуясь с ним...- нет, с этим надо заканчивать!- но человеколюбие побороло-таки опасения, если таковые и имелись. Она кивнула головой, я открыл дверь купе и пропустил её вперед: юная, хрупкая, она проскользнула мимо меня, быстро и осторожно, словно боялась задеть; волосы душистым ливнем взметнулись на сквозняке, коснувшись моего лица.


— Я так пить хочу... это мороженое... — виновато произнесла она в коридоре.

Милая, милая... Сколько робости и смущения...

Мы перешли в другое купе. Небрежное движение палочкой - да, я хорошо изучил её вкусы за то время, что не сводил с неё глаз в Хогвартсе. И это явно произвело на неё впечатление, она заулыбалась:

— Как здорово, это именно то, чего мне и хотелось!

Мерлин, как хочется коснуться её, снова почувствовать тепло её кожи, мягкость её щеки - пусть это было всего однажды, когда я воспользовался её секундным замешательством и задумчивостью на прогулке во время Рождественского бала - это воспоминание словно каленым железом впечаталось в мою память. Но нет, я слишком хорошо помню и сурово сдвинутые брови, и испуганное-взволнованное выражение лица... нет. Шаг за шагом, словом за словом, я должен завоевать её - её разум, её доверие, её чувства - и только тогда она сможет понять и оценить то, что могу дать ей я.

Да и как вообще можно сравнить меня с этим сладко посапывающим в соседнем купе сопляком? Что он может - исколоть её своей чуть проклюнувшейся щетиной во время неумелых слюнявых поцелуйчиков, от которых только трескаются губы? Затискать своими неумелыми лапами где-нибудь в углу, этими бездарными прикосновениями навсегда расстроив чудесный инструмент её прекрасного тела, на котором один я смогу сыграть великую пьесу любви? Причинить ей боль и кучу далеко идущих неприятностей своими глупыми неконтролируемыми телодвижениями?

Он не в силах оценить её тело, как не в силах оценить и её разум, этот великолепный, отточенный, совершенно неженский ум истинного исследователя, мгновенно проникающего в самую суть предметов, отметающего шёлуху слов. Эту удивительную способность выбирать из нагромождения сведений необходимую информацию, великолепное умение анализировать, неукротимое стремление ко все новым и новым знаниям, жадность до книг...

Она сидела и смотрела в окно, потягивая через трубочку холодный тыквенный сок и улыбаясь чему-то. Солнечный зайчик коснулся её щеки — сразу стал виден нежный пушок, как на персиках в нашем саду... Она прищурилась и повернулась ко мне:


— Нам долго ещё ехать? Расскажи мне про ваш дом.

Наш?.. Нет, я не могу назвать своим этот огромный замок, слишком недолго ещё мы там живем, и даже вся наша большая семья не смогла привнести в него ощущение родного дома - того маленького, суматошного, но уютного дома, где мы жили раньше, пока я не попал в команду.

Все эти комнаты и залы, гулко повторяющие каждое слово, эти коридоры и переходы, в которых до сих периодически путается кто-нибудь из племянников. Эти чертовы портреты - каждый раз, проходя мимо них, я ловлю на себе презрительный взор и слышу за спиной недовольное перешептывание. Иногда даже кажется, что стоящие на лестницах рыцарские доспехи делают мне вслед неприличные жесты.

Что ж, возможно, ваш новый владелец и не голубых кровей, зато он не разорился, как ваш аристократический наследник.

А потом у меня появились мои - тайные - места, которые я люблю, которые я подарю ей: увитую виноградом полуразрушенную крепостную стену над почти беззвучным ручьем и треснувшей мраморной скамьей... Крохотную комнату под крышей Западной башни - оттуда открывается волшебный вид на закат... Я распахну перед ней двери моей библиотеки - нет, недаром о ней ходят легенды: даже библиотека нашего Волшебного Совета не может похвастаться тем, что в ней есть эти уникальные фолианты, я покажу ей мою святая святых, мою лабораторию...

О, она сумеет это оценить, ведь даже сейчас она везет с собой стопку книг.

Да, я был прав: упоминание о библиотеке оживило её, как оживляет серый тусклый вечер вырвавшийся из-под туч яростный луч предзакатного солнца: она взмахнула палочкой, и в руках у неё оказался пергамент и перо, она начала писать, что-то попутно объясняя, сначала робко, а потом настолько быстро и увлеченно, что уже через пару минут я совершенно позабыл обо всем, кроме формул и графиков, которые мы писали словно наперегонки, едва не выдергивая друг у друга шуршащий тяжелый свиток.

Я не знаю, сколько прошло времени, но неожиданно осознал, что мы говорим уже в полный голос, причем уже оба охрипли от споров и предположений; она сидела рядом со мной; пергаментами и книгами, принесенными мной из купе с посапывающим Поттером, было завалено все вокруг, когда мы наконец-то нашли хвостик ускользавшего решения. Глаза её осветились, она вскинула голову и, просияв, радостно хлопнула меня ладонью по колену, а я в пылу ослепления нашей удивительной находкой, обхватил её рукой за плечи.


— Ну, конечно же!.. — и она тут же отпрянула, смутившись своего и моего порыва.

Нет-нет, касайся меня, касайся, я уже не смогу жить без твоих прикосновений - совсем скоро и ты привыкнешь к моим, а через какое-то время не сможешь без них существовать.

Ты рождена, чтоб быть со мной. Я никуда тебя не отпущу. Никто не сумеет тебя у меня отнять.


***


Гарри проснулся от того, что яркий луч солнца самым бессовестным образом проник в его сон. Все так же чуть слышно постукивали колеса, вагон мягко покачивался, за окнами бескрайние равнины уперлись в сумрачно-зеленые горы. Вот только в купе никого не было.

Гарри испугался даже не того, что неожиданно остался в поезде один и едет куда-то в неведомые дали, - его первым ощущением был ужас от того, что он скажет родителям Гермионы, если вдруг окажется, что он её проспал.

Второе чувство накатило вслед за первым, и Гарри не успел ничего осознать, как оно горячей волной вынесло его в коридор и заставило одну за другой распахивать двери купе, причем почему-то с каждым разом оно заставляло делать это всё яростнее и яростнее, так что, когда Гарри в четвертом по счету купе обнаружил Крума и Гермиону, он едва не сорвал дверь с полозьев.

Все купе было завалено свитками, на столике громоздилась гора книг, чернильница и несколько замученных перьев, а Крум и Гермиона, едва ли не обнявшись, склонились над каким-то длинным свитком - видимо, плодом их совместных усилий - метнув пристальный взгляд, Гарри обнаружил, что знакомый мелкий упрямый почерк Гермионы перемежается со строчками, написанными явно не её рукой.

Они вскинули голову навстречу грохоту двери и его сердитому лицу; по их удивленно-вопросительным взглядам он настолько осязаемо почувствовал свою неуместность, что едва удержался от того, чтобы с таким же шумом не захлопнуть дверь, послать всё к черту, вытащить метлу и отправиться назад. Проблема была в том, что куда лететь - этого он не знал, да и обратный билет был заказан на строго определенное число ...


Гермиона смотрела на него, и её лицо медленно менялось — мгновение назад оно было одухотворенно-сосредоточенное, и вот она уже смотрела на него с каким-то виновато-смущенным выражением.

— Гарри... Ты проснулся?..

...а что — не видно?— Гарри надулся и молча бросил на неё обиженный взгляд, отчетливо осознавая, что делает какую-то глупость, но не в силах совладать с собой.

— Мы не хотели тебе мешать, — спокойно пояснил Крум, приподнимаясь, сгребая свитки с сиденья напротив и делая приглашающий жест рукой.

— Я так и понял, — как можно более нейтральным тоном ответил Гарри и сел, чувствуя себя полным идиотом и ещё больше от этого злясь. С деланным интересом он отвернулся к окну.

...Как бы никого не надуть и не отправить в витрину к удаву...

Повисла дурацкая, напряженная тишина, во время которой каждый пытался придумать что-то, чтобы оборвать её как можно более непринужденным образом.

И, как водится в таких ситуациях, заговорили все хором:

— Я тут задала Виктору пару вопросов. Понимаешь, летняя работа по Трансфигурации ...

— Мы уже подъезжаем.

— Гермиона, можно полистать твой журнал?

Они прыснули и заулыбались - повисшая в воздухе напряженность рассыпалась. Крум с Гермионой продолжили свою научную беседу, но уже без прежнего энтузиазма, а Гарри, чтобы им и не мешать, и в то же время не терять нить разговора, рассеянно пролистывал глянцевые странички ВедьмELLE, краем уха прислушиваясь и поддакивая периодически обращавшейся к нему Гермионе.

Честно говоря, Гарри терпеть не мог этих дурацких девчачьих журналов: в них не было ни слова о квиддиче, не было по-настоящему интересных магических новостей, а кому, спрашивается, интересно читать все "Тринадцать заклинаний, чтобы он был только твой" или -о, вообще жуть, Гарри едва не поперхнулся - "Сохрани себя для Него: секреты по-настоящему горячих ведьм". Однако делать было нечего: сам попросил ...


В тот момент, когда он уже собрался отложить журнал, узкая колонка "Самых горячих новостей" привлекла его внимание, там явно мелькнули знакомые имена.

И точно. Гарри не поверил своим глазам:

"... знаменитый болгарский ловец... в Болгарию на каникулы... одну из первых учениц и красавиц Хогвартса Гермиону Грейнджер... Близкие люди из окружения Виктора Крума говорят, что, несмотря на юный возраст девушки, его чувства к ней вполне серьёзны и, возможно, в ближайшем будущем они составят одну из самых блестящих и знаменитых пар колдовского мира."

Гарри перечитывал и перечитывал последнюю фразу, не в силах поверить своим глазам, и не сразу услышал, что Гермиона уже в который раз обращается к нему:

— ...холодный, угощайся. Гарри, ты меня слышишь?

— Да-да, — сглотнув комок в горле, пробормотал Гарри, отложил журнал в сторону и взял протянутую Гермионой запотевшую бутылку с тыквенным соком.

Гермиона бросила взгляд на Гарри, потом присмотрелась к странице, которую он читал, - и покраснела.

— Глупости все это! Мне вообще иногда хочется всех этих репортеров запечатать в банку и отправить на вечное хранение в Гриннготтс. Пишут всякую ерунду, управы на них нет ...

Гарри молча кивал, машинально пил сок, едва осознавая его вкус, и смотрел в окно.

Теперь, когда причина его дурного настроения наконец-то облеклась в слова, ему стало и легче, и одновременно несоизмеримо тяжелее. Все сразу оказалось ужасно простым и в то же время усложнилось до предела.

Гарри сидел, отвернувшись к окну и делая вид, что разглядывает окружающий ландшафт, а на самом деле смотрел на её профиль, отражающийся в стекле, и размышлял, что за всеми ужасами и треволнениями последнего времени он едва не проворонил что-то очень важное. Что-то, что могло дать ему силы. Что-то, ради чего стоило жить. И кого-то, ради кого стоило все это делать: и жить, и бороться. Он вдруг почувствовал себя и старше, и моложе одновременно, словно превратился сразу и в ребенка, согретого солнцем родительской ласки, и во взрослого, готового грудью защитить самое дорогое, что у него есть. Страх что-то пропустить и потерять и готовность сохранить это любым способом закружили его, сердце сдавили радость и отчаяние, в груди горело, будто он выпил не ледяного сока, а кипятка. Он смотрел и смотрел на её едва читаемое на стекле отражение с ощущением, что либо только что проснулся, либо же мир был создан мгновение назад, у него на глазах.


Она тоже подняла глаза к окну, к однообразному мельканию за стеклом, Крум повернул голову вслед за ней - и его бровастое отражение взглянуло на неё с такой обволакивающей нежностью и страстностью, что у Гарри пересохло в горле, и настроение испортилось окончательно.


Глава третья. В которой как нельзя лучше описывается старинный замок, Гермиона принимает ванну, а Гарри рассматривает каталог женского белья.




Замок встретил гостей неожиданной тишиной и безлюдностью, когда, всё ещё слегка пошатываясь в такт покачиванию вагона и слыша в ушах недавнее постукивание колес, они ступили на его каменные ступени. Гарри удивленно огляделся, - замок был просто огромен, конечно, не чета Хогвартсу (признаться, других замков ему видеть пока не приходилось), однако от него веяло такой же древностью: увитые виноградом, поросшие травой и изгрызенные временем серые каменные стены уходили ввысь; узкие стрельчатые окна с разноцветными витражами отбрасывали на камни под ногами солнечные зайчики, конусы башен с кое-где зияющими прорехами напоминали пробитые рыцарские шлемы.

Высокая лестница с каменными перилами вела к темной двустворчатой двери, которую Крум открыл, произнеся несколько слов на незнакомом языке.

Не замедляя шага, он повел их по бесконечным переходам и коридорам с высокими крестовыми сводами, темными портретами, потрескавшимися статуями и рыцарскими доспехами, ехидно побрякивающими и поскрипывающими им вслед.

Тут все было иначе, чем в холодном и сыром Хогвартсе - впрочем, возможно, Гарри так казалось потому, что он никогда не жил в школе летом. Внутри солнце заливало замок Крума до самых краев, от камней веяло не мрачным холодом, а желанной прохладой, мягкие ковры под ногами поглощали шум шагов, а лестницы не крутились, не проваливались под ногами, а весело наскрипывали какие-то местные напевы.


— Я вас провожу в ваши комнаты, вы передохнете, а к обеду как раз все и соберутся, — губы Виктора дрогнули в улыбке и быстрым, почти незаметным жестом - каким, наверное, ловил снитч - он захлопнул приоткрытую дверь, мимо которой они как раз проходили и из-за которой поблескивал любопытный черный глаз. — Старшие почти все в разъездах, дома только племянники. Они ещё успеют вас замучить. Кстати, Гарри, — Крум повернулся и заулыбался ещё шире, — Стана только о тебе и говорит последнюю неделю.

О, только не это.

Гарри даже не понял, кто такая или такой эта Стана, но в глубине души понадеялся, что это всё-таки девочка. И она не говорит по-английски. Он был сыт по горло стрекочущим Колином Криви с этим его чертовым фотоаппаратом, не дававшим ему шага ступить; ему надоело чувствовать себя диковинным зверем в клетке, слышать эти перешептывания за спиной, отвечать на одни и те же вопросы и демонстрировать свой шрам, видя, как испуганно и изумленно расширяются глаза назойливых собеседников.

Что - снова? ... Нет, только не это.

Перед Гарри бесшумно распахнулась тяжелая, стянутая медными лентами дверь его комнаты, Крум повел Гермиону дальше по коридору, продемонстрировал её апартаменты и, как услышал ревниво навостривший уши Гарри, отправился по своим делам, дав гостям время передохнуть и привести себя с дороги в порядок.

Все вещи уже были аккуратно разобраны, сундук стоял рядом с высокой и, судя по виду, чрезвычайно мягкой кроватью, метла была пристроена в чуланчик, клетка с довольной, накормленной досыта Хедвигой заняла своё место в дальнем углу - подальше от всепоглощающего и всепроникающего солнца.

На столе у окна матово поблескивал серебряный кувшин с водой, кубок и ваза с фруктами и печеньем - что было весьма разумно, с учетом того, что обед только намечался, а у Гарри с утра, кроме мороженого да сока, маковой росинки во рту не было.

Он подхватил яблоко побольше, с каким-то ребяческим удовольствием, разбежавшись, прыгнул на кровать, мягко осевшую под его весом, и начал на ней раскачиваться, грызя яблоко и рассматривая свою новую обитель.


На тумбочке, рядом с помахивающими крылышками часами-снитчем красовался бронзовый колокольчик. Гарри с любопытством взял его, раздался мелодичный звон, и в комнате возникло странное существо, чем-то напоминающее Добби: огромные круглые глаза, развесистые уши. Но пола оно было явно женского и выглядело весьма нарядно в обмотанной на манер тоги кухонной салфетке, расшитой красным крестиком.

— Добър ден, — пискляво произнесло существо и склонилось в поклоне, видимо, ожидая приказаний. Гарри отрицательно помотал головой, и существо, так и не подняв глаз, бесшумно исчезло.

Отправив огрызок в открытое окно, Гарри поднялся и продолжил обследование: за маленькой дверцей обнаружилась ванная комната с наполненной ароматной водой ванной на когтистых львиных лапах. И к вящему ужасу Гарри, едва он вошёл и начал раздеваться, ванная резво подскакала к нему и, ударив под коленки, опрокинула его в воду прямо в майке и брюках.

Чертыхаясь и отплевываясь, Гарри сбросил с себя одежду, с мокрым чмоканьем приземлившуюся на деревянном полу и устроился поудобнее, решив как следует поразмышлять обо всем случившемся.

Однако о чем бы он ни пытался думать, все его мысли так или иначе возвращались к тому, чем сейчас занимается в своей комнате Гермиона. И перед его внутренним взором снова и снова появлялась такая же ванная комната с ванной и лежащей в ней с книжкой и грушей в руках Гермионой, целомудренно укрытой Гарри пеной по самый подбородок.

Картинка была настолько ясной и отчетливой, что Гарри выскочил из воды, ошалело глянул на пол, на котором не было никаких признаков ещё пять минут назад лежавшей там кучи мокрой одежды, замотался в пушистое синее полотенце и босиком, оставляя за собой мокрые следы, тут же исчезающие в горячем воздухе, вернулся в комнату. Ванная сердито скребла лапами по полу и плескала водой ему вслед.

Чуть вздрагивая от приятного ощущения испаряющейся с кожи воды, он открыл шкаф и задумчиво взглянул на аккуратные стопочки.


Интересно, как у них положено одеваться? Надеюсь, не надо будет в такую жару напяливать на себя мантию?..

С трудом натянув на ещё влажное тело футболку и джинсы, Гарри выскользнул в коридор и постучал в дверь комнаты Гермионы.

— Гарри, это ты? — глухо откликнулась она на его негромкий стук. — Проходи-проходи, я сейчас ...

Гарри вошёл и с любопытством огляделся: в её комнате всё было так же, как и у него: мягкая кровать, засыпанная подушками, стол с грудами книг, тумбочка, кресло с одуревшим от жары Косолапсусом - однако с первого взгляда было видно, что эта комната предназначалась для девушки.

Все было мягких розоватых оттенков, на тумбочке стоял букет цветов, а рядом с ним...

Нет, ну только подумайте!- колдография Крума и Гермионы, сделанная незадолго до отъезда делегации Дурмштранга из Хогвартса. Он держал её за руку и радостно махал, она чуть напряженно улыбалась в камеру. Гарри поднял колдографию и поднес поближе к лицу: Крум перестал махать и нахмурился, зато Гермиона радостно заулыбалась и - чего в жизни никогда не случалось - послала Гарри воздушный поцелуй, вызвав явное негодование стоявшего рядом Виктора.

Из-за двери в ванную раздался плеск - судя по всему, настоящая Гермиона находилась именно там.

...Наверняка с грушей и учебником...

— Гарри, ты располагайся, я сейчас ...

Гарри сунул снимок обратно и подошёл к книжной полке и столу: точно, ни дня без книжки - взяла с собой весь комплект учебников на будущий год ... а вот эти книги явно не её... видимо, Крум решил поощрить её тягу к знаниям: на столе аккуратной стопкой красовалось подарочное издание "Энциклопедии колдовства: От Мерлина до наших дней. Издание 213, исправленное и дополненное", в переплете из драконьей кожи с золотым тиснением.

А это ещё что такое?

Странный толстый журнал, небрежно брошенный на кровать, привлек его внимание совершенно нетипичной для Гермиониных книг обложкой. Или Гарри померещилось от жары и переутомления, или на ней действительно пританцовывала полуголая красотка. Не в силах поверить собственным глазам, он шагнул и медленно потянулся к нему, однако раньше, чем он успел дотронуться до глянцевой обложки, скрипнула дверь ванной, и вылетевшая оттуда Гермиона буквально вырвала красавицу у него из-под носа с каким-то возмущенно-смущенным фырканьем.


— Герми, что это? — в ужасе спросил Гарри, чувствуя, что не может совладать ни со своим лицом, ни со своим голосом. — Откуда ЭТО у тебя?

Она стояла, прижимая журнал к груди, не замечая, что ещё одна красотка с обложки наклонилась и сквозь её пальцы посылает Гарри томные взгляды и призывные улыбки.

— Это? ... Ну ... это ... Это ...

Она покраснела и быстро затолкала журнал под подушку.

— Это тебе ОН дал? — догадался Гарри.

— Гарри, прекрати, я сама у него это попросила, — быстро возразила Гермиона и покраснела ещё больше.

— Гермиона, — сипло начал Гарри и, кашлянув, постарался придать своему голосу нормальное звучание, — и зачем это тебе?

— Неважно, — она отвела взгляд, кусая губы, которые кривились в непроизвольной улыбке.

Гарри захлестнула неожиданно сильная обида.

Как такое может быть? Ведь между ними - им, Гермионой, Роном - никогда не было никаких секретов, они никогда ... ну, почти никогда ... ничего друг от друга не скрывали и не прятали.

Сам не понимая, почему, он вдруг почувствовал себя преданным, обманутым и брошенным.

Что за гадость приволок ей Крум? Что он вообще о ней думает? Зачем он их пригласил? И зачем они сюда приехали?

Голос Гермионы остановил его у самых дверей.

— Гарри, перестань, ну что ты в самом деле, — хорошо, я тебе все расскажу, — к его удивлению, в её голосе не было ни капли раскаяния, он звенел и переливался, словно она с трудом удерживала смех. — В чемоданчике, который уехал не по адресу, были ... гм ... личные вещи, — он сделала деликатную паузу, но Гарри, не искушенный в вопросах женского туалета, продолжал смотреть на неё с хмурым непониманием. Гермиона, смеясь, всплеснула руками. — Ну, хорошо: там было моё белье, и оно отправилось в Прагу. Виктор взял у своих сестер каталог и принес его мне. А я собираюсь сделать заказ, — Гермиона бросила на Гарри пытливый взгляд, осененная какой-то шаловливой идеей. — И мне нужна твоя дружеская помощь.


Раньше, чем он успел открыть рот и в ужасе заорать "нет!", она потянула его к кровати, уселась рядом, сунула ему на колени журнал и начала переворачивать страницы.

От подмигивающих и извивающихся полуголых красоток Гарри бросило в дрожь и в краску: что — они все носят именно такое?.. Эти ... лямочки или как там оно у них называется?.. Он не знал, куда девать глаза. А Гермиона, фыркая и хихикая, тыкала пальцем то в одно изображение, то в другое:

— Может, это? Как думаешь?

Она тряхнула головой, её волосы взлетели и начали щекотать его щеку. Она сидела совсем рядом; пола неуместно выглядящего в такую жару махрового халата чуть отогнулась, демонстрируя круглую розовую коленку, от которой Гарри почему-то не мог отвести глаз. Он раньше никогда не видел её коленок. А от её волос и кожи шёл какой-то свежий цветочный запах. Он непроизвольно принюхался, пытаясь уловить этот аромат, ускользающий и растворяющийся в горячем, напоенном солнцем воздухе. Гарри не заметил, что инстинктивно задышал глубже и чаще, через минуту у него начала кружиться голова - то ли именно от этого, то ли ещё от чего-то ...

Она покосилась на него и рассмеялась - так задорно и заразительно, что он ощутил, что губы сами собой растягиваются в улыбке, - и через мгновение они уже заливались хохотом, размахивая друг на друга руками и вытирая выступившие на глазах слёзы.

Наконец, вся раскрасневшись, Гермиона снова потыкала пальцем в лежащий на коленях у Гарри журнал:

— Так что скажешь насчет этого?

Гарри опустил глаза к странице и обомлел от увиденного. Исподтишка покосившись на покусывающую губу Гермиону, он против своей воли представил её в этом, и сразу же почувствовал, что дыхание у него занялось, а тело вдруг начало жить по каким-то своим, доселе неведомым законам.

Подброшенный невидимой пружиной, вцепившись в журнал и прикрываясь им, как щитом, Гарри, на ходу бормоча какую-то ахинею в своё оправдание, метнулся к двери и пулей помчался в свою комнату, провожаемый недоуменно-веселым взглядом Гермионы. Когда за ним захлопнулась дверь, она подошла к распахнутому окну, и, счастливо улыбаясь, сама не зная, чему, прижала к раскрасневшимся щекам горячие ладони.


Глава четвертая. В которой рассказывается о том, какая удивительная встреча произошла у Гарри и как Гермиона пыталась познать самоё себя.




Ей казалось, что она медленно, словно паря, опускается в какую-то неведомую бездонную пропасть. В груди щемило от сладкого ужаса и ощущения чего-то доселе незнакомого. Она вовсе не было избалована вниманием мальчиков (да, признаться, они её и не очень-то интересовали, учеба доставляла ей куда больше удовольствия и была гораздо интересней, чем все эти записочки-поцелуйчики в укромных местах, о которых по вечерам в гриффиндорской гостиной шушукались старшекурсницы) — нет, она, конечно, ловила на себе пристально-задумчивые взгляды то Рона, то Гарри, за которыми явно что-то стояло, да и парни постарше тоже стали поглядывать на неё в последний год, особенно после Рождественского Бала ...

Но такого не было никогда.

Рядом с ним она впервые почувствовала себя не другом, не просто товарищем, не просто классной девчонкой, подружкой, которой можно пожаловаться, на которую можно рявкнуть, с которой можно поделиться самым сокровенным. Она почувствовала себя девушкой, которой готовы поклоняться и восхищаться.

Ее завораживало его великолепное мастерство и высочайший профессионализм во всем, за что он брался, — будь то квиддич, учеба, наука, испытания Тремудрого Турнира; он знал безумно много и готов был делиться с ней бесконечно — всем, что знал и что умел. Ей нравилось слушать его и спорить с ним, он не вскидывался и не отмахивался от неё, как Рон, и не упирался, как Гарри, — он всегда до конца выслушивал её со всей серьёзностью и последовательно аргументировал свои взгляды и суждения.

Ее притягивало это странное обаяние, это магическое ощущение силы и мощи, шедшее от него, эта вязкая, томительная страсть, которую она подсознательно угадывала и которой ужасно боялась, но мечтала взглянуть — хоть в щелочку, хоть одним глазком.


Ей нравился его акцент и аккуратная, чуть неправильная английская речь, ей нравилось смотреть на него: на эти руки, что были раза в полтора шире рук Гарри, на это лицо — взрослое лицо взрослого человека, озаряющееся светом каждый раз, когда их взгляды пересекались.

Ей льстило это внимание: наконец-то её оценили по достоинству, наконец-то с ней общались не свысока — как Малфой, бросая очередную гадость, не подобострастно — как Лавендер, упрашивая дать списать контрольную по нумерологии, а уважительно, на равных.

Но она боялась его. Боялась и этих рук, и этих взглядов, где за ширмой спокойствия полыхало безудержное пламя, боялась даже подумать о том, о чем думает он ... Она отдавала себе отчет, что ей только ещё исполнится пятнадцать, тогда как ему уже девятнадцать, он рядом с ней уже почти взрослый мужчина и, скорее всего, подразумевает под словом любовь (которого он никогда не произносил, да, впрочем, это было и ни к чему, ей завистливо прожужжали все уши хогвартские студентки) нечто совсем иное, нежели она.

Она понимала, что это его приглашение на каникулы неспроста, недаром её родители были категорически против — "неприлично девушке одной ехать в гости к молодому мужчине, ты можешь себя скомпрометировать" ... Она и не была уверена, что действительно хочет поехать, слишком отчетливо было ощущение, что, оправдывая себя правилами вежливости и приличия, она делает что-то отчаянно неправильное и идет на поводу у своего любопытства.

Она вообще не понимала, что она делает и чего она хочет. Он нравился ей, с ним было интересно. Мысль о чем-то еще, манила. И пугала. И чем больше она думала об этом, тем больше её это отталкивало. И завораживало. Ей хотелось с кем-нибудь поговорить об этом, нет, не попросить советов, ей сейчас они были не нужны — ей просто хотелось все рассказать, даже если бы ей пришлось мучительно подбирать слова и краснеть. Но кому? Не Гарри же?..

Гарри.

Она почувствовала резкую, почти болезненную вспышку вины и отвернулась от окна, за которым среди зеленых, словно бархатных холмов белыми домиками под красными черепичными шапочками сбегал к реке городок.


Ей сейчас даже думать о Гарри было больно. Ведь она сама решила пригласить в это путешествие именно его, ей хотелось, чтобы он поехал с ней, — зачем?..

Ответ прозвучал в её голове ясно, словно был произнесен чьим-то холодным, разумным голосом.

Затем, чтобы все понять и разобраться в своих чувствах. Чтобы понять, что важнее — четыре года, проведенные плечом к плечу с Гарри, все прожитое и пережитое вместе — или же последний год и то, что ... (она прикусила губу и, помедлив, всё же решительно отчеканила это слово) что промелькнуло между ней и Виктором. А потому ...

Я не имею права выказывать кому-то предпочтение, я должна быть честна перед ними и самой собой. И прекратить эти глупые шутки.

Она сама не могла понять, какая муха её укусила, и зачем она устроила это дурацкое представление с каталогом нижнего белья.

Может, все дело в том, что Гарри никогда не видел в ней девушку, и ей захотелось ткнуть его носом в этот факт?

Ну, не знаю...

А может, ей хотелось подшутить над ним в наказание за его надутое лицо в поезде?

Может быть...

А может, просто захотелось сидеть с ним рядом и дразнить его?

Она недовольно фыркнула, прогнала эти глупые мысли и подошла к столу, машинально перебирая пальцами тисненые кожаные переплеты книг. Великолепный подарок.

Интересно, сколько осталось до обеда, — успею ли прочитать хотя бы пару глав?..

Она взяла первый том «Энциклопедии колдовства», взвесила на ладони его приятную тяжесть и с предвкушением гурмана поудобнее устроилась в кресле, спихнув оттуда разомлевшего Косолапсуса.

И все же, перелистывая страницу за страницей и все глубже погружаясь в исторические и научные изыскания, она не смогла сдержать улыбки, вспомнив краску, смущение и ужас, залившие лицо Гарри, когда тот, зачем-то прихватив её журнал и прижимая его к животу, словно у него начались колики, выскочил из комнаты, неся какую-то околесицу про миссис Уизли и Джинни ...


Куда он там тыкал пальцем?.. Кажется, это были кружевные трусики?.. Хм...


***


Гарри делал пятый круг по комнате, пытаясь прийти в себя. Он уже выпил полкувшина воды (несмотря на жару, она была прохладной — милое домашнее колдовство), умылся, бочком зайдя в ванную (пустая на этот раз ванна смирно стояла на положенном месте, не подавая признаков жизни), подышал свежим воздухом, подойдя к окну и подставив мокрое лицо палящим лучам послеполуденного солнца, — ничего не помогало.

Мерзкий журнал валялся в кресле воплощением его недавнего стыда и позора. Взглянув на него, Гарри непроизвольно передернулся и снова отвернулся к окну.

— Боже-боже, какая прелесть, — протянул чей-то насмешливый голос, и Гарри едва не подскочил от неожиданности. — Давненько я не видел ничего подобного. Не полистаешь ли мне, приятель, а то, боюсь, в моем состоянии самому с этим не справиться ....

Гарри медленно повернулся, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Над креслом в вальяжной позе раскинулась полупрозрачная фигура в плаще с капюшоном и явно глумливым выражением лица.

— Прошу прощения за вторжение и разрешите представиться, — прогнусило привидение, — Младен, местный, некоторым образом, призрак, — и оно склонилось в шутовском поклоне, шаркнув в воздухе ногой в длинноносом башмаке.

— Гарри Поттер, — кивнул Гарри, подсознательно удивляясь тому, что в замке нашёлся кто-то, вполне прилично говорящий по-английски.

— Наслышан-наслышан, — Младен облетел вокруг Гарри, вея приятной прохладой. — Так-так ... Защитник и спаситель всего волшебного мира ... Воплощение надежд и чаяний. Тут только и толкуют, как о вашем приезде. Твоем и твоей спутницы, — на последней слове привидение сделало заметное ударение, и у Гарри закрались подозрения, не подсматривало ли оно за тем, что случилось у Гермионы в комнате меньше часа назад?

Гарри кивнул, плохо представляя, как продолжить разговор. Привидение — востроносое, молодое (если только этот термин можно отнести к привидению) — насмешливо посматривало на него, покачивая в воздухе ногой и явно чувствуя себя в этой комнате по-хозяйски.


— И давно вы здесь ... — Гарри сделал широкий жест и попытался подобрать подходящее слово, но кроме "живёте" ничего в голову не приходило, а это слово к призраку подходило меньше всего, — обитаете? — нашёлся он.

— Да уж ... — Младен вытащил из кармана часы на цепочке и, сверившись с ними, продолжил, — шестой век пошёл.

Гарри с сомнением покосился на часы и куда более древний наряд привидения.

— А, пустяки, — проследив за его взглядом, махнуло то рукой, — выиграл по случаю. Я ведь тут не один обитал. А потом после Конвенции 1524 года, когда были разделены замки ... впрочем, неважно. Так или иначе, я тут, гм, некоторым образом, извини за каламбурчик, долгожитель. В Солнечной башне, правда, живет девица Лукреция — невинно убиенная рассвирепевшим вельможей за неприступный характер, но она осталась такой же нудной недотрогой, как и при жизни.

— А вы чем при жизни занимались? — Гарри чувствовал, что невольно втягивается в разговор с веселым и, судя по всему, весьма циничным призраком.

— Да, в общем-то, я ничем и позаниматься особо не успел — матушка дала мне имя, свято веря в то, что носитель его навеки сохранит молодость. И ведь как в воду глядела! А был я студентом, да таковым и остался. То там учился, то сям, где только ни побывал... Однако преуспел только в языках и, — привидение сделало несколько весьма и весьма недвусмысленных телодвижений, от которых Гарри обомлел и покраснел, — в науке страсти нежной. За то и пострадал, — привидение вздохнуло и, повернувшись, продемонстрировало свою спину, в которой с левой стороны торчал здоровенный полупрозрачный кинжал. — Тогдашний хозяин этого замка застукал меня в неурочный час в спальне хозяйки — вот, собственно, и все. Я попросил потом кинжал мне оставить, по-моему, выглядит весьма впечатляюще, а?

Гарри вежливо кивнул, хотя болтливое привидение вовсе не производило никакого устрашающего впечатления.

— Значит, ты и есть тот чудо-мальчик, ради которого здесь черт-те что творится? Столько охраны наставили, столько авроров нагнали, чтобы все тут проверить ... Хоть развлекли меня, беднягу. Думал, совсем скисну, уж и не рад был, что приложил столько усилий, чтобы здесь остаться. Я вообще люблю, когда народу много ... Так-так ... ты, значит, влюблен в ту милашку с родинкой на груди? — от неожиданной смены темы и столь откровенных подробностей Гарри вздрогнул. — Ладно-ладно, не смущайся, дружок, — привидение подлетело вплотную и попробовало (впрочем, безуспешно) ободряюще похлопать Гарри по плечу, пройдя сквозь него и обдав его волной ледяного холода, не слишком приятного даже в такую жару. — В конце концов, на что я сейчас способен? Не надо лишать меня маленьких житейских радостей. А коли ты и вправду испытываешь к ней нежные чувства, советую держать ухо востро: у молодого хозяина явно на неё виды. Я не могу покидать эту башню, так что знаю все только по разговорам, однако ... — бесстыжее привидение замолчало, ухмыляясь.


Гарри, затаив дыхание, ждал продолжения, однако его не последовало.

— А почему вы мне все это рассказываете? — наконец поинтересовался Гарри, чувствуя подвох и нарастающее подозрение.

— А мне скучно, — с потрясающей непосредственностью призналось привидение. — Нет, сначала — первые лет двести — все было вполне ничего, а потом, как старые хозяева обнищали, и все пришло в запустение ... — оно печально махнуло рукой. — Не поверишь, почти полтора века некому было слово сказать. А новенькие — они такие скучные. Все в делах, трудах — ни тебе шалостей, ни развлечений, ни скандалов ... Ну, думаю, с тобой мы теперь скучать не будем, — и Младен с предвкушением потер ладони.

— Я что-то плохо понимаю, о чем вы, — решительно перебил его Гарри.

— Как, разве ты хочешь, чтобы твою красотку увели у тебя прямо из-под носа? Смотри, как бы поездка на каникулы не превратилась в смотрины, — привидение насмешливо приподняло бровь.

— Я предпочитаю сам решать свои проблемы, и ничья помощь мне не нужна. Спасибо, — все больше и больше закипая от назойливости призрака, отрезал Гарри.

— Как знать, как знать ... — ничуть не обескураженный, Младен сделал круг по комнате и вновь завис над креслом с журналом. — Так значит, не полистаешь? — как ни в чем не бывало уточнил он. — Жаль-жаль ... Там была парочка таких образцов ... ммм ... ей бы точно пошло, — он мотнул головой в сторону комнаты Гермионы.

Гарри почувствовал, что у него сжимаются кулаки.

— Попрошу прекратить ... — непроизвольно дернулся он в сторону явно довольного его реакцией Младена.

— Ладно-ладно, что я такого сказал, уж и пошутить-то нельзя, — хихикнул призрак.

В этот миг раздался стук в дверь:

— Мистер Поттер, не изволите ли пожаловать к обеду?

Гарри бросил взгляд на дверь и снова повернулся к привидению.

Но оно уже исчезло.

Глава пятая. В которой все — кроме одного — спят и видят сны.





В эту ночь почти все спали плохо.

Гарри заснул сразу же, едва успев донести голову до подушки, однако события минувшего дня не отпускали даже в сновидениях, он снова и снова проживал их до мельчайших подробностей - от обеда, за которым черноглазая племянница Крума Стана закидала его насмешливо-любопытными взглядами и хлебными шариками, до вечерней экскурсии в библиотеку, войдя в которую, они с Гермионой едва удержали вздох восторга.

Библиотека - судя по её обозримой части - немногим уступала Хогвартсовской. Даже Запретная секция в ней была, что они заключили по запертой на огромный висячий замок двери.

"Там литература по тёмной магии и много такого, что не стоит знать неокрепшим детским умам. На вход наложено возрастное ограничение - туда может войти только тот, кому уже есть шестнадцать лет, - улыбнулся Виктор, и Гарри почувствовал, что его словно облили холодной водой. Ему снова напомнили - да ещё в присутствии Гермионы - что он ещё маленький. Это было ужасно обидно и оскорбительно. - Однако я могу сделать для вас исключение ..."

Во сне Гарри снова ощутил металлический холод замка, которого они с Гермионой по очереди коснулись. Крум произнёс заклинание, и дверь, чуть скрипнув, послушно открылась.

"Вы можете пользоваться всем, чем захотите - в любое время. Мой дом в полном вашем распоряжении. Однако советую не засиживаться в библиотеке по ночам, её почему-то облюбовали прокуды, после полуночи они чувствуют себя совершенно безнаказанно, и могут вас здорово напугать..."

А вот опять светит солнце, и он летит, всё набирая и набирая скорость, закладывая немыслимые виражи, словно беря реванш за все те недели, когда задыхался, сидя взаперти на Приват-драйв, и не мог и помыслить о том, чтобы взмыть в небо. Аплодирующая смеющаяся Гермиона...


Крум одобрительно-удивлённо похлопывает его по плечу:

"Ты отличный ловец и прекрасно летаешь, Гарри. Если хочешь, я мог бы тебе показать пару интересных приёмов ..."

И даже во сне его разрывает противоречие между нежеланием быть хоть чем-то обязанным Круму и осознанием, какой редкий шанс ему выпал: один из лучших ловцов в мире предлагает свою помощь и готов дать несколько уроков...

Гермиона ворочалась в своей неудобной постели - она не привыкла к таким высоким и мягким подушкам. В конце концов, с трудом вырвавшись из липких объятий неуютного сна, она кулаком спихнула подушку на пол и снова погрузилась в беспокойную полудрёму, в которой мелькали формулы, почему-то сияющие зеленоватым фосфоресцирующим светом, моргали чьи-то глаза, слышались шаги и глумливое хихиканье. Разлепив веки, Гермиона увидела мутную белёсую тень, висящую над ней, вяло погрозила ей кулаком, покрепче завернулась в одеяло и повернулась на другой бок.

У неё перед глазами снова встало лицо матери Крума, госпожи Леи, - худой, навсегда сожжённой солнцем женщины с чёрными, как черешни, глазами и сухими руками со вздувшимися венами. Как странно она взглянула на неё... Что-то было спрятано за этой вежливой доброжелательностью - то ли недовольство, то ли придирчивость... То ли...

Гермиона отогнала от себя эти мысли, зевнула и заворочалась, устраиваясь поудобнее.

А толпа племянников... И племянниц...- улыбка тронула её губы, когда она вспомнила, как краснел Гарри под напором черноглазой Станы. -Ему ещё повезло, что она почти не знает английский язык, а то заболтала бы его до смерти... Как там говорил Малфой? "Не можешь войти в книжную лавку, чтобы не попасть на обложку?" Я бы добавила: "Не можешь никуда приехать, чтобы в тебя не влюбилась какая-нибудь юная девочка..."

Гермиона начала проваливаться в дрёму.

Интересно, что там запел этот племянник... Как там его - Витомир, кажется? - да что у них всех за имена, как их запомнить?.. И почему Виктор покраснел и дал ему подзатыльник?.. Наверное, какая-то дразнилка...


Косолапсус прокопал себе лапкой ход к ней под одеяло, торжественно и удовлетворённо заурчав где-то под боком. Она спросонок лягнула его коленкой, ей было жарко и без этой возящейся мохнатой грелки. Обиженно фыркнув, кот спрыгнул на пол и по-хозяйски устроился на валяющейся у тумбочки подушке, возмущённо поблёскивая в темноте зелёными светящимися глазами.

Он и не подозревал, что благодаря его приезду одной персоне придётся немедленно покинуть замок...

Луна медленно совершала свой путь по чёрному, почти осязаемому бархату неба. Мрачный тёмный замок, вознёсшийся на горе, казался мёртвым и безжизненным.

Крум спал, уронив голову на стопку книг в библиотеке. Несгорающая свеча у его головы отбрасывала на тёмные деревянные стены пляшущие тени. Было тихо и пустынно; даже прокуды не занимались своими обычными проказами - вроде выдёргивания стульев из-под садящегося человека, задувания свечей или швыряния книгами.

Некому было заметить маленькую тень, неожиданно появившуюся на стене у самого пола. Тень начала расти, расти... Вот она бесшумно скользнула к полкам с книгами, начала что-то искать, перебирая пальцами тиснёные тёмные корешки... Нашла...

С удовлетворённым хмыканьем фигура скользнула к столу, на котором устало склонился Крум, зашелестела ломкими страницами, раскрыв том в нужном месте, осторожно подложила юноше под руку и начала на глазах уменьшаться и таять, пока не исчезла у самого пола в непроглядной темноте, которую не мог разрушить неверный свет одинокой свечи.

Одна Стана спала беспробудным сладким сном и улыбалась. В кулаке она сжимала пустой фантик от последней шипучей мармеладки, пол у кровати был усыпан разноцветными искрящимися бумажками. Ей снилась зелёная поляна, на которой они с сёстрами играют в догонялки. Хотя больше всего на свете она хотела увидеть во сне Гарри Поттера.

Глава шестая. В которой рассказывается о том, как Гарри Поттер и Виктор Крум подвергаются искушению и что из этого получается.



Дни текли, похожие друг на друга солнцем, жарой, тихим и неспешным времяпровождением. Гарри был почти счастлив: его не донимали (если не считать Станы, тенью следовавшей за ним по пятам, однако, слава Богу, не изводившей разговорами из-за незнания языка - в конце концов, нельзя же было отнести к этому фразы вроде "доброе утро", "рада тебя видеть", " как дела" - ну, и тому подобные. Гарри вежливо кивал на них, улыбался - и только), он всласть летал, купался в Янтре (благодаря конфетам, придуманным Виктором после Тремудрого турнира, можно было отрастить хвост и вдоволь понырять. Или хотя бы научиться плавать, чего Гарри доныне не умел), гулял, читал, болтал с Гермионой, сидел в библиотеке, в кои-то веки с наслаждением и не таясь, занимался уроками - словом, делал всё то, о чём не мог и мечтать, живя в пыльной замусоренной комнате на втором этаже маленького коттеджа на Приват-драйв.

Однако, с каждым днём удовольствие от этой свободы становилось всё меньше и меньше, пока однажды, проснувшись ни с того, ни с сего посреди ночи, он не почувствовал лишь странное раздражение, непонятную обиду да ещё неприятную тянущую боль в животе, словно, только что получил туда бладжером. В голове гулко пульсировала кровь.

Гарри настороженно прислушался к своим ощущениям - нет, шрам не болел. Он, вообще, уже довольно давно не напоминал о себе, что Гарри и радовало, и пугало.

Ждал ли он эту боль? Боялся ли её? И да, и нет. Да - потому что не знал, к чему ему готовиться, что именно ждёт впереди, какие утраты и несчастья ещё придётся пережить. Он старался не думать о прошлом. Того, что случилось, изменить было нельзя.

Нет - потому что принимал свою судьбу такой, какой она была, потому что знал, - чтобы ни ждало его впереди, он всё равно встретится с этим. И сделает всё, чтобы преодолеть.

Вздохнув, Гарри сел и поджал коленки к груди. Простыни были смяты и сбиты, словно, он спал не в кровати, а на муравейнике. Он попробовал вспомнить что, ему снилось, - но не сумел, были только какие-то странные ощущения, от которых ноющая боль в животе лишь усилилась, а тело покрылось мурашками, несмотря на духоту. Похлопав рукой по тумбочке, Гарри нашарил очки, нацепил их на нос и подошёл к окну, налив себе по пути воды в кубок.


Луны не было, всё вокруг терялось в непроглядной мгле, яркие искры звёзд лишь подчёркивали беспросветность ночи. Угадывались - но Гарри не был уверен, видел ли он это глазами или же это просто подсказывало ему услужливое воображение - очертания ближайшей башни, крепостная стена... Он повернул голову в другую сторону - и взгляд зацепился за светлое пятно, имеющее явно рукотворное происхождение: одно из окондальней башни светилось. Тускло, словно, внутри горела всего пара свечей, - но светилось. Интересно, что там?..

- Любуешься окружающим ландшафтом? - прозвучал за спиной ехидный голос.

Гарри даже не повернулся. Младен. Обычно он заглядывал к мальчику вечерами, донимая расспросами и вгоняя в краску живописными воспоминаниями о былых подвигах на батистовых полях постельных сражений, после которых Гарри спалось особенно беспокойно.

- Что там? - махнул Гарри рукой в сторону светящегося окна.

- Не знаю. Моё место здесь, там я никогда не был. Но, кажется, там лаборатория молодого хозяина. Ощущение такое, будто он, вообще, не спит: прокуды говорят, что, когда он не работает у себя, то почти каждый вечер допоздна засиживается в библиотеке, - привидение сделало эффектную паузу и припечатало, - с Гермионой.

Удар попал в цель. Гарри вздрогнул и повернулся.

Призрак отлетел подальше и наблюдал за ним издалека, наслаждаясь произведённым впечатлением.

- Не могу понять, почему ты ведёшь себя, как дурак. Приехал с подружкой, судя по всему, ты от неё без ума, она вроде тоже была бы не прочь, - так вместо того, чтобы... гм... - Младен приподнял бровь, с сомнением покосился на длинную угловатую фигуру в проёме окна, вздохнул и, словно сжалившись, продолжил, - предпринять какие-то решительные действия, ты дозволяешь ей проводить столько времени с влюблённым в неё соперником. Не боишься?

- Пусть она сама решает, - буркнул Гарри, не отводя глаз от светлого пятна за окном, и спохватился, - а с чего ты, вообще, решил, что она моя подружка? И, - не удержался он, - с чего ты решил, что я ей небезразличен?


Младен только того и ждал, вне себя от счастья, что сумел-таки после всех своих многодневных безуспешных попыток вызвать Гарри на разговор, он завис в воздухе в вальяжной поле, перебирая длинный ряд пуговиц на рукавах своего одеяния.

- Ты пока мал и глуп, - наставительно заметил он, - и не понимаешь, что нужно женщинам. Ах, мне ли их не знать! - демонстративно закатил он глаза к потолку и шмыгнул полупрозрачным носом с полупрозрачными же веснушками. - Они выбирают сильных и решительных, способных на неожиданные смелые поступки. И пока ты тут мечешься в кровати, бормоча её имя, - Гарри залился краской с головы до ног, - она неплохо проводит время с хозяином. Уж он-то знает, чем её привлечь... Книги... наука... - Младен хихикнул. - Знаем мы эту науку. Я бы на твоём месте давно бы избавил её от мук выбора - ваши комнаты рядом и, между нами говоря, она никогда не запирает двери так, чтобы с этим не справилась простая Алохомора...

- Прекрати! - не выдержал Гарри. Впрочем, по такому сценарию происходил каждый разговор с Младеном.

- Ой, да ладно, - отмахнулось привидение, - великое дело. Зашёл бы к ней вечерком, поболтали бы - о том, о сём, а там, глядишь... Не век же ей горбиться над книжками. Говоришь, с чего я взял, что ты ей небезразличен?.. - Младен проплыл к кровати Гарри, стрельнул глазами на сбитые простыни, фыркнул и устроился над тумбочкой с открытой книгой "Великие волшебники тысячелетия: мифы и факты". - Да будь иначе, она бы не спала в одиночестве на своей узкой девичьей постельке: ни одно свободное женское сердце не устоит против таких знаков внимания, какие ей оказывает хозяин. А спехам не пришлось бы каждое утро менять твои простыни и пижамы, - бесстыже добавил он и показал зардевшемуся Гарри язык.

- Какого чёрта ты лезешь не в свои дела! - Гарри бы сейчас с большим удовольствием припечатал Младена каким-нибудь проклятьем, которое бы заставило того заткнуться, однако, ничего подходящего для призраков он не знал, поэтому приходилось уповать только на убедительность собственных слов. - Я сам разберусь со своими делами и не позволю тебе лезть ко мне в постель или подглядывать за ней!


- Так я тебе об этом и говорю! Иди и разберись со своими делами, - оживился призрак. - Кстати, она только что вышла из ванной, - конфиденциально добавил он. - Представить себе не мог, что можно столько учиться и читать. Поверишь, она даже засыпает с книжкой! Причём один раз она заснула в ванной, а другой - за столом!

Привидение заглянуло Гарри в глаза (но тому показалось, что прямо в душу) и доверительно понизило голос:

- Я могу научить тебя кое-чему, - Младен подплыл к Гарри так близко, что тот ощутил, как слабый холодок ущипнул его за кончик носа. - Ничего серьёзного: так, пустячок - всего-то пара заклинаний, никакой запретной магии, и она будет твоей... Ты ведь этого хочешь, правда?

Гарри теребил в руках кубок. Его серебряный бок был гладким и приятно прохладным.

- Хочу, - кивнул юноша и предупреждающе поднял руку, увидев, что Младен уже открыл рот. - Но не таким способом.

Привидение разочарованно фыркнуло и ухмыльнулось.

Судя по повисшей паузе, оно надеялось, что Гарри одумается и всё-таки примет его помощь. Но Гарри молчал, опустив голову и упрямо глядя на свои босые ноги. Ему было противно и почему-то страшно. Упущенная возможность дразнила своей доступностью и безнаказанностью.

- Такая девушка, такая девушка... - провокационно закатил глаза призрак. - Умная, красивая... Именно то, что нужно молодому хозяину.

Не выдержав, Гарри запустил кубком с остатками воды прямо в Младена. Смысла в этом, естественно, не было никакого, кроме того, что вся кровать оказалась сырой, а привидение, довольно хихикая, просочилось сквозь стену, урвав-таки свой кусок положительных эмоций. Хотя, с другой стороны, оно хотя бы ушло.

Гарри подошёл к кровати и обречённо потрогал её рукой. Точно. Мокрая. Он сдёрнул простыни и, бросив их на пол, забрался под одеяло и устроился поудобнее.

Что происходит с ним? С Гермионой? Что происходит между ними? И что - между ней и Крумом?


Почему-то в темноте думалось легко, словно, мрак ночи мог спрятать его от собственных мыслей.

Я люблю её. И хочу быть с ней.

Под ложечкой засосало, и он беспокойно закрутился под одеялом.


***


То простое зелье уже который день не выходило у меня из головы, хотя я видел этот рецепт только мгновение. Сама мысль о волшебстве по отношению к ней сразу показалась мне противоестественной, я тут же захлопнул книгу, словно, боясь чего-то, и торопливо засунул её обратно на полку. Не помню, когда я брал её оттуда. "Редкие зелья на основе змеиной крови".

Но с каждым перехваченным нежным взглядом, украдкой бросаемым на неё этим Поттером, с каждым её жестом в его сторону, с каждой их улыбкой рецепт всё отчётливей и отчётливей вставал у меня перед глазами.

Я зачем-то пошёл в лабораторию, оправдывая себя тем, что нужно проверить, всё ли подготовлено к исследованию, которое я собрался провести. Машинально подошёл к большому деревянному шкафу с зельями, распахнул стеклянные створки и поймал себя на том, что мои глаза сами, против воли, ищут необходимые компоненты.

Их много, но они все вполне доступны и потому - есть у меня. Яйцо пеплозмея, сушёная змеиная кровь, цветы жасмина... Мускус, крылья Морфо ретенор...

Никакой чёрной магии - просто немножко удачи и фантазии. Никакого насилия - ничего более чем просто неосознанные мысли и желания. Которые я сумею конкретизировать и помогу осознать.

Нет, я не имею на это права. Она - удивительное маленькое чудо, поселившееся в моём доме, я не могу принуждать её, не могу делать её объектом магии.

Мне просто нужно чаще быть с ней, больше общаться, чаще касаться её... Я должен ввести её в мой мир, она сама потом не захочет из него уходить, у неё будет всё, что она пожелает, она сможет добиться всего, о чём мечтает. Но я не мог быть с ней постоянно - меня ждали исследования, кроме того, эти регулярные тренировки перед кубком страны по квиддичу - бывали дни, когда мы встречались только за ужином, после чего я бежал в лабораторию и просиживал там полночи, бессмысленно таращась на реторты и котлы и не в силах сосредоточиться... Я тупо перебирал пергаменты и последние выпуски "Трансфигурации сегодня", и не мог заставить себя прочитать ни строчки.


...Всё готовится на убывающей луне... Активируется передний отдел височной доли ...Составом опрыскать какую-либо вещь объекта - носовой платок, подушку...

Случившееся на финале кубкового матча поставило точку в моих сомнениях.

В тот же вечер я выложил перед собой на каменный алхимический стол все компоненты. Какое-то мгновение я сидел и просто смотрел на ступки, тускло поблёскивающие фиалы, колбы и тёмные флаконы, убеждая себя, что ещё не поздно пойти на попятный.

Но перед моим внутренним взором снова встала эта картина...

Книга, словно, ждала своего часа, с лёгкостью распахнувшись на нужной странице.

Да, всё предельно просто. Взмах палочкой - под малым котлом вспыхнуло пламя. Руки всё делали сами - растирали, измельчали, взвешивали и отмеряли; разум мой был где-то далеко, словно, отказывался участвовать в том, что происходило. Итак, последний штрих: мне нужна кровь. Моя кровь. Именно благодаря ей её желания будут направлены на конкретный объект. На меня.

Нужно было всего несколько капель - я мог бы просто уколоть себя, однако, словно, в наказание, я полоснул себя по ладони лезвием узкого ножа. Зелье зашипело, над ним взвилось зелёновато-золотистое пламя. Готово.

Итак, ему надо настояться. И после новолуния я смогу применить его. Или выплеснуть и забыть, как страшный сон.


Глава седьмая. В которой Крум ловит снитч, Гарри первый раз целуется, а Гермиона читает нумерологию.


Всё вокруг гудело, мелькало и переливалось, как на Кубке мира в прошлом году. Яркие краски, полотнища на трибунах, сияющее табло с бегающими по нему непонятными словами, шум и крик, из-за которого, чтобы услышать друг друга, приходилось орать чуть ли не в самое ухо (признаться, Гарри это даже нравилось: от прикосновений её губ к мочке уха по спине бегали упоительные мурашки, и, чтобы снова вернуться к игре, ему приходилось какое-то время сосредотачиваться).

"Красные львы" сразу же завладели инициативой и вели с таким счётом, что даже поймай сейчас ловец "Лесных братьев" снитч, это всё равно ничего бы не изменило. Впрочем, такое вряд ли могло случиться - в мастерстве Крума не приходилось сомневаться. Гарри, забыв про свою затаённую неприязнь и ревность, искренне восхищался и игрой, и экспрессией его полёта, за рискованностью и эффектностью которого стоял талант такого уровня, что просто дух занимался.

Ребята сидели на высокой трибуне, среди почётных гостей, приглашённых Крумом: родители, какие-то друзья, бестактно рассматривавшие Гарри и стреляющие глазами в Гермиону (это ужасно раздражало юношу, возникало ощущение, что вокруг происходит нечто важное и очевидное, а он совершенно не в курсе), родня (от ёрзания сидящей рядом Станы уже буквально свербило в боку). Где-то выше сидели важные министерские и спортивные чины, рядом с которыми в прозрачном футляре красовался приз: лев, вздымающий в воздух лапы с большой сверкающей чашей.

В отличие от Гарри и Гермионы, окружающие были не так поглощены игрой - им всё было не в новинку, исход казался предрешённым: переговариваясь, они что-то ели, шутили, смеялись. Только госпожа Лея, худая и прямая, как обуглившаяся щепка, не сводила глаз с сына. Её щеки раскраснелись от гордости и волнения, хотя лицо было абсолютно непроницаемым, сухие узловатые пальцы нервно комкали программку с колдографией, на которой команды приветственно махали руками.

Вид с трибуны открывался такой, что о лучшем нельзя было и мечтать: игроки, казалось, летали прямо перед глазами, в мгновения, когда всё вокруг затихало, даже слышался шелест мантий и какие-то непонятные короткие возгласы, которыми они обменивались.

Крум был великолепен. Снитч уже дважды показывался на поле, и только грубая игра соперников, пославших в него бладжер и пошедших на таран, не дала ему закончить игру эффектным броском. На метле он просто преобразился - исчезли медлительность и неловкость, сутулость и незнание, куда девать руки.


Сейчас Крум стал похож на алую молнию, глаза его обшаривали пространство в поисках снитча, что не мешало ему следить за игрой и даже давать какие-то указания своей команде.

Гарри сидел, крутя колесико омниокля в поисках снитча. С одной стороны от него устроилась Гермиона (восхищённо следящая за Крумом и бормочущая про себя "боже, какая игра ...", "да, Гарри, это не школьный квиддич ...", "как будет здорово, если однажды ты тоже станешь таким игроком ..." - последнее немного подсластило пилюлю, однако Гарри всё же не был уверен, стоит ли ему радоваться этой фразе). С другой стороны возилась сияющая Стана, шурша фантиками от конфет и периодически подсовывая их с самой лучезарной улыбкой. Гарри из вежливости взял одну, после чего девочка засмеялась и, чуть склонив голову, начала восторженно заглядывать ему в глаза и пересмеиваться с сидящими дальше сёстрами.

Гарри покосился на Гермиону - та возмущённо взмахнула руками, когда Крума едва не снёс с метлы бладжер, и вместе со всей красной трибуной вскрикнула, когда на бешеной скорости в него врезался отбивала Братьев.

Интересно, а когда играем мы, она так же болеет за меня? - мелькнула у него мысль, и Гарри, поудобней устроившись на скамье, снова поднёс омнинокль к глазам. Неожиданно он почувствовал, как его руки коснулась её рука. И тут же отдёрнулась. Он повернулся: Гермиона, чуть смущённая, продемонстрировала ему свой омниокль:

- Вот... я не глядя... Извини, я случайно.

Взгляды их встретились, и в её глазах было нечто такое, что Гарри с каким-то странным чувством важности происходящего медленно потянулся к её руке, взял и осторожно вытянул омниокль из послушно разжавшихся пальцев и на ощупь положил его рядом с собой на сиденье. Её рука лежала у него на ладони маленьким тёплым солнышком, он почувствовал, как тонкие пальцы, словно лучи, согрели его, и накрыл её ладошку второй рукой - нежно и бережно, словно, поймал редкую и красивую бабочку.

Она продолжала смотреть ему в глаза. Он потянулся к ней, где-то в глубине души надеясь, что, в худшем случае, его намерение будет истолковано как желание что-то сказать. Он за руку притянул Гермиону к себе и прижал её ладонь к своей груди, вторую руку робко положив ей на плечо. Она не повернулась, чтобы подставить ему ухо. Он понял: она ждёт. Ему казалось, что он движется бесконечно медленно, её глаза приближались и приближались, пока на всём белом свете не остались только эти тёмные ресницы и расширившиеся зрачки.


И в тот момент, когда Гарри, наконец, решился поцеловать Гермиону, над трибунами пронёсся дикий рёв, она вздрогнула - и он клюнул её куда-то в уголок рта, так и не поняв, ответила ли она на поцелуй или же её губы (теплые и мягкие) дрогнули и приоткрылись от неожиданности и дикого шума, взорвавшего пространство вокруг них. Гарри отшатнулся и вскинул глаза: прямо перед трибуной, сжимая снитч в руке и делая жест, который недвусмысленно показывал, кому он преподносит эту победу, завис на метле Крум.

Гермиона радостно заулыбалась, махнула ему рукой, он взмыл вверх и сделал круг по стадиону.

Гарри с трудом понимал, что происходит. Только что мир казался вязким подводным царством, и вдруг всё кругом замельтешило, зазвенело; в воздух взмыло изображение встающего на дыбы красного льва, с трибун нёсся гимн команды-победительницы, лев в воздухе неожиданно взорвался и рассыпался разноцветным фейерверком; стадион гудел, свистел, пел. Табло сошло с ума, перемежая кадры последних минут матча с рекламой, лозунгами, изображением кубка - и снова Крум, хватающий снитч...

Гарри ошеломлённо хлопал глазами. Наконец, он повернул голову и взглянул на Гермиону. Она стояла и вместе со всеми аплодировала, и что-то кричала. Словно почувствовав его взгляд, она потянула его за руку, поднимая на ноги, и неожиданно и как-то очень легко, словно делала это всегда, обняла за плечи - естественно, как раньше, когда они утешали друг друга или прятались под мантией-невидимкой. Только раньше у Гарри от этого так не билось сердце, и на лице не появлялась глупая улыбка, с которой он ничего не мог поделать.

Команды взошли на трибуну, Крум поднял кубок - и шум, взорвавший стадион, стал просто невыносим. Над трибунами взлетели фейерверки, кто-то взрывал пронесённые контрабандой на стадион петарды, от грохота уже закладывало уши, поэтому Гарри был безмерно рад, когда Крум, проходя мимо, поманил за собой своих гостей, произнеся нечто, что разобрать было невозможно. Гарри покорно последовал за всеми, крепко держа за руку Гермиону. Больше всего он боялся потерять её в этой сошедшей с ума беснующейся толпе.


Они спустились в раздевалку, там топтался народ, все смеялись, поздравляли, тискали друг друга, жали Круму руку, обнимали его мать, которая, всё ещё комкая одной рукой программку, другой вытирала слезы. Визжащие племянники висели на шее Крума гроздью переспелого винограда. Остальных игроков тоже не было видно за окружившими их гостями, репортёрами, друзьями...

Увидев вошедших последними Гарри и Гермиону, Крум осторожно стряхнул с себя малышню и, широко улыбаясь, шагнул им навстречу.


***

Я видел это.

Меня словно ударили бладжером в лицо - я мчался, сжимая в кулаке дрожащий шарик, моё сердце трепыхалось так же, как эти торчащие серебряные крылышки, я искал её глаза...

Она целовалась с Поттером.

Она даже не смотрела в мою сторону - и время для меня, словно, остановилось: я видел, как его рука с её плеча скользнула ей на шею, как он потянул её к себе... клянусь, я видел, как он закрыл глаза и потянулся к ней сложенными в трубочку губами - молокосос! И... и она сделала то же самое... её рука лежала у него на груди - и вот двинулась вверх, и пальцы нырнули в вечно лохматую шевелюру... Это тянулось бесконечно долго, мне уже не хватало воздуха, я всё смотрел и смотрел, не осознавая, что снитч с жалобным треском лопнул в моей руке, и крылышки его мёртво обвисли.

И вдруг мир взорвался грохотом, она вскинула глаза и вскочила, оставив Поттера в той же позе и с тем же дурацким выражением лица хватать губами воздух. Я улыбнулся ей - во всяком случае, мне показалось, что я должен растянуть рот в этом безжизненном оскале - что я мог ещё сделать?! Махнув ей рукой - то ли приветствуя, то ли угрожая - я развернулся и улетел.

Кровь и ветер выли в ушах, заглушая всё вокруг, я ничего не помню: ни как мы прошли на трибуну, ни как я поднял кубок - это я увидел на снимках в вечерних газетах. Не помню, кто тряс мне руку, с кем я говорил, кому давал интервью... У меня стояли перед глазами их сближающиеся лица с вытянутыми губами.


Мир вернулся в тот миг, когда она вошла в раздевалку.

Я шагнул ей навстречу, взял её за руку и демонстративно обнял, чувствуя, с каким нежеланием и сопротивлением Поттер выпускает её ладонь. Вокруг затрещали фотокамеры, я едва не ослеп от вспышек.

- Позвольте всем вам представить мою гостью и мою... - я попытался подобрать слово, которое могло бы наиболее точно отобразить её статус в нашем доме, и эта пауза сказала всем куда больше, чем любые произнесённые вслух слова, - ...и мою подругу из Хогвартса Гермиону Грейнджер! Я хочу сегодняшнюю победу преподнести ей.

Улыбнувшись в камеру, я развернул её к себе, словно фарфоровую куклу, - она, остолбенев от происходящего, не сопротивлялась, - и поцеловал её в щеку, снова едва не ослепнув от вспышек фотоаппаратов.

- Кроме того, позвольте вам представить моего гостя - Гарри Поттера!

Зашелестевшая удивлёнными голосами толпа выплюнула Поттера к нам. Он стоял, униженный, оглушённый, с совершенно недоумевающим выражением на лице, словно плохо осознавая, что происходит вокруг.

- Гарри, будь так любезен, встань здесь, - я по-английски позвал и потянул его к себе за руку.

...Я сидел и смотрел на эти колдографии с чувством злобного удовлетворения: она вжалась в меня, словно, пытаясь от чего-то спрятаться, жалобно и испуганно улыбаясь. С другой стороны он упирался локтём мне в бок, всеми силами стараясь отпихнуться, лицо его переполняло упрямство и вызов. А я стоял, стискивая их, как двух трепыхающихся котят, и улыбался. Виктор Крум, черт побери, - герой финального матча.

Побеждённый вихрастым подростком.

Побеждённый ли?

Пусть я несправедлив к нему - да, я не могу быть справедливым - хорошо, я признаю все его заслуги: он смел, порядочен, верен, он добр и, наверное, умён... Но мы с ним сейчас сошлись на одном поле, мы ловцы - и он, и я. И победа достанется одному. Тому, кто схватит снитч. У каждого из нас есть свои приёмы и секреты - я не собираюсь давать ему фору, принимая во внимания его достоинства, великие заслуги и юный возраст.


Слишком юный, чтобы понимать, на что он меня толкает.

Я никуда её не отпущу. Никто не сумеет её у меня отнять.

Я взял зелье и вышел из лаборатории.


***


Слегка подсушив полотенцем мокрые после ванны волосы, Гермиона подошла к окну, по пути бросив взгляд на учебники, с немым укором смотрящие на неё с книжкой полки. Она сегодня ни разу к ним не прикоснулась.

Третий день её не отпускало это странное ощущение. Словно, она попала в чужой сон, где события происходят хоть и с её участием, но помимо её воли, - что бы она ни делала, это были шаги, кем-то придуманные и предусмотренные, она же была послушной марионеткой в чьих-то неосязаемых, но угадываемых руках.

Нахмурившись, она подняла глаза к меркнущему небу. День давно завершился, небосвод уже подёрнулся фиолетовым пеплом, но два сияюще ярких розовых облака в вышине бросали вызов наступающей ночи. Она вытянула руку, не обращая внимания на соскользнувшее на пол полотенце, и очертила их пальцем.

Узкий серпик луны казался искривлённым лезвием, раскалённым добела. Небо медленно меркло. Первая звезда. Ещё одна...

В окно дунул ветер, и она зябко поёжилась - несмотря на стоящую днём жару, вечером было уже свежо. Она не заметила, сколько простояла, глядя в небо, - но нежно-палевые оттенки поменялись на густую синь, два розовых облачка превратились в две неопрятных тусклых серых полоски... Месяц стал ослепительно-белым и дразняще-острым... Он рассекал небо, словно кривой нож этого... - Гермиона поморщилась, вспоминая, -янычара.

Она подобрала с пола полотенце, кинула им в Косолапсуса, возмущённо взмяукнувшего и лениво перешедшего с кровати на кресло, накинула халат и снова вернулась к столу с книгами, рассеянно перебирая тома и перекладывая с места на место пергаменты. Ей всегда нравилось предвкушение работы: что-то радостно сжималось в груди, когда она аккуратными стопочками готовила книги, ставила чернильницу, клала связку перьев... И вот, наконец-то, пергамент развернут и...


Нет, сегодня всё было не так. Даже любимое дело не приносило никакого удовольствия, она искала предлог, чтобы бросить всё...

Гермиона снова вернулась к окну, бесшумно ступая по тёплому деревянному полу босыми ногами. Такая ночь могла быть только южным летом - густая, бархатная, наполненная странными стрекочущими летними звуками и сладкими, тяжёлыми запахами, которые теперь будут всегда у неё ассоциироваться с этими местами...

Из груди сам собой вырвался тоскливый вздох, она внезапно пожалела, что согласилась на это путешествие. Ведь раньше всё было так просто: два чудесных верных друга, тайный романтический воздыхатель, куча интересных занятий и книг, учёба...

Нет, - тут же возразила она себе, -конечно, было совсем непросто, но они всегда всё решали вместе, помогали друг другу - то спасая от двоек и нагоняев, то приходя на выручку в удивительных и страшных переделках...

Она чувствовала, что чему-то пришёл конец...

Тогда, на третьем курсе ... Они с Гарри, обнявшись, сидели в чулане, ожидая, когда они-же-но-те-что-были-раньше прокрадутся под мантией-невидимкой по коридору... Крепко прижавшись друг к другу, они летят сквозь время, Хроноворот тащит их в прошлое... Мысль о том, чтобы снова сидеть и обниматься в чулане с Гарри, как оказалось, имела ещё один весьма специфичный аспект для размышлений...

Вздохнув, словно ныряя в холодную воду, она мысленно вернулась к недавним событиям - к поездке на кубок по квиддичу и последовавшим за ним дням, когда Гарри прятался от неё и всех остальных в комнате или уходил гулять, не говоря ни слова, появляясь только в столовой, да и то не всегда. А Виктор делал вид, что ничего не произошло - слишком, слишком старательно...

Правда, через день Гарри уже не заливался краской, встречаясь с ней взглядом, но и он начал держать себя так, словно, ничего и не было - ничего: ни этого взгляда... ни этого прикосновения... ни этого поцелуя (которого, - как трезво заметила она самой себе, -и, на самом деле, не было).


Когда её рука случайно задела руку Гарри, ей показалось, что её ударило током, пальцы сами отдёрнулись с такой неприличной быстротой, что он всё понял. Или же почувствовал - почувствовал то, что она сама ещё не решалась облечь в слова.

Словно спрашивая её позволения, он делал всё медленно-медленно: коснулся её руки, взглянул ей в глаза - она видела в них отчаянную просьбу и затаённое желание, он приобнял её, так нежно и легко, словно, боялся обидеть своим неожиданным порывом.

Она затрепетала, этото волшебный коктейль чувств был знаком ей - именно его она испытывала рождественским утром, осторожно разворачивая подарки: ожидание, напряжение, предвкушение...

Как часто, засыпая, она мечтала и грезила об этом, всё гадая, где и как это произойдёт... И с кем... Раньше она представляла себе Рона, потом в этих предсонных грёзах всё чаще начал появляться Гарри... А потом в них вошёл Виктор.

Гермиона вздохнула, мысленно отгоняя прочь и это имя, и тут же возникшее перед внутренним взором серьёзное, как всегда, нахмуренное лицо..

В тот миг, когда она уже почувствовала дыхание Гарри на своих губах - оно было таким горячим и прерывистым, когда уже закрыла глаза, совершенно позабыв о том, где и с кем они находятся, гвалт вокруг ожег её, словно удар хлыста.

Это было просто ужасно. Словно, проснуться от прекрасного, волшебного сна и обнаружить себя в незнакомом месте, окружённой незнакомыми людьми. Гарри, закрыв глаза, ещё тянулся к ней, его пальцы всё крепче и крепче стискивали её плечи - он уже не спрашивал разрешения... Она бросила взгляд на стадион...

Гермиона глубоко вздохнула и поморщилась, словно от внутренней боли. Чувство вины захлестнуло её совершенно осязаемой волной, она зажмурила глаза и начала с силой тереть их кулаками, пытаясь уничтожить стоящую перед внутренним взором картинку: зависший в воздухе прямо перед ней Виктор, протягивающий в её сторону снитч. В его глазах что-то медленно угасало, лицо каменело и заострялось.


Укоряющий взмах рукой - и он исчез.

Она тряхнула головой, отгоняя воспоминание, и села, раскрыв перед собой Нумерологию. Машинально пролистнула несколько страниц, добравшись до места, на котором остановилась: " В рамках подобного понимания все натуральные числа можно рассматривать как ступени в движении от единого Абсолюта к бесконечному разнообразию нашего Мира. При этом чем больше величина натурального числа, тем более конкретные, "мирские" понятия оно может описывать, тем большая детализация с ним связана."

Она перечитывала эти строки снова и снова, не в силах уловить их суть.

Со страниц на неё смотрели два лица, упрямых, решительных.

- Сейчас мне никто не поможет и не подскажет, не поддержит и не успокоит, - пробормотала она вслух. - Сама. Как всегда - я должна всё сделать сама... Ничего страшного... Я всё сумею... Как всегда.

Звук собственного голоса успокоил, взмахнув палочкой, она зажгла ещё две свечи и, схватив книгу, в каком-то странном отчаянном порыве закружилась с ней по комнате в беззвучном и бесшумном танце.

Просто ещё одна задача.

Кот неодобрительно наблюдал за хозяйкой из кресла, глаза его фосфоресцировали в полумраке.

Гермиона прыгнула на кровать и, поставив подушку торчком, полуприлегла-полуприсела, снова раскрыв книгу.

"Порядковые числа в силу динамичности часто ассоциируются с глаголами, ибо глагол обозначает процессуальный признак предмета, состояние как процесс или действие".

В голове появился какой-то странный туман, начало клонить в сон, буквы заплясали перед глазами, мысли разлетелись, замелькали отрывочные видения...

Она прикрыла глаза, улыбаясь, и снова, как делала каждый вечер, мысленно позвала к себе Гарри - вспоминая то, что было, мечтая о том, что будет,непременно будет... Но знакомое лицо подёрнулось рябью, словно разбитое камнем отражение в воде, и сквозь него проступило лицо Виктора: он смотрит на неё - так странно... он никогда не смотрел на неё так... Вот они едут в поезде -он касается её руки... его рука скользит к её плечу, вторая рука ныряет ей за спину...


Что такое?- в полусне попыталась встрепенуться Гермиона. - В поезде ничего подобного не было! Он только случайно тронул моё плечо - и ничего более...

Но дрёма накатывала, лишая способности двигаться и сопротивляться. В голове запел тихий голосок, баюкающий, нежный... Она почувствовала, что улыбается...

Вчерашний день - они с Виктором идут рука об руку по полю, он смеётся, его лицо становится совсем-совсем юным и открытым... Он показывает на разные предметы и называет их по-болгарски, требуя, чтобы она повторяла за ним, и от души хохоча над её произношением... Как же это... " грозде", " момиче", " госпожица".

Он учит её нырять (он никогда не учил меня нырять!- снова встрепенулось что-то внутри) - какие у него широкие плечи... Даже во сне она стыдливо отводит взгляд от его тела...

Гермиона глубоко вздохнула, заворочалась, последним осознанным движением скинула неудобную подушку на пол и тут же провалилась в сон. Голос смолк, видения исчезли... Она подоткнула кулак под щёку и сладко почмокала губами.

Книжка с колен соскользнула на пол, разбудив Косолапсуса.

Бесшумно спрыгнув с кресла, он рыжей молнией метнулся к подушке на полу, взобрался на неё и сладко заурчал, свернувшись клубком...


Глава восьмая. В которой Стана подсматривает за целующейся парочкой, госпожа Лея печалится, а Гермиона получает страшные вести.

Предложение отправиться на пикник к Янтре, высказанное за завтраком Виктором, показалось странным всем, даже племянникам, которые, впрочем, разве что громче завизжали от восторга. Госпожа Лея метнула в Виктора тревожный взгляд и с непроницаемым лицом что-то заметила по-болгарски. Крум чуть покраснел, у него дёрнулась щека — как всегда, когда он начинал нервничать, — и он что-то эмоционально и торопливо произнёс. Сельвия, его старшая сестра и мать Станы, сидевшая за завтраком рядом с Гарри и уберегавшая его от назойливых покушений дочери, укоризненно вздохнула и попыталась разрядить нагнетавшуюся атмосферу улыбкой и каким-то замечанием, которого, впрочем, ни Гарри, ни Гермиона всё равно не поняли.


Они чувствовали себя страшно неудобно из-за воцарившегося за столом напряжения, подозревая, что причина недовольства госпожи Леи кроется именно в их приезде и связанными с этим неудобствами. Да и разговор на языке, которого они не знали, не добавлял уверенности в себе.

Гарри вяло доцарапал с тарелки что-то под названием дроб-сарма и, вежливо улыбнувшись и поблагодарив всех, скользнул из-за стола, взглядом позвав Гермиону за собой.

Она мило кивнула Виктору, аккуратно прикоснулась к краю губ вышитой салфеточкой и, улыбаясь, пошла за ним. Однако лишь только они очутились в коридоре, безмятежная улыбка сползла с её лица.

— Мне кажется, я ей не нравлюсь, — с самым несчастным видом пробормотала Гермиона.

— Кому?

— Госпоже Лее. Что, не видишь, как она на меня смотрит? Что я ни скажу, как ни повернусь, у неё всегда такой суровый вид... А мне и без того кусок в горло не лезет... Не смейся! — полувозмущённо пихнула она вопросительно приподнявшего бровь Гарри в бок. — Просто этот хлеб, все эти специи и названия, после которых не знаешь, что и увидишь на своей тарелке...

— А я-то подумал, что тебе хочется организовать международную ассоциацию борьбы за свободу домашних эльфов. Чтобы спехам завидно не было, — фыркнул Гарри и предусмотрительно отодвинулся подальше. Он, при всей его непритязательности и дурслейской закалке в отношении еды и её количества, тоже частенько пробовал подозрительное на вид и на слух блюдо, призывая на помощь всю деликатность и вежливость гостя. А однажды, невнимательно полив что-то на своей тарелке стоявшим поблизости соусом, он на несколько минут превратился в изрыгающего пламя дракона. Сам он пламени, правда, не увидел — глаза заволокло слезами от безумной остроты, словно во рту взорвалась бомба.

— Слушай, а почему тебя вообще это волнует? — поинтересовался он, в такт шагам шлёпая ладонью по холодным перилам каменной лестницы, ведущей наружу. — Нравишься — не нравишься... Вот Снейпу ты тоже не нравишься, но из-за этого ты же так не переживаешь...


— Ну, не знаю... — смешалась Гермиона. — Просто она — мама Виктора, и мне хотелось...

— А зачем? — перебил её Гарри, постаравшись придать своему голосу как можно больше беззаботности, словно бы он задал этот вопрос исключительно из желания поддержать беседу. — Какая разница, всё равно мы скоро уезжаем...

...И, надеюсь, никогда сюда не вернёмся...— мысленно закончил он.

Гермиона совсем смутилась и пожала плечами:

— И ещё этот пикник... — её очень беспокоил данный вопрос. Нет, она, конечно, не раз бывала на пляжах, однако, никогда ещё не ходила на пляж ни с Гарри, ни, тем более, с Виктором — даже здесь получалось всё время так, что её брали с собой сёстры с детворой, а Гарри, вообще, предпочитал ходить купаться в одиночестве (как она подозревала, стесняясь своего нескладного вытянувшегося тела и неумения плавать). — Мне кажется, ей совсем не по вкусу эта идея. И я... Я уже хочу обратно домой... — она жалобно подняла на Гарри глаза. — В школу...

...А я-то как хочу... — подумал Гарри. Но вслух утешительно произнёс:

— Осталось всего три дня. А потом пара недель — и мы снова отправимся в Хогвартс... — теперь, когда возвращение стало таким близким и реальным, мысли о нём приходили не только радужные. Он снова отчётливо увидел бледное безжизненное лицо Седрика, вспомнил траурные повязки на рукавах хаффлпаффцев и опухшее от слёз лицо Чу, одного взгляда на которое было достаточно, чтобы сразу понять, что все его неосознанные мечты и желания не имеют, да и не имели никакого будущего... Какими детскими они ему сейчас показались, эти переживания, — как подойти к ней, что сказать, как пригласить... с учётом того, что за всем этим последовало...

Гермиона тронула его руку, словно прочитав мысли:

— Гарри... Всё обязательно будет хорошо. Ты... мы с тобой сумеем со всем справиться... — он вскинул на неё взгляд, и она быстро уточнила, — ты, я и Рон. Просто... это надо пережить, Гарри.


Он угрюмо кивнул, и они пошли по заброшенному саду, храня молчание. Гермиона вела его в одно чудесное местечко, что показал Виктор во время их первых прогулок.

Ей сразу полюбилась эта каменная скамья над полуразвалившимся фонтаном, от которого остался только ручеёк, струящийся сквозь мраморные обломки. Она иногда приходила сюда одна — послушать птиц, подумать, позаниматься. Солнце резными пятнышками просачивалось сквозь густые кроны деревьев, прыгало по страницам, щекотало шею. Часто они сидели здесь вдвоём с Виктором, он расспрашивал её и рассказывал сам — о своей команде, о том, какой у них на пятом курсе был смешной учитель по Смертельным заклятьям, о том, что хочет попробовать себя в роли преподавателя, и уже предложил свою кандидатуру Дамблдору...

— Я слышал, у вас проблема с учителями по Защите от Тёмных Искусств? Не проверить ли мне на себе, насколько сильно проклята эта должность? — улыбался он и она, смеясь, отговаривала его, говоря, что предпочла бы, чтобы эту должность занял кто-нибудь попротивней, вроде Снейпа.

— А ты бы вполне мог вести у нас Зелья, — расфантазировалась она. — Вот было бы здорово! У меня бы тогда они точно стали любимым уроком!

Она осеклась и подняла на него взгляд. Он смотрел на неё — так странно, так серьёзно, словно и не умел улыбаться. Его глаза, словно пальцы слепого, ощупывали её лицо. Медленно-медленно они скользнули по щекам, коснулись губ и замерли. Он прерывисто вздохнул и прикусил губу. Она вздрогнула, глядя на него, ей неожиданно стало не по себе...

Гермиона тряхнула головой, отгоняя эти воспоминания, присела на разогретый солнцем камень и поманила к себе Гарри. Он медлил, по-прежнему погружённый в какие-то размышления. Она нетерпеливо потянула его за руку и усадила рядом. Он очнулся и поднял на неё глаза — они оказались куда ближе, чем она предполагала, и все умные мысли и слова выпорхнули из её головы, как воробьи из худого сарая. Она опустила взгляд к коленкам и поймала себя на том, что болтает ногами, — как в детстве, когда начинала нервничать. Повисло неловкое молчание, нарушаемое только сочным шелестом густой листвы у них над головами да шумной птичьей сварой где-то высоко в ветвях. Гарри сидел и исподлобья смотрел на неё, она видела это краешком глаза. Он опёрся руками о скамью и, чуть сутулясь, склонил голову, став похожим на нахохлившегося и растрёпанного птенца, выпавшего из гнезда. Внутри неё нарастало напряжение, и, не зная, как разрядить его, Гермиона в каком-то порыве вдруг положила голову ему на плечо. Гарри вздрогнул, его рука, что только что лежала на замшелом камне между ними, обняла её и с силой прижала к нему.


Он уткнулся лицом в её волосы и замер. Шли минуты, у Гермионы уже затекло всё тело, однако она боялась шевельнуться, чтобы не спугнуть это сладкое, это волшебное ощущение... Неожиданно он взял её голову и прижал к своей груди — она услышала, как быстро-быстро колотится его сердце, услышала, как он прерывисто дышит, — зажмурившись, она впитывала в себя эти звуки, чтобы никогда не забыть и ни с чем не спутать их. Она выпрямилась и подняла взгляд — он ждал её — медленно провела ладонью по его щеке, уже лишившейся детской гладкости и безупречности, почувствовала, что он потянул её к себе и, закрывая глаза, в последний миг перед поцелуем увидела, как сомкнулись его ресницы.

Всё, что она успела понять за это краткое мягкое мгновение, наполненное сопением и вздохами, — что носы людям очень мешают. И что целоваться, оказывается, тоже надо учиться. Видимо, Гарри пришла в голову та же мысль, потому что он не отпустил её, а только перехватил поудобнее и...нет, определённо... носы надо отрезать...

Он перестал обнимать её (она едва не охнула от разочарования) и вдруг с лёгкостью подхватил за талию и посадил к себе на колени таким быстрым и резким движением, что, боясь упасть, она обхватила его за шею и прижалась всем телом. У неё было ощущение, словно она медленно растворяется в чём-то ужасно приятном и чуть-чуть колючем, как тыквенная шипучка. Она потёрлась щекой о его щёку, но он настойчиво наклонил её голову к своему поднятому лицу и снова потянулся к ней чуть приоткрытыми губами.

О да... так гораздо лучше...— эта мысль была последним воробьём, с весёлым чириканьем вылетевшим из её опустевшей головы. У неё вообще больше никакой головы не было, как не было и ничего вокруг — она оглохла и ослепла, ничего не чувствовала, кроме его прикосновений, всё более настойчивых, хотя и не очень уверенных. Его рот дрогнул, приоткрылся, он робко коснулся её губ языком — таким горячим и влажным, что у неё перехватило дыхание, и она не смогла удержать почти беззвучный стон, — приняв это за одобрение и приглашение к дальнейшим действиям, он осторожно коснулся им её зубов, словно робкий странник, стучащийся в дом. Она послушно распахнула двери, и он нырнул внутрь.


Она обнимала его всё сильнее и сильнее; повинуясь каким-то инстинктам, руки сами гладили его спину, ерошили волосы, нежно касались шеи. Она провела пальчиком вдоль ворота его майки, чуть царапнув кожу ногтём, решительно сунула ладонь за шиворот — нежная кожа, топорщащиеся острые лопатки — он задохнулся и распахнул глаза, совершенно ошалевшие, безумные, счастливые.

— Хочешь, я сниму майку? — шёпотом спросил он.

Она не успела ни удивиться, ни испугаться, ни ответить, ни, вообще, сообразить, что к чему, — ветка громко хрустнула под чьей-то ногой, кусты зашуршали, и показалась сияющая физиономия Станы, с трудом удерживающей смех.

— Вас все ждут. Там, — произнесла она, махнула рукой в неопределённом направлении и зашлась в приступе беззвучного хихиканья.

Гермиона, смущённо заёрзала на коленях у Гарри, тот ещё не пришёл в себя и по-прежнему крепко прижимал её к груди. Она осторожно высвободилась и поднялась, чувствуя, что заливается краской от задорного и по-детски бесстыдного взгляда Станы, рассматривающей её с головы до ног — от разлохмаченных руками Гарри волос до загнувшегося подола платья.

Гарри что-то пробормотал и, поднявшись, начал торопливо выправлять майку из-под ремня. Засунув для лучшей маскировки кулаки в карманы, он, всё ещё слегка пошатываясь, с тем же ошалевшим выражением лица пошёл за девушками, периодически спотыкаясь и налетая на кусты.


***


Я ничего не понимаю, не узнаю его. В последнее время он так изменился, а после приезда этих детей из Англии и вовсе потерял голову. Мне страшно за него, я чувствую, что-то с ним не так.

Он плохо ест, даже не замечая, что у него в тарелке, он стал резким и хмурым, на любое моё замечание он взрывается и грубит...

Он всегда был не особенно общительным — видимо, сказалось не слишком весёлое и лёгкое детство — однако это никогда не касалось семьи. Сейчас же он стал совершенно нелюдим: больше не играет с племянниками, шарахается от сестёр, Витомир однажды завёл своё "тили-тили-тесто" — Виктор напустил на него паука, в которого превратил моё любимое кресло...


Он целыми днями прячется — то в лаборатории, на которую наложил Запретные чары, то в библиотеке, то куда-то улетает…

Товарищи по команде, поздравляя меня с его победой, спрашивали, что с ним случилось, всё ли у него в порядке... Никто не помнит его в таком состоянии со времени той достопамятной истории, когда он, отмечая совершеннолетие в компании этого ужасного Деяна (слава Богу, его выгнали из команды!) оказался у "Чёртовых кошечек", да ещё учудил там такое, что потом месяц не сходил со страниц "Самых скандальных колдунов". Как удалось замять ту историю — ума не приложу, потребовались все связи Каркарова и даже вмешательство министра спорта...

Когда как-то недавно я вошла ночью в его комнату, на столе громоздились книги — похоже, он всё-таки решил специализироваться на Тёмной магии средних веков, — валялись перья, смятые пергаменты, посылки с какими-то заказанными им ингредиентами. А он метался во сне по кровати, что-то крича, с кем-то борясь и споря, кого-то защищая. Я ничего не смогла понять из этих обрывков фраз, междометий... Я просто села и, как в детстве, когда он, тогда щуплый тихий ребёнок, болел — взяла его за руку и начала гладить по голове. Но это не помогло — пришлось применять успокоительные заклинания. Постепенно он затих и слабо улыбнулся во сне.

Где ты был, мой мальчик... что тебя так мучит?..

Да, он влюблён в эту малышку, но я никогда, никогда не видела Виктора таким... Мне страшно за него, я не могу понять, что же происходит, я чувствую, — он летит в пропасть, из которой нет возврата, — в душе у него горит какое-то тёмное пламя, пожирающее его изнутри.

Я не знаю, чем и как помочь ему. Он сам не ведает, что творит, пытаясь завладеть этой девочкой, он не понимает, как она ещё мала, не видит, что они влюблены друг в друга с мальчиком, который приехал с ней... Но когда я попыталась ему об этом сказать, он наставил на меня палочку и пообещал, что наложит заклинание Silentium.

Виктор совершенно ослеп, он разрушает себя и всё то, что с таким упорством создавал, — свою карьеру, свою жизнь, свою душу.


Мальчик мой, сынок... Что с тобой происходит?


***


И Гарри, и Гермиона потом не раз вспоминали этот день — последний счастливый день уходящего лета и последовавшей за ним осени. День, когда закончилось их детство. Долгие серые и мрачные недели, последовавшие за ним, стёрли полутона, убрали все оттенки, оставив разрозненные яркие картинки, солнечные вспышки воспоминаний и ощущение чего-то нереально-сказочного, что, как вода, просочилось сквозь рассеянно раскрытые пальцы.

Она помнила расплавленное сверкающее золото реки, обжигающие прикосновения горячего песка, из-за которых приходилось по-козьи скакать на цыпочках, нелепо размахивая руками... Помнила, как мурлыкали нежную песенку раскачивающиеся качели, на которых она сидела и ждала Гарри.

Он невнимательно разговаривал с Виктором, пытавшимся перекричать разодравшуюся из-за надувных лягушек малышню. Гарри, подозрения и ревность которого уступили место блаженному счастью, кивал, слушая вполуха, и смотрел на качели. Ему казалось, что солнце струится прямо сквозь Гермиону — всё вокруг сверкало, сияло, на воде играли солнечные блики, брызги висели разноцветной радугой, её волосы колыхались на ветерке, переливаясь темной медью...

— ...только хвост, и никаких жабр. Так что это совсем не больно — как раз для того, чтобы немного повеселиться.

— Ага, конечно, я с удовольствием, — перебил его Гарри, едва ли понимая, с чем соглашается, и, не в силах больше терпеть, отправился к качелям.

Гермиона заметила его и похлопала ладонью по тёплому от солнца сиденью, пригласив присесть рядом. Она видела, что он не знает, с чего начать, да и сама тоже не могла найти подходящих слов.

Они раскачивались, синхронно болтая ногами, и молча наблюдали за гоняющимися друг за другом на водяных лягушках Станой и Боряной. В этот миг волшебная горка выкинула Витомира почти на середину реки — никогда нельзя было угадать, где ты окажешься, рискнув с неё скатиться.


Кричали чайки, колышущаяся под ветерком ива напевала шелестящую песенку; от золотой ряби резало глаза. Воздух был напоен жаром, свежестью и предвкушением счастья.

Он накрыл её руку своей, она повернулась.

— Пойдём купаться?

Гермиона улыбнулась, и едва слышно шепнула:

— Я хочу, чтобы ты снял майку...

Он покраснел, смущённо рассмеялся и начал послушно раздеваться — она наблюдала, чуть склонив голову. Вот он стянул футболку, едва не уронив в песок очки, вот никак не может победить упрямую пряжку ремня... Гарри пытался не смотреть на Гермиону в упор — во-первых, понимал, что на людях это просто неприлично (хотя с трудом мог удержаться), а во-вторых... во-вторых, ему было всего пятнадцать, он был влюблён, счастлив и боялся, что это станет слишком очевидно для всех.

У него чуть тряслись руки, он ощущал её взгляд и, как ему казалось, догадывался, о чём она сейчас думает. И в глубине души надеялся, что она думает именно об этом...

В тот же миг он почувствовал, как ему на плечо легла тяжёлая рука:

— Гарри, вообще-то, там есть раздевалка, но если ты предпочитаешь делать это публично...

Заалев, как маков цвет, Гарри тут же испарился.

Крум присел рядом с Гермионой и протянул ей раскрытую ладонь:

— Хочешь, я научу тебя нырять?

Какое-то странное чувство кольнуло её — да, где-то это уже было, где-то она уже это слышала... перед глазами всё дрогнуло, словно, она находилась в трогающемся поезде, ей неудержимо захотелось принять его руку и пойти с ним — неважно, куда, зачем...

Она судорожно вздохнула — и в тот же миг всё прошло, словно и не было. Он сидел и пытливо смотрел ей в лицо, будто чего-то ждал.

— Нет, Виктор, — легко улыбнулась она, — я пока не хочу... Сейчас Гарри вернётся — пойдём все вместе...

Ей показалось странным — его лицо дрогнуло, брови чуть удивлённо приподнялись... но в тот же миг он словно взял себя в руки, снова обретя самый безмятежный вид. И через минуту она уже обо всём забыла.


А потом они втроём, держась за руки, вбежали в тёплую воду, окунулись в нежное струящееся золото... Они брызгались и смеялись, гонялись друг за другом на бешеных разноцветных лягушках, летали с этой сошедшей с ума горки...

Она помнила, как Гарри, осмелев, нырнул и обнял её под водой, напугав до смерти и звонко получив тяжёлым хвостом по спине. А его прохладное скользящее прикосновение её мокрого тела преследовало потом не одну ночь, заставляя мучительно ворочаться и стискивать кулаки с такой силой, что ногти оставляли на ладонях красные серпики кровоподтёков...

Потом, вспоминая этот день, она каждый раз чувствовала, что у неё сводит горло, и глаза начинает щипать от слёз, — он был тогда рядом, они были вместе...

Накупавшись до синих трясущихся губ, они грелись на солнышке, чуть дрожа и тая от жары, от сковавшей тела усталости, от сонной блаженной лени. Он, прищурившись, смотрел на неё сквозь ресницы — облупившийся на солнце носик, забрызганный веснушками, чуть угловатое, начавшее наливаться женственностью тело, испачканные, как всегда, чернилами пальцы и ладони, облепленные песком ноги...

Убедившись, что на них никто не смотрит, она провела ладонью по его плечу, загорелому, чуть шелушащемуся от непривычного солнца; он слегка наклонил голову и коснулся её кисти быстрым поцелуем...


Один Крум вспоминал это день с ужасом. Он не мог понять, что случилось: почему она совсем не обращала на него внимания, почему никак не реагировала на те ключевые фразы, что по ночам напевал ей баюнок, почему этот чёртов Поттер скользил по нему снисходительным взглядом победителя...

И, чёрт возьми, почему этот кот всё время тёрся рядом, мяукал, смотрел влюблёнными глазами и периодически пытался требовательно ухватить за шиворот?!

Неужели ошибся во время приготовления зелья? Это невозможно, он не первокурсник, рассыпающий по столу ингредиенты, не умеющий донести их от ступки до котла, — всё было приготовлено совершенно точно.


Он снова и снова перечитывал порядок изготовления — но нет, всё сделано правильно, всё сделано верно.

Он собственными руками надушил зельем её подушку и отправил в комнату баюнка.

Так в чём же дело?


***


Вернувшись к себе, Гарри с наслаждением залез в ванну (в этот раз ему пришлось за ней погоняться, у той сегодня было игривое настроение, и она отпрыгивала всякий раз, едва он заносил ногу), но лишь только он смыл с себя весь песок, как в дверь настойчиво забарабанили — так внезапно и громко, что ванна подскочила на всех своих четырёх лапах и выплеснула на пол почти половину воды.

Поскальзываясь, на ходу заворачиваясь в полотенце и шаря по комнате глазами в поисках чего-нибудь, что можно на себя набросить, Гарри, шлёпая босыми ногами, подошёл к двери:

— Кто там?

Стук повторился, ещё более настойчивый, из-за двери раздался голос Гермионы — взволнованный и срывающийся:

— Гарри, Гарри, это я, открой скорее!

— Сейчас. Я, вообще-то... моюсь... — он щёлкнул замком и тут же метнулся обратно в ванную, где, чертыхаясь и с трудом удерживая равновесие на залитом водой полу, натянул на влажное тело одежду, и вернулся в комнату.

Однако, увидев Гермиону, он тут же позабыл обо всех фривольных мыслях, бессовестно пришедших ему на ум: бледная, как полотно, она стояла, сжимая в руке выпуск Ежедневного пророка.

— Это только что пришло с совиной почтой, — на её лице не было ни ужаса, ни страха — вообще ничего. Это была белая маска.

Гарри развернул газету, и ему сразу бросилась в глаза набранная крупным шрифтом шапка:

"Смерть министра Магии.

Весь волшебный мир потрясён известием, что утром 12 августа жена министра Магии мистера Корнелиуса Фуджа миссис Аугуста Фудж, войдя в кабинет своего мужа, обнаружила его мёртвым. Все обстоятельства указывают на самоубийство: предсмертная записка, палочка — орудие самоубийства (из достоверных источников известно, что речь идет о Непростительном Заклятии); наложенные на дом охранные заклятия исключают возможность проникновения в дом посторонних. Миссис Фудж сообщает, что в последнее время муж был сильно угнетён и подавлен.


Всем известно, что слухи о возрождении Того-Кого-Нельзя-Называть, муссируемые в последнее время, вызывали крайне отрицательное отношение покойного министра, однако, судя по его предсмертному письму и по последним событиям, происходящим в нашей стране, они были более чем не лишены оснований. Нашим специальным корреспондентам удалось узнать что, в записке покойный министр полностью признаёт свою вину за недальновидность и упущенное время и сообщает, что подобный груз непосилен для него.

Это событие выплыло на поверхность только сейчас, спустя несколько дней, после того, как молниеносные точечные атаки Пожирателей Смерти разобщили деятельность магических подразделений, и страна оказалась на грани хаоса и кризиса.

В верхних эшелонах власти начался раскол: часть высокопоставленных персон (возглавляемая Люциусом Малфоем) предлагает заключить некий мирный пакт, мотивируя это тем, что таким образом волшебная общественность выиграет время и сумеет оттянуть приближающееся открытое противостояние.

Оппоненты, коих представляют такие известные волшебники, как возглавляющий Гильдию Авроров Дэниэл Хаммер, а также назначенный временным исполняющим обязанности министра Магии директор школы Чародейства и Волшебства Хогвартс Альбус Дамблдор категорически против подписания любых договоров с представителями Того-..."

Гарри опустил газету и невидящим взглядом уставился в окно.

Началось...

— Гарри, ты посмотри, там, на второй странице — там снимки... нападению подверглись дома некоторых волшебников... Может, и Нора тоже... В маггловских городах — взрывы и теракты... Погибли люди... Мне страшно...

Он поднял глаза и испугался: он никогда не видел её такой — бледное растерянное лицо, трясущиеся губы, стоящие в глазах слёзы. Гермиона попыталась взять себя в руки и прикусила губу, у неё вырвался какой-то булькающий звук, и она стиснула горло руками, словно пыталась удержать рыдания.

Он смотрел на девушку, испытывая какое-то странное чувство: он и боялся, и не боялся, по телу бегали мурашки, однако источником их был не страх. Он подошёл к ней, приподнял к себе её лицо и вытер со щёк слёзы.


— Не плачь, — серьёзно сказал он. — Не надо плакать. Это война, и мы должны быть сильными. И не должны бояться — они только этого и ждут.

Она послушно кивнула и ткнулась ему в грудь головой. И он вдруг увидел, что она — умная, находчивая, никогда не терявшая присутствия духа, — что она хрупкая и беззащитная; ему безумно захотелось защитить её, спрятать от всех напастей и ужасов. Он обхватил её руками, как птица, защищающая крыльями птенца и, подняв голову, взглянул в окно, где по-прежнему лучезарно сиял беспечный летний день.

Не прошло и часа, как они вернулись с Янтры. Но это было уже словно в другой жизни.

— Мы не должны бояться, — как заклинание, повторил он, сам не зная, кого хочет в этом убедить.



Глава девятая. Повествующая о страшных подозрениях, ссорах, отчаянии и ночных полётах.




Засыпая, Гарри снова и снова прокручивал в голове минувший день, распавшийся на две половины, — как на две жизни: счастливое влюблённое утро с первыми поцелуями и ураганом нежности, едва не снёсшим напрочь весь его разум и остатки самообладания; беспечный солнечный день... И — как рубеж — выпуск Пророка и Гермиона, хлюпающая носом в его футболку.

Потом, когда прошёл первый шок, всё стало почти по-прежнему — неспешный обед, где новости обсуждались взрослыми, — Гарри едва ли понимал пару слов, однако по неторопливой плавной речи и царившему за столом спокойствию у него создалось ощущение, что, в общем и целом, всё под контролем; что Дамблдор, с его мощью и силой, сумеет удержать страну от катастрофы и всё наладить, — случались времена и похуже. C высоты своих пятнадцати лет Гарри было очень трудно осознать всю грандиозность и непоправимость случившегося, особенно тут, где палило солнце и улыбались люди, где безмятежно-лениво плыли по небу упругие пушистые облака и негромко журчали источники в тенистом саду... Разум упирался и не хотел принять, что в родной стране снова звучали Непростительные Заклятья и замертво падали волшебники и волшебницы, сражённые безжалостным "Авада Кедавра"...


Однако понимание опускалось на него — как медленно, но неумолимо наползает на сияющее голубое небо серая и мрачная грозовая туча. Грома ещё не было слышно, лишь отдалённые всполохи молний предвещали беду, однако всё вокруг уже замерло и затихло в преддверии грядущей катастрофы, и успокоительные фразы и улыбки Крумов казались ему прощальными лучами обречённого бурей солнца.

Отложив все уроки, днём Гарри занялся письмами — Рону в Нору, Сириусу... Он хотел написать Дамблдору, но отказался от этой мысли, так и не решив, что же писать и нужно ли и вместо этого шмыгнул в библиотеку и несколько часов прокорпел, конспектируя вытащенное из Запретной секции "Развёрнутое практическое приложение к учебнику по боевой магии для ФПК Авроров". Тренироваться и отрабатывать боевые заклинания на месте он побоялся, памятуя о том, что с первого раза у него нечасто что-либо выходило, однако боевой дух поднялся настолько, что Гарри пришёл на ужин, выпрямившись и расправив плечи, чувствуя, как воображаемый меч бьёт по ноге, а воображаемый арбалет оттягивает плечо.

За ужином все старательно вели посторонние разговоры, мило улыбались и, если бы не повисавшие красноречивые паузы и тревожные взгляды, всё выглядело бы вполне обыденно.

Треволнения минувшего дня не прошли даром и для Гермионы — вечером она отказалась от прогулки в лежащую рядом с замком волшебную деревушку, где обещалось какое-то невероятное народное гулянье с угощением и танцами на раскалённых углях, и, сославшись на усталость и желание почитать, осталась у себя. Так что роль послушного и вежливого туриста, мысленно скрипящего зубами от волнения, тревоги и желания побыть рядом с ней, пришлось исполнять одному Гарри.

Вернувшись, он, едва волоча ноги от усталости, полный надежд и осознания их беспочвенности, отправился в тёмный сад, с трудом нашёл их тайный утренний уголок и присел на скамью, прохладную и влажную от выпавшей росы.

Бездонное бархатное небо казалось чёрной истыканной серебристыми булавками звёзд мантией огромного древнего колдуна. Над головой торжественно шуршали листья, в ушах звенело от пронзительного стрекотанья каких-то насекомых.


Он ни о чём не думал, ни о чём не мечтал, никого не ждал. Он просто сидел, подтянув колени к подбородку, и впитывал остатки тепла, лета — остатки детства.

Потом поднялся, рассеянно сорвав по пути какой-то благоухающий ночной цветок, вернулся обратно и подошёл к её двери — за ней было тихо и темно. Она спала...

Вздохнув, наложил на цветок Заклятье Аquaticus, зацепил его за дверную ручку и отправился спать, безмерно благодарный Младену за то, что тот, в кои-то веки, решил не донимать его ночными беседами и расспросами.

Гарри проснулся посреди ночи, злой, голодный и с больной головой. Что и не удивительно: ему во всех подробностях приснился ужин, во время которого он мрачно и устало копался вилкой в своей тарелке, с подозрением и тревогой косясь на негромко беседующих на другом конце стола Крума и Гермиону. Ему в собеседницы досталась едва понимающая по-английски сестра Крума, кажется, Душана, которая сразу же взяла бразды правления в свои руки и заботливо, словно пытаясь отвлечь его от траурных мыслей и тревожных новостей, навалила ему на тарелку целые горы еды, на уничтожение которой потребовалась бы, как минимум, парочка голодных горных троллей. Гарри даже начал послушно есть — но ровно до той секунды, когда Крум, улыбнувшись, не начал чем-то угощать Гермиону. Со своей вилки.

Ненавижу национальную болгарскую кухню, — отчётливо осознал Гарри. —Почему бы им было не подать ростбиф. Или цыплёнка. Или вообще, — всё равно что, с чем бы она сама прекрасно справилась...

Потом беседа с гастрономической перекочевала в их любимое русло — они заговорили о магии, о науке, о применении фундаментальных исследований в практических целях — в аспекте грядущих тревожных событий — и Гарри не впервые пожалел, что не так захвачен всеми этими нюансами трансфигурации и зельеварения. Сейчас бы тоже принимал участие в беседе, а не сидел таким вот болваном...

Словом, упал духом, голода не утолил, да ещё вот и проснулся ни с того ни с сего. Определённо — хотелось есть. В воздухе отчётливо пахло бифштексами. С этим бесконечным остро-сладким соусом (интересно, а к десерту они его тоже подают?). Стрелки на часах-снитче, помахивающем серебристыми крылышками, показывали второй час ночи. В животе громко забурчало.


Гарри обречённо вздохнул, встал и выглянул в коридор — одеваться было лень, вряд ли кого понесёт гулять в такую пору, так что вниз по лестнице до гостиной можно было бы вполне пробежаться в пижаме. Там, на столике у окна, всегда заботливо стояли фрукты и печенье. Конечно, можно было попросить сделать это спехов...

Гарри покосился на бронзовый колокольчик на прикроватной тумбочке, но тут же отказался от этой идеи: болгарские спехи — не эльфы, по-английски не понимали, а заниматься пантомимой, пытаясь объяснить, чего же ему понадобилось посреди ночи, он был не в настроении. Кроме того, вероятность получить желаемое всё равно была не так уж и велика: в последний раз вместо яблок ему принесли целую тарелку помидоров, а через полчаса после того, как он попытался объяснить, что ему нужны новые орлиные перья, в комнату постучался вежливый и слегка встревоженный доктор.

Стараясь не шуметь и не споткнуться, Гарри спустился в гостиную, тут же наполнившуюся слабым тёплым светом: так и есть, ваза с фруктами стояла именно там, где рисовало её голодное воображение. Гарри набил рот виноградом, сунул в карманы пару яблок, жадно вгрызся в грушу, попутно закусывая её печеньем, но тут в коридоре раздались приглушённые мягким ковром шаги, усталые тихие голоса, и он раненой птицей задёргался на месте.

Сюда — не сюда, чёрт его знает, а он тут стоит, как бедный родственник, с полными руками, карманами и ртом (хорошо ещё, что не штанами). Гарри шмыгнул за скользкую тяжёлую штору, вздрогнув от холодного, словно мокрого, прикосновения, едва удержался, чтобы не чихнуть от пыли, и затаился.

Дверь открылась, и вошли...ну, конечно же... я так и знал ... значит, она не спала... где они были?.. что они делали?..— мысли стаей вспугнутых птиц заметались у него в голове, а кусок намертво застрял где-то на полпути к враз окаменевшему желудку.

— Хочешь что-нибудь? Я бы предложил тебе вина, но боюсь, английские законы это не одобрят, — невесело улыбнулся Крум.


...А уж я-то как не одобрю...

— Виктор, налей мне сока, пожалуйста. В библиотеке было так душно... Даже голова гудит...

— Всё потому, что ты горбишься, когда пишешь, вот у тебя шея и устает... Держи. Давай-ка я тебе её помассирую ...

...Я его убью. Прямо сейчас.

— Да нет, ничего, Виктор... Не надо.

— Голова пройдёт. Я тебе обещаю, — настойчиво повторил он.

Гермиона, поколебавшись, всё же опустила голову, убрала с шеи волосы и отогнула воротник.

…и её тоже.

Гарри стоял и, чувствуя, что покрывается испариной, заворожёно смотрел, как узловатые длинные пальцы Крума сильно, но осторожно прикасаются к её коже, как она устало прикрыла и потёрла глаза, слабо заулыбавшись, как он смотрел на неё — сейчас, когда он думал, что его никто не видит, его взгляд снова наполнился таким жгучим желанием и тоской, что Гарри передёрнуло. Нет, он, конечно, уже был достаточно большим мальчиком, чтобы точно знать, что испытывает мужчина, прикасаясь к (моей!!!) любимой (нет, точно убью!) девушке, но никогда не думал, что увидит это так близко. И что это выглядит так откровенно.

Однако голос Крума оставался всё таким же непринуждённым и ровным.

— Ну, так лучше?

— Да-да, спасибо, всё в порядке, думаю, не надо продолжать... — чуть напряжённо ответила она. — Просто я ужасно устала сегодня... Такой ужасный день... Такие ужасные новости...

Почему, ну почему я не взял палочку? Шарахнуть бы его сейчас каким-нибудь парализующим заклятьем. Или напустить на него чесотку...— и Гарри в бессильной ярости вцепился в тяжёлую скользкую ткань.


***

Сам не могу понять, почему я тогда не смог удержаться: я осознавал, что снова поступаю опрометчиво, что могу её напугать и оттолкнуть — навсегда оттолкнуть от себя — однако, тепло и нежность её кожи под моими пальцами были так осязаемы, так зовущи, что я поцеловал её в нежный доверчивый изгиб, прикоснулся губами к мочке уха, провёл кончиком языка вдоль трогательных шишечек позвоночника... Она вздрогнула, напряжённо отстранилась — не думаю, что от нежелания, надеюсь, от неожиданности — и повернула ко мне голову:


— Виктор, я уже просила тебя... — брови её сдвинулись, но не успела она договорить, как раздался дикий грохот, гардина рухнула, и перед нами свалившимся сквозь каминную трубу чердачным котом — злой, взъерошенный, босой, в пижаме с оттопыренными карманами и надкусанной грушей в руке — предстал Гарри Поттер.

Воистину — с таким соперником мне ничего не нужно делать, просто сиди и жди, когда он сам поставит себя в ещё более идиотское положение. Если такое, вообще, возможно, в чём я, глядя на его разъярённое лицо и нелепый вид, здорово сомневался.

— Добрый вечер, Гарри. Ты там что-то потерял?

...Мозги и давно... Да, парень, не повезло тебе...

...Это ты сейчас у меня кое-что потеряешь...

...Боже, что я наделала!..

По-моему, Гермиона по достоинству оценила весь идиотизм этой ситуации — она ахнула, всплеснула руками и выбежала из гостиной. Я слышал, как её каблучки простучали по лестнице, хлопнула дверь...


***


Что-то нечленораздельно промычав, споткнувшись и выпутавшись из шторы, Гарри рванулся наверх.

Больше всего на свете ему хотелось что-нибудь сломать. Нечто подобное он уже испытывал во время достопамятного приезда тётушки Мардж — ворвавшись в комнату, он взбешённо лягнул чемодан (тот с грохотом въехал под кровать) и с каким-то сладострастьем оторвал мерзкие дёргающиеся крылышки у часов (те обиженно пискнули и остановились). С какой завистью Гарри вспомнил, как Рон растерзал игрушечную фигурку Крума... Определённо — ему бы сейчас одной не хватило.

Превратив подушку в большого бровастого медведя (конечно, резиновый Крум для битья подошёл бы лучше, но знаний по трансфигурации явно было маловато и, как следует отведя на нём душу, Гарри плюхнулся на кровать.

Он пытался спать, просто лежать, сидеть, ходить — бесполезно: кровать превратилась в ящик с раскалёнными гвоздями, стул — в орудие пытки, пол жёг, в груди возился клубок змей... Он сам так до конца не понял, как, а главное — зачем — очутился у комнаты Гермионы.


В коридор сквозь неплотно прикрытую дверь пробивался лучик света, он стукнул и вошёл, не дожидаясь приглашения.

На столе громоздились книги, под потолком реяли свечи... Гермиона сидела, уронив голову на сложенные руки с зажатым в кулаке принесённым им цветком. Услышав шум, она выпрямилась, и подозрительно поблёскивающие глаза расширились и потемнели от удивления:

— Гарри?.. — она прикусила губу и как-то некстати хлюпнула носом.

...Какая я идиотка. Что сейчас будет?..

— А ты кого ждала? — слова сами рвались с языка, он не мог, да и не хотел сдерживать раздражение и презрение в голосе.

Она дёрнулась, словно, он её ударил.

— Я никого не ждала — и тебя тоже. Что ещё случилось?

— А ты, значит, не знаешь? Ты... Вы... чем вы там занимались? Он... Ты с ним... Я думал, ты и я... мы... после того, что было... — Гарри осёкся, просто стоял и тыкал в её сторону дрожащим от напряжения пальцем.

— Слушай, Гарри, немедленно прекрати! Всё совсем не так! — она с каким-то умоляющим негодованием всплеснула руками, но он не дал ей продолжить.

— О да! Словно я ничего не видел! — Гарри чувствовал, как у него сжимаются кулаки, его захлестнула волна боли и ярости, перед глазами снова появилась эта картинка — медленно склоняющийся и касающийся её шеи своими мерзкими слюнявыми губищами Крум! —ну почему, почему я всё понял только теперь! Значит, она меня обманывала... И всё это было неправдой... И она с ним...— Я все знаю: ты... ты просто использовала меня! Тебя бы не отпустили одну! Ты пригласила меня только ради того, чтобы прикрыться, как щитом, от родителей, и в это время с ним... Сейчас, когда у нас дома... Наши друзья, возможно... Предательница! — Гарри сам не понял, откуда в его руке взялась палочка — вроде бы ещё секунду назад она была у него в кармане.

— Что?! Ты просто сошёл с ума! Как ты смеешь такое мне говорить?! Как ты смеешь меня в таком подозревать?! В школе Рон изводил меня своими кошмарными подозрениями, а теперь ты за мной следишь! Это, вообще-то, не твоё дело, но у меня с Виктором ничего нет. И вообще, — Виктор тут совершенно не при чём!.. — чувство вины испарилось, Гермиона вспыхнула, вскочила со стула и теперь, стиснув свою волшебную палочку, стояла перед ним, яростно сверкая глазами и переполняясь гневом и отчаянием. С кончиков палочек уже сыпались разноцветные красно-оранжевые искры, наполняя комнату неуместным праздничным светом, наводящим на мысли о Рождестве. — Ну, так чем мы с ним занимались — скажи! Ну, скажи это, скажи! Что — не можешь?.. Тогда я тебе помогу.


И она, размахнувшись, влепила ему свободной рукой сочную и звонкую пощёчину.

...Боже, он второй человек в моей жизни, на которого я подняла руку. Притом, что он совершенно прав, и я... и я его...

Повисла гробовая тишина, на щеке Гарри медленно проявлялся отпечаток пятерни. Гермиона в совершеннейшем ужасе от содеянного стояла и отстранённо наблюдала, как он поднял палочку (сейчас превратит меня в слизняка...), сжал кулаки (скорее всего, просто прибьет...), разжал их (нет, наверное, задушит), шагнул к ней (ой, всё! — зажмурилась и сжалась в комочек)... Она услышала его шумный прерывистый вздох, почувствовала, как его руки — сейчас какие-то незнакомые и неожиданно сильные — стиснули с такой силой, что она жалобно пискнула и выронила палочку, глухо стукнувшуюся об пол.

Он сжал её плечи и встряхнул, словно, старый половичок. Она съёжилась...

И вдруг всё пропало: лишь неровный топот шагов, какой-то удар, невнятное чертыханье, стук двери — и тишина.

Она открыла глаза — в комнате было пусто, на полу валялся сломанный и растоптанный цветок.


***


Гарри рванулся к двери и, не вписавшись в проём, едва не вынес в коридор полстены. Ослепнув от горечи и ярости, он понёсся к своей комнате, громыхнул дверью и сразу же метнулся к чулану. Но гладкое прикосновение тёплой деревянной рукоятки метлы не принесло желанной радости и успокоения.

Не потрудившись выбраться из замка, Гарри оттолкнулся от пола и вылетел наружу прямо через распахнутое окно, столкнув коленом с подоконника серебряный кувшин, гулко загрохотавший о камни под окном.

Предательница, предательница, — стучало у него в голове в унисон с биением сердца.

Он поднимался всё выше и выше, пока ему не показалось, что со всех сторон — и снизу тоже — его окружает только небо, густая темнота, истыканная крупными — с грецкий орех — звёздами. Его охватила зябкая прохлада, ветер свистел в ушах и нырял в рукава пижамы, задирая их до плеч и холодя горящее и разрывающееся от эмоций тело.


Глаза щипало, грудь распирало, словно, внутри вспухал вулкан, — Гарри метался в ночи, кувыркаясь, входя в штопор и выныривая у самой земли, закладывая немыслимые петли, пока не почувствовал, что в душе начинает разрастаться мрачная, но упоительная радость — радость отчаяния, тёмная радость неведомой, неизбежной битвы, ощущение непонятного всемогущества.

Он старался не думать ни о чём, но не получалось — мысли чёрным водоворотом кружились и кружились у него в голове. Он сейчас боялся самого себя, боялся — и не узнавал: никогда ещё такая ярость не охватывала его по отношению к людям.

Он ненавидел Вольдеморта — единственного в мире, даже предатель Петтигрю не вызывал у него ненависти, лишь брезгливость и презрение. И вдруг эти же знакомые ощущения появились в нём при взгляде на ту, кому ещё утром он едва не признался в любви, словно Пандора распахнула свой ящик, выпустив оттуда всех тёмных демонов человеческой души.

Щека горела так, будто к ней прикоснулись не ладонью, а раскалённым утюгом, будто с половины лица ободрали кожу. Невероятным усилием воли он остановил в себе растущий вал ревнивой ярости.

Она ни в чём не виновата. Я сам позволил обмануть себя, водить себя за нос, как глупого бычка на верёвочке...

Гарри выровнял метлу над самой рекой, чиркнув по поверхности воды босыми ногами. Брызги рассыпались серебристыми каплями, звонко разбившись о тут же остекленевшую под луной реку — но он уже не слышал, он снова нёсся вверх, задыхаясь от рвущегося в легкие ветра.

Надо просто всё забыть, всё выбросить, — приказал он себе. —Сейчас есть вещи и поважнее глупых страданий и дурацкой ревности. Если она так поступила, значит, сделала свой выбор ...предательница...

Он взмыл вертикально вверх и, закрыв глаза, словно, кромешная тьма могла помочь ему, мысленно распахнул свою душу и выпустил наружу солнечные картинки — все поцелуи, прикосновения, слова, шорох листьев — отпустил на волю золотых рыбок счастья, запутавшихся в сети его памяти... Они сверкающими каплями падали вниз, в бездонную бархатную черноту — он старался не приглядываться и не прислушиваться, не вспоминать подробностей, боясь, что тогда не сможет справиться с собой и не сумеет навсегда расстаться с ними.


Постепенно становилось легче. С каждой этой каплей уходили и боль, и обида.

Он научился этому давно — ещё когда жил в чулане, и каждый вечер захлопывал дверь сознания перед унылой безысходностью грядущего и ужасом прожитого дня. Это был единственный способ не свихнуться от воспоминаний об унижениях, тычках, затрещинах и щипках и не сойти с ума при мысли, что завтра, послезавтра — день за днём — ничего не будет меняться.

Заложив вслепую крутой вираж, Гарри открыл глаза и вздохнул с ощущением, будто с груди упал огромный валун, не дававший дышать.

Летние ночи коротки — восток побледнел, и чёрную темноту сменила странная, тусклая серость, обращающая всё вокруг в безжизненный апокалиптический пейзаж. Замок внизу казался разломанным зубом, воткнувшим в небо острые прогнившие осколки-башни.

Испытывая странное чувство, напоминающее (между нами говоря) похмелье (с коим Гарри по причине своей юности ещё не был знаком), он вернулся в своё с трудом найденное окно — помог тускло поблёскивающий на камнях помятым серебряным боком кувшин, слез с метлы и охнул, едва удержавшись на ногах: колени тряслись, всё тело ломило, скрюченные пальцы не разгибались, а голова гудела, словно колокол. Он чувствовал себя деревянной марионеткой в руках неумелого кукловода. В три захода доплетясь до стоящей в метре от окна кровати, он плюхнулся на мягко просевшее под ним ложе, внезапно ощутив, что боль в мышцах стала куда сильнее боли в душе — хотя это и казалось невозможным.

Итак, на повестке у нас самое главное на сегодня,— словно, читая самому себе лекцию, мысленно произнёс Гарри. —Первое: выучить какие-нибудь боевые аврорские заклятья. Второе — закончить эссе по Зельям. Благо, на это есть ещё два дня.

Он представил предстоящие завтраки, обеды и ужины за общим столом в обеденном зале с Крумом и Гермионой... — его буквально скрутило от стыда, раздражения и боли.

Как-нибудь перебьюсь... не впервой, — и Гарри с куда большим вниманием взглянул на запылившийся колокольчик. — Придется познакомиться со спехами поближе... На помидорах тоже можно протянуть.


Сон не шёл, видимо, его время уже кончилось. Гарри лежал, глядя в потолок с ощущением, будто в глаза сыпанули по горсти песка — веки болели от недосыпа, глаза распухли и казались натёртыми до крови резким ночным ветром.

Из раскрытого окна донеслись какие-то утренние звуки — еле слышный, далёкий крик петуха, разрезавший звенящую рассветную тишину, чьи-то лёгкие торопливые шаги по гулко откликнувшимся камням, скрип дверей... Небо заголубело, тусклые серые облачка стали розово-белыми от первых лучей солнца, навевая неожиданные кулинарные ассоциации.

Гарри заворочался, в одеяле что-то зашуршало. Или ему показалось? Подрыгав для верности ногой, он убедился, что со слухом у него всё в порядке — действительно, газета, принесённая днём Гермионой, затесалась незамеченной к нему в постель.

"...точечные атаки... категорически против... Несмотря на напряжённую обстановку, учебные заведения будут функционировать в своём обычном режиме. Официальные представители заверили наших корреспондентов в том, что в Хогвартсе предприняты дополнительные меры безопасности, так что родители — да и все мы — можем не волноваться за жизни и здоровье наших детей..."— сон, словно, ждал момента, когда Гарри, махнув на него рукой, решит скоротать время до... а впрочем, какая ему теперь разница — всё равно к завтраку он не пойдёт (Гарри поклялся себе в этом самой отчаянной клятвой) — и тут же дрёма брызнула клеем в глаза, поднять веки теперь было просто невозможно...

Не в силах даже поудобнее устроиться на кровати, зевая с риском вывихнуть челюсть, Гарри с третьей попытки дрожащей рукой снял очки — и сквозь смежающиеся веки увидел Младена.

Такого безудержного любопытства и нахального веселья Гарри доселе не доводилось наблюдать даже на лицах живых людей, не говоря уже о призраках.

Однако чаша терпения на сегодня была не просто полна — она была уже с горкой.

А потому Гарри, не говоря ни слова, угрюмо и решительно потянулся за палочкой, плохо представляя, каким проклятьем он "приложит" Младена, — но этого и не потребовалось: сделав умиротворяющий взмах рукой, тот покорно просочился сквозь стену с видом кошки, сладкий кусок у которой был выдернут прямо из зубов.


Палочка застучала об пол — Гарри провалился в сон.


Глава десятая. В которой дождливым днём Гарри практикуется в боевой магии и говорит стихами, а также приводятся слова призрака, чрезвычайно его озадачившие




День встретил Гарри раскатами грома и монотонным шелестом дождя. Вставать не хотелось — всё болело так, словно на нём всей школой тренировали заклятье Ступефай. И, возможно, не один день.

Впрочем, даже если бы он чувствовал себя как-то иначе, желания вылезать из кровати всё равно не было. День ничего хорошего не сулил — и, словно в подтверждение этой мысли, опять сверкнула молния, прогрохотал гром; дождь, заброшенный порывом ветра на подоконник, звучно пробарабанил по помятому серебряному кувшину.

Гарри мрачно взглянул на него, перевёл глаза на стол — и у него засосало под ложечкой: в вазе красовались фрукты и печенье, под белоснежной, вышитой красным крестиком салфеточкой что-то стояло. Похоже, завтрак.

Даже не пытаясь думать, зачем, почему и кто распорядился доставить это к нему в комнату, Гарри поплёлся в ванную. Кривясь от ноющей боли во всём теле, вяло плеснул в лицо водой и, облокотившись на раковину, с отвращением уставился на себя в зеркало.

Признаться, он делал это нечасто: во-первых, считал это не самым мужественным занятием на свете (конечно, формулировал он это не так, однако суть-то от этого не менялась), во-вторых, бриться ему было ещё рано (что его не то чтобы сильно печалило, но уже начинало слегка волновать), а для чего ещё нужны зеркала, он не знал.

— Э-эх, дурень... — пробормотал он своему лохматому отражению с синими кругами под глазами и унылым выражением лица. Потом подумал и показал язык. Это не помогло — веселее не стало, более того, он почему-то почувствовал себя оскорблённым. И даже разозлился. Особенно, когда зеркало насмешливо фыркнуло в ответ. Вылив на голову пригоршню воды, не слишком-то успешно попытался примять и хоть как-то пригладить спутанные ночным ветром волосы, делавшие его похожим на какого-то диковинного дикобраза, и вернулся в комнату.


Мысль о том, что придётся провести в ней безвылазно оставшиеся дни, неожиданно навеяла на него тоску. Он уныло взглянул на лужу, лениво перетекавшую с подоконника на пол, на аккуратно заправленную спехами за время его утреннего туалета кровать, на окно, за которым серая пелена дождя казалась плотной непроницаемой стеной, — и едва не взвыл. От предательской мысли, что Гермиона с Крумом сейчас сидят в библиотеке около уютно потрескивающего камина за очередным трактатом, беседуют о чём-то интересном или, может... — о нет, от этой мысли Гарри даже затошнило.

Хотя, возможно, это было от голода.

Он принялся за завтрак, сначала едва ли ощущая вкус того, что ел, но постепенно всё с большим интересом и вниманием относясь к заботливо приготовленной для него трапезе. Составив поднос на пол (через несколько минут его уже не оказалось на прежнем месте), Гарри задумчиво взглянул на учебники... и решительно тряхнул головой.

Спустя пару часов он с наслаждением потянулся, слыша, как скрипят и трещат затёкшие мышцы и косточки, и отложил в сторону перо.

Трактат по Зельеварению особенно удался: помимо тринадцати основных способов применения змеиного яда для идентификации и нейтрализации негативных магических субстанций, Гарри, порывшись в книгах, обнаружил ещё три, причем получал ни с чем не сравнимое удовольствие, иллюстрируя это подробными описаниями и комментариями, каждый раз представляя себе на месте объекта проведённых исследований Крума.

Ну, если Снейп и в этот раз не будет доволен...(Забегая вперёд — Снейп был доволен. Но не сумел наступить на горло собственной песне, сначала дав Гриффиндору десять очков за лучшую летнюю работу, а потом сняв двадцать за истошный вопль Невилла, усевшегося на подложенные Дином Томасом на стул бараньи глаза. Так что урок кончился традиционными минус десятью очками с Гриффиндора).

Гарри поднялся и, подойдя к окну, свесился через подоконник, подставив голову прохладному дождю. Пахло свежестью, мокрой травой, водой. Камни под окном глянцево блестели.


По-собачьи помотав головой, отряхиваясь от воды, Гарри вернулся к столу. От долгого сиденья и ночных полётов всё болело, от книг трещала голова, ещё не полностью разогнувшиеся после вчерашнего пальцы больше не могли удерживать перо... Он вздохнул и решительно позвонил в колокольчик.

Спустя полчаса, воровато прокравшись мимо двери Гермионы, он уже шагал по коридору к полуразрушенной башне, обнаруженной в один из первых дней, когда он случайно заблудился в замке. За спиной упруго покачивалась набитая помидорами футболка, превращённая, за неимением лучшего, в мешок.

Башня встретила его негромкой капелью сквозь прохудившуюся крышу, воркованием голубей и приглушённым стуком дождя по черепице. Битые камни и скорлупа от птичьих яиц, щепки и какой-то железный хлам — именно то, что нужно. Во всяком случае, ни одна живая душа точно сюда не потащится. Особенно в такую погоду.

Аккуратно разложив помидоры рядком на прогнившем бревне, Гарри вытащил из-за пазухи свой вчерашний конспект и ещё раз внимательно его изучил.

— Итак, Заклятье Explosio или Взрывающее... Указать на объект, потом резкое движение кистью вверх и вправо... Так-так... Explosio!

Гарри был потрясён тем, что у него получилось с первого раза и, главное, КАК это получилось — до сих пор заклинания не были его сильной стороной и требовали многочасовых тренировок. Даже глядя на то, что случилось с помидором, он почувствовал себя не очень хорошо. Однако мальчишеский гонор и природное любопытство не дали остановиться на достигнутом — через час помидоры почти кончились, зато стены, пол, бревно и сам Гарри были щедро политы томатным соком и заляпаны красной мякотью, навевающей пугающие мысли о кровавых жертвоприношениях. За Взрывающим заклятьем последовало Измельчающее, Режущее — словом, Гарри почувствовал, что день не потрачен впустую. Покончив с тремя последними обречёнными на заклание овощами тремя уверенными взмахами палочки, он с чувством мрачного удовлетворения протёр очки и как следует вытерся опустевшей футболкой. С непривычки он чувствовал себя совершенно измотанным.


Следующая задача оказалась куда труднее: то ли Гарри плохо законспектировал, то ли что-то упустил, то ли просто так устал, что был не в силах сосредоточиться — а может, и замахнулся на слишком сложное для себя — но защитная оболочка никак не хотела получаться. Судя по условиям использования, она должна была предохранить от некоторых проклятий, а также препятствовать повреждениям при столкновении физических тел друг с другом. У Гарри же не получалось ничего крупнее и прочнее мыльного пузыря, лопавшегося даже от слишком сильного дыхания.

— О, смертное дитя, зачем пришёл ты? Зачем нарушил грёзы ты мои?

Он неожиданно раздавшегося заунывного тихого голоса прямо над ухом Гарри едва не выпрыгнул из собственных штанов.

Воистину, страх изменяет границы человеческих возможностей, — осознал он, очутившись в следующий миг метрах в трёх с палочкой наизготовку напротив уныло колышущегося в воздухе полупрозрачного призрака в длинном платье и увядшем венке. Длинные дымно-белёсые косы спадали почти до пояса. На лице девушки застыло страдальческое выражение — что-то в ней неуловимо напомнило Гарри Плаксу Миртл. Однако эта — определённо — была куда симпатичнее.

— Я... Извините... — Гарри обвёл глазами башню и впервые осознал, во что он превратил и без того не самое привлекательное помещение. Всё было забрызгано настолько, что на ум приходила мысль, что тут совсем недавно прирезали стадо свиней. — Я потом уберу... Простите... Я не знал, что тут кто-то есть...

— Покоя нет нигде мне в этом замке... Я счастлива была бы в тихом месте предаться созерцанью и мечтам. Но мне не суждено уединенье, лишь только в грёзы окунусь свои — о вечности, о суете мирской — как снова юнец назойливый шумит и суетится... К чему все эти возгласы и крики?

Гарри молчал, не зная, что сказать, от завываний на него нашла оторопь, и он мысленно попросил призрака убраться куда-нибудь подальше. Однако прозрачная дева, видимо, была не прочь пообщаться, коль скоро её уединение всё равно было нарушено самым бесцеремонным образом. Она сделала более благосклонное выражение лица и взглянула на Гарри полными печального любопытства глазами.


— Что привело тебя сюда, о, юный рыцарь?

— Я... я искал тихое место, где можно было бы попрактиковаться в боевых заклятьях... на улице дождь. Я как-то был здесь и подумал, что тут никого нет, и я никому не помешаю, — сбивчиво забормотал Гарри. И, подумав, снова прибавил, — извините. А вы... — порывшись в памяти, он вспомнил какие-то обрывки из рассказа Младена. — Это ведь Солнечная башня, да? И вы — Лукреция?

Девица просветлела и с достоинством сделала что-то вроде реверанса. Ей явно польстило, что Гарри назвал её по имени.

— О да, мой юный друг... — от всех этих эпитетов — "юнец", "смертное дитя", "юный рыцарь" — Гарри уже начал раздражаться: девица вряд ли была много старше его самого. Ну, если, конечно, считать прожитые ею годы... Вздохнув, он решил, что, пожалуй, не стоит акцентировать на этом внимание. — Скажи мне, мальчик милый, к чему тебе вся эта суета? Волшебники, победы, пораженья... Есть только свет и тьма, они — внутри тебя. И не помогут палочкой маханья, и не помогут ненависть и гнев... От скверны лучше помыслы очисти, пойми, что жизнь — пустая трата дней, не придавай ей важного значенья и не пытайся смысла ей придать...

— Но ведь война грядёт и битва уже близко! — возразил Гарри и мысленно чертыхнулся: от завываний Лукреции голова шла кругом, он сам не заметил, как его ответы тоже начали укладываться в размер.

— Все войны — суета, жизнь смысла лишена. Смерть, впрочем, тоже... Всё тщета, пустое — и битвы, что весь мир грозят обрушить, — о, сколько раз я видела всё это. Ты встанешь в строй — и рухнешь от проклятья, и не оставишь память о себе. Ты, милый смертный мальчик, станешь прахом, песчинкой — мир не вспомнит про тебя... И позабудет дату твоей смерти задолго до того, как, бездыханный, ты рухнешь наземь... Будет всё, как прежде — пройдут века, всё снова повторится: вновь зло воспрянет, снова грянет битва, и жертва твоя будет не нужна, пойми, малыш... Оставь же эти крики, и эти жесты глупые — оставь. Уединись в заброшенной пустыне, и осознай, что мир тебе не нужен... Ведь главное — ты сам...


— Нет, это всё неправда! Мир нужен мне, и если я могу...

— О, смертное дитя, что можешь знать ты? Что можешь ты? Ведь сотни лиц у зла — не сможешь устоять ты перед ними и защитить не сможешь никого... Зачем же делать вид, что ты всесилен? Зачем бессмысленно пытаться устоять, зачем сопротивляться и бороться?

Гарри упрямо набычился. Но, в самом деле, — не спорить же с этой девицей. Уж если даже Младен за несколько веков не смог образумить её...

Она сделала несколько кругов по башне, снова зависла перед ним, сняла веночек и, старательно расправив засохшие цветы, опять аккуратно приспособила его на голову.

— Поверь, теперь я знаю всё о смерти. О мести. Ярости. Любви. О состраданье. Считаешь, лишь живых снедают страсти — о нет, тому пример я яркий, ведь смерть для меня не стала избавленьем — и призраки подвержены страстям, покоя нет для девы и за гробом... — Лукреция взмыла на пару футов вверх и зависла, молитвенно сложив руки. Было очень забавно смотреть, как сквозь неё идет дождь. Гарри даже захотелось поймать эти капельки: интересно, они холоднее остальных или нет?

— Это вы про Младена? — рассеянно поинтересовался юноша, прикидывая, как бы это сделать понезаметнее.

— Ужасный, невоспитанный развратник! — определённо, будь она живой, она бы покраснела, Гарри увидел, как её щеки начали серебристо переливаться. — Мужчины — грязные убогие созданья, от женщины им нужно лишь одно!

Перед глазами Гарри помимо его воли снова встала картинка Крума, целующего нежный изгиб шеи Гермионы, и он, скрепя сердце, мысленно согласился с нудной Лукрецией, испытав к ней даже что-то вроде сострадания.

— А как вы?.. — слова соскочили с губ быстрее, чем Гарри успел захлопнуть рот. Он отнюдь не был уверен, что все призраки так же любят разглагольствования о своей смерти, как Плакса Миртл или Почти-Безголовый-Ник.

— Как умерла я? — радостно подхватила она, и Гарри с облегчением перевёл дух. — Мужлан презренный к горлу нож приставил, чтоб крепость свою девичью сдала. Когда ж его отвергла непреклонно, замуровал меня он в комнате пустой, где дни свои печальные скончала.


— Какой кошмар... — Гарри, словно между прочим, дотянулся-таки до капающего сквозь неё дождя. И правда, это скорее напоминало градины, нежели капли.

Надо же, как интересно...

— О да, кошмар ужасный, — подхватила Лукреция, в голосе которой зазвучали кокетливые нотки. — Девица неприступна быть должна, я девственность свою ценила выше жизни... И выше жизни он ценил любовь — не получив её, меня он проклял страшно и вверг в бессмертье, смертью наградив...

Гарри смущённо кашлянул и снова завертел головой, с деланным вниманием разглядывая живописно украшенный им разор и запустение Солнечной башни.

— Пожалуй, я пойду...

— Как жаль... прощай, мой рыцарь... — скробно пропела дева и вдруг нырнула вниз, подлетев прямо к его лицу и заглянув в глаза своими полупрозрачными, как родниковая вода, очами. Гарри готов был поклясться, что в них мелькнуло что-то вроде сострадания. И насмешки. — Есть один урок, что вынесла из смерти я жестокой: одно и то же чувство может стать клинком отравленным иль крепкою бронёю... Убьёт тебя предательской рукой, иль защитит от смерти неминучей...

И она бесшумно исчезла в полу, оставив Гарри в недоумении стоять посреди заляпанной помидорами башни, хлопая глазами.

Немного поразмышляв о последней фразе невинно убиенной Лукреции, он решительно взмахнул палочкой:

— Purgatio! — всё вокруг приобрело прежний заброшенный серый вид, кровавые останки помидоров бесследно исчезли. Дождик меланхолично постукивал о битую черепицу на полу, под крышей снова тихонько ворковали успокоившиеся голуби. — Servo involucrum! — ещё раз попробовал Гарри, и, ткнув пальцем разноцветный переливающийся пузырик, звонко лопнувший при прикосновении, отправился к себе.


Глава одиннадцатая. В которой весь мир ополчается против Гермионы, мечтающей провести последний вечер в замке спокойно




Гермиона сидела за столом, в пятый раз перечитывая письмо от родителей и пытаясь не сойти с ума от разом рухнувшей на неё лавины новостей. Ужасных новостей.

Второе письмо, скреплённое печатью Хогвартса, она ещё не вскрыла, сразу определив, что там, скорее всего, традиционные указания по поводу начала нового учебного года. Теперь же оно и вовсе было позабыто, Гермиона сидела, тупо перечитывая строчки, написанные рукой отца и приписку, сделанную деловитым убористым почерком матери.

Глаза выхватывали из письма обрывки слов, отдельные строки, она мучительно пыталась свести их вместе, словно складывала — помимо своей воли — какую-то совершенно ужасающую мозаику, зная, что в тот момент, когда на место будет вставлен последний кусочек, картинка тут же оживет. И кошмар воплотится в жизнь.

" ...слава Богу, что все остались живы и практически не пострадали... Чарли уже выписали из больницы... оправилась от нервного срыва... Всё выгорело дотла... нападения на улицах в волшебной части Лондона, как нам написал мистер Уизли... Дома высокопоставленных чиновников... очень тревожно... Для вас сейчас самое безопасное место... Дамблдор сам пришлет указания... (почерк матери)девочка моя, надеюсь, у вас с Гарри всё хорошо — я рада, что он рядом с тобой в эти дни, на него можно положиться...Совиная почта работает с перебоями, говорят, что каминная сеть отключена ...не знаем, когда ты получишь это письмо... передай привет Гарри, мы волнуемся за вас... У нас всё хорошо, сейчас уже спокойно, полиция на всех углах..."

Гермиона вздохнула и попробовала собраться с мыслями. Ей это плохо удалось: было страшно, было ужасно одиноко, она чувствовала себя совершенно беззащитной. Ведь раньше рядом всегда стояли друзья, и она ничего не боялась именно потому, что знала — они придут на помощь. И всегда была готова помочь им сама — по первому зову.


Она потянулась ко второму письму. Как ни странно, там было вовсе не уведомление о начале учебы, подписанное деканом факультета, профессором Макгонагалл. Это было письмо от Дамблдора, скреплённое его личной печатью с изображением феникса.

"Мисс Грейнджер, вынужден Вам сообщить, что печальные события, произошедшие за время вашего с мистером Поттером отсутствия в стране, вынуждают меня по понятным причинам принять дополнительные меры безопасности относительно вашего возвращения.

Подробные инструкции переданы мистеру Круму, во всём полагайтесь на него, ничему не удивляйтесь и не задавайте лишних вопросов: всё делается с моего ведома и по моей просьбе.

Пользуясь случаем, напоминаю, что учебный год начнётся, как всегда, первого сентября: поезд в Хогвартс будет отправляться с платформы 9 и три четверти. О времени отправления вы будете извещены дополнительно.

Счастлив сообщить Вам о назначении старостой факультета Гриффиндор. Я был бы рад преподнести Вам нагрудный знак до начала учебного года, однако, с учётом текущих обстоятельств, Вы получите его уже в школе.

Директор Школы чародейства и волшебства Хогвартс профессор Альбус Дамблдор".

Если бы ей кто-нибудь совсем недавно — каких-нибудь пару недель назад — сказал, что весть о назначении старостой оставит её равнодушной, более того, даже вызовет смутное раздражение, она бы просто рассмеялась. Или же здорово обеспокоилась за своё психическое здоровье. Но сейчас было именно так. Едва обратив внимание на эту приписку, она вытащила из ящика стола пергамент, макнула в чернила перо и задумчиво покусала кончик, пытаясь сообразить, что же и кому нужно написать.

"Профессор, мы очень благодарны Вам за заботу и выполним все Ваши указания. У нас всё хорошо, причин для беспокойства нет.

Гермиона Грейнджер".

Гермиона критически взглянула на письмо и осталась им крайне недовольна. Однако, как ни мучилась, ничего более пространного придумать не смогла. Письмо родителям было тоже не самым красноречивым: что она могла им написать, кроме того, что у неё всё хорошо и что причин для волнений нет, потому что директор обеспечит их безопасность от момента отъезда отсюда до прибытия в школу, которая является самым безопасным местом на земле, потому что...


Она машинально писала буквы, мысленно выводя совсем другие строки:мне страшно и одиноко. Я поссорилась с Гарри, и мне от этого очень больно. Я не знаю, что происходит дома, мне страшно за моих родных и друзей... Я не знаю, что мне делать ...Я не знаю, что со мной случилось... Я не знаю, что всех нас ждёт... Я не знаю... я не знаю... я не знаю...

Но это письмо, конечно, никогда не будет отослано, потому что нечего будет отправлять, — оно не будет даже написано, его некому писать: Гермиона всегда была девушкой сильной, привыкшей самостоятельно справляться с трудностями...

...с любовью, Гермиона.

Она поставила аккуратную точку, помахала письмом в воздухе, суша поблескивающие на пергаменте чернила, и решительно направилась вниз, чтобы попросить у Виктора сову, — та, что прилетела, явно была не готова совершить столь дальнее путешествие немедленно.

Проходя мимо комнаты Гарри, девушка машинально прислушалась — но из-за двери не доносилось ни звука. Эти два дня она видела его только мельком — утром нескладная и непривычно вытянувшаяся за лето фигура в белой футболке и джинсах мелькнула в саду, потом они столкнулись в библиотеке; вчера под вечер, выглянув из окна, она увидела, как он спускался к реке, то пропадая в незаметных с такого расстояния овражках, то снова выныривая — уже едва узнаваемой точкой вдали.

Он не разговаривал с ней, ничем не показывал, что, вообще, её замечает. Сегодня вечером на ужине, когда они сидели напротив, через стол, он старался вести себя, как обычно — впрочем, это было несложно: он всегда был немногословен и, поев и поблагодарив всех, самым первым ушёл к себе. Как ни странно, их размолвки почти никто не заметил, а если и заметил, то наверняка списал плохое настроение и грусть на тревожные новости из дома. Только Стана куксилась над своей тарелкой, бросая тревожные взгляды на Гарри, возмущённо-презрительные — на Гермиону и мрачные — на Виктора.

Виктор же, напротив, был на редкость внимателен, ненавязчиво предупреждал все желания Гермионы, и, главное, не задавал никаких вопросов, за что она была ему безмерно благодарна. Он ни разу не обмолвился — ни единым словом — о произошедшем и, что она особенно оценила, не пытался воспользоваться моментом.


Едва под ней чуть запела лестница, Крум вскинул глаза от книги и поднялся из своего кресла, указав на письма, что она держала в руках:

— Тебе нужна сова, чтобы отправить почту?

Она кивнула.

— Я сегодня получила письмо из дома. И от Дамблдора, насчёт... — она осеклась, увидев, что он резко вскинул палец к губам.

— Не надо об этом говорить, ладно? Даже здесь. Всё узнаете завтра, когда будете возвращаться... Я провожу тебя в совятню?..

Конечно, Гермиона могла дойти туда и сама, но ей и правда, хотелось, чтобы сейчас рядом с ней кто-то был. Они молча двинулись по гулким и сумрачным каменным переходам, факелы вспыхивали на их пути и гасли за спиной. Гермиона зачем-то рассеянно считала шаги, в подсознании крутилась мысль, что, наверное, невежливо просто идти и молчать, — но говорить совсем не хотелось, а Виктор, кажется, понимал это и совсем не тяготился безмолвием.

Совятня встретила их шорохом крыльев, уханьем, специфическим птичьим запахом. Под ногами похрустывали чьи-то тонкие белые косточки. На жерди в дальнем, самом тёмном углу, подвернув голову под крыло и нахохлившись, спала Хедвига. Перья у неё не блестели, как обычно, да и вид был исхудавший —наверное, она тоже недавно вернулась, — подумала Гермиона.

Сосредоточенно, словно выполняя важное и ответственное экзаменационное задание, она привязала письма к лапе большого филина, угостила его кусочком завалявшегося в кармане печенья, и тот, тяжело и шумно расправив крылья, сделал круг по башне и вылетел в широкое окно.

Девушка проследила за ним взглядом — огромная тёмная птица на фоне заката. В преддверии вечера птичьи стаи с гомоном носились по небу, вот филин затерялся в одной из них... Когда чёрная рябь схлынула, его уже невозможно было увидеть.

Сзади послышался хруст шагов — она, даже не поворачиваясь, знала, что Виктор подошёл и встал за спиной. Его руки легли ей на плечи — в этом не было никакого призыва, никакого подтекста — всего лишь дружеский, даже участливый жест. Она была рада ему.


— Знаешь, — его голос был низок и негромок, а интонация такая, словно он собирался рассказать ей старинную и очень таинственную сказку, — а я ведь был любимым учеником нашего Прорицателя. Хочешь, я предскажу тебе судьбу?

Она сама не знала, чего она в данный момент хотела меньше: разве что заново прожить тот злополучный позавчерашний вечер. Но промолчала. Ей сейчас нравилось слышать его голос — и было совсем неважно, что он говорит: он мог бы цитировать Софокла или же читать лекцию по японской каллиграфии. Поэтому Гермиона просто кивнула головой.

— Начнём с предсказаний судьбы по полету птиц... Или нет, лучше с хиромантии. Дай-ка мне твою руку...

Гермиона послушно повернулась и протянула ему развёрнутую вверх ладонь.

У него была мозолистая рука — рука игрока в квиддич. Эти жёсткие мозоли от метлы чуть царапали её нежную кожу.

Наверное, и у Гарри со временем будет такая же шершавая и жёсткая рука,— некстати подумала она.

Он углубился в изучение линий, нежно водя по ним пальцем. Его прикосновения были приятны, они успокаивали её нервозность и будили внутри какие-то чувства и желания, которые были уже ей знакомы. Она медленно подняла глаза на Крума — тёмные волосы упали на склонённое лицо, губы беззвучно шевелились, словно он молился; он сосредоточенно изучал рисунок, что судьба оставила на её розовой ладошке. Брови ещё больше сдвинулись, превратившись в горизонтальную тёмную полосу, разделяющую лицо пополам, он удивлённо вздохнул, бросил на неё быстрый тревожный взгляд и, увидев, что она с вежливым любопытством наблюдает за ним, постарался улыбнуться.

— И что же? — равнодушно спросила она, переводя взгляд к окну напротив, сквозь которое струились последние лучи вечернего солнца, напоминающего огромный кровавый глаз. Вот его тускнеющую огненную поверхность рассекла ещё одна стая птиц. — Перед тобой открылись тайны грядущего?

Он молча взял вторую руку и снова заскользил пальцем по тропинкам, проложенным на ладони судьбой. Потом смущённо произнёс, пряча глаза:


— Честно говоря, я тебя обманул. Этот предмет всегда казался мне глупостью, поэтому я едва-едва закончил по нему семестр, а потом и вовсе бросил... Я думал, что смогу сейчас что-нибудь вспомнить или придумать — но ничего не вышло... — и он расстроено улыбнулся.

— А я-то думала, ты всегда был примерным студентом, — её губы тронула беспомощная улыбка.

Он нежно и чуть растерянно смотрел на неё, всё ещё машинально поглаживая пальцем её ладонь, и вдруг, словно проснулся: движения стали более осознанными и волнующими, она почувствовала, что начинает впадать в какой-то транс. Красное солнце, утратившее дневную жгучесть, ласкало глаза, монотонный гомон и тихое уханье убаюкивали, а эти нежные, волнующие прикосновения кружили ей голову, как какой-то упоительный, печальный танец. Ей внезапно стало очень жарко.

Вдруг он слегка сжал её руку и медленно поднёс к губам, коснувшись лёгким поцелуем кончиков чуть испачканных и пахнущих чернилами пальцев. Она едва заметила это — вокруг всё плыло, в груди росли рыдания — она знала, что потом сразу станет легче. Совсем скоро... ещё чуть-чуть... Его слегка влажные, мягкие губы скользнули к её запястью, рука двинулась к плечу, перелетела на талию, он потянул её к себе — она послушно подалась вперёд, почувствовав прикосновения его губ на своём виске, на щеке, подбородке — словно, он рисовал границы волшебной страны, не решаясь войти в неё, — и вот он коснулся её губ.

Она принимала поцелуи отрешённо, едва ли осознавая, что происходит. Боль, страх и отчаяние настолько распирали её изнутри, что ей казалось, что всё происходит не с ней, с кем-то другим. Она отстранённо удивилась, что эти прикосновения совсем другие: от него исходил иной запах, его губы были непривычны на ощупь, подбородок слегка колол её нежную кожу, а над губой сразу начало чесаться от раздражения.

Странное ощущение неправильности происходящего стало последней каплей, она прикрыла глаза и почувствовала, как по щекам потекли долгожданные слёзы, сразу же даруя облегчение.


Он целовал и целовал её, не в силах остановиться, хотя она сейчас напоминала статую. Статую, сделанную из соли, — солёные щеки и губы, солёный подбородок и даже солёный нос. Она беззвучно плакала, слёзы текли из-под плотно закрытых глаз, губы чуть подрагивали.

— Гермиона?..

И, словно прорвало шлюзы, — она всхлипнула и разразилась слезами, уткнувшись ему в грудь. Она плакала самозабвенно и отчаянно, напомнив ему рыдающих над сломанной игрушкой племянников. Он растерянно похлопывал её по спине с чувством, будто его выдернули из чудесного сна и сунули в чан с холодной водой, мысленно проклиная это братское ощущение, вмиг лишившее его права нежно прикасаться к ней.

— Ну-ну...

Она постепенно затихла и только судорожно всхлипывала, пряча лицо в его рубашке, издающей какой-то горячий, чуть кисловатый запах — запах долгого летнего дня, пота, травы, мужчины. Потом подняла красные, опухшие глаза, прикусила губу, глубоко вздохнула и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала куда-то в уголок губ.

— Спасибо тебе, Виктор...

И раньше, чем он успел удержать её, повернулась и вышла — он стоял, глядя в небо и слушая звуки лёгких удаляющихся шагов.

— За что? — спросил он, едва ли понимая, к кому обращается.

Гермиона проделала тот же самый путь назад куда быстрее — факелы едва успевали вспыхнуть, как тут же гасли, звук торопливых шагов гулко разносился в сгустившихся сумерках. Она не думала о происшедшем — проплакалась, и сразу стало легче, слёзы вымыли боль из души, и она постаралась переключиться на всякие мелочи: на то, что надо собрать вещи, на то, что эта ночь — последняя, и уже завтра в это же время вокруг будут другие места и другие люди... Последняя ночь. И всё останется в прошлом. А через неделю — Хогвартс, учеба, и ей будет и вовсе не до чего.

Хогвартс... Маленький островок мира и покоя в бушующем огненном водовороте. Место, где можно не бояться ни за себя, ни за своих друзей. Место, где им дадут силы и знания, чтобы защитить мир от смерти и разрушения, хаоса и ужаса... Место, где научат быть мудрыми и справедливыми, великодушными и смелыми... Место, где каждое утро — что бы ни происходило — их будет ждать на столе холодный тыквенный сок, овсянка, тосты ... — такие, слегка поджаренные, золотистые...


Она упрямо цеплялась за эти мысли, как за соломинку, но кто-то внутри следил за её потугами с усталым раздражением. И Гермиона виновато умолкла...

В гостиной на пушистом ковре сидела Боряна, старательно собирая мозаику (Гермиона вздрогнула:где-то это уже было...), не в силах побороть навязчивое любопытство, она шагнула вперёд и нагнулась над девочкой: почти все кусочки уже стояли на своих местах, и уже был ясно виден приготовившийся к взлёту дракон. Девочка задумчиво теребила квадратик, явно не зная, куда его приспособить, а сидящая рядом Стана, лишь только Гермиона вошла в комнату, прекратила ей помогать, уставясь на девушку странным взглядом, в котором не было ни капли привычного задорного веселья. Глаза её были тёмными, а лицо не по-детски серьёзным, словно каменным.

— Може? — спросила Гермиона, присаживаясь на корточки рядом, и Боряна послушно протянула ей кусочек. Гермиона быстро примерила в одно место, в другое — и приспособила его к рисунку.

— Благодаря, — кивнула девочка и вернулась к своему занятию. Один, другой, третий... — вдруг дракон зарычал и, извергнув пламя, взмахнул крыльями, заставив Боряну взвизгнуть от радости, а Гермиону — подскочить от неожиданности.

Слабо улыбнувшись и чувствуя между лопатками буравящий взгляд тёмных глаз Станы, она двинулась наверх. Ступеньки молчали под ногами, словно разделяли общее напряжение, усталость и печаль.

Дверь Гарри была прикрыта неплотно, оттуда доносилась какая-то возня, лучик, выбивавшийся в коридор, постоянно мигал и дёргался — кто-то курсировал по комнате туда-сюда, заслоняя свет. Потом послышался странный шум — по полу провезли что-то плоское и тяжёлое.

Чемодан, — догадалась Гермиона. — Он тоже собирается... Да, завтра уезжаем. Интересно, а Виктор проводит нас на поезде до вокзала?

Она представила несколько часов пути с Гарри... и передёрнулась. Ей снова пришли на ум все эти гадкие фразы, все эти брошенные в лицо гнусные намеки...


— Дурак, — возмущённо фыркнула она под нос и зашагала к себе в комнату, стараясь производить как можно больше шума. Громко хлопнула дверью. И, прижавшись к ней спиной и закрыв глаза, устало сползла на пол. Но уединение ей было не суждено: прямо над ухом раздалось глумливое хихиканье.

Младен,— поняла Гермиона, не открывая глаз. —Вот его-то мне и не хватало для полноты ощущений сегодняшнего дня.

— О, моя милая леди, сколь прискорбно видеть вас в печальном расположении духа!.. Признаться, мне показалось, что после нежных объятий в лучах заходящего солнца ваше настроение будет куда веселее.

— Иди к чёрту, — равнодушно посоветовала она, не открывая глаз. Вообще-то, Гермиона обычно была девушкой вежливой и воспитанной, но с этим полупрозрачным нахалом она не церемонилась с первого же дня — после того, как он вылез у неё прямо из-под полотенца, которым она была обмотана после ванной.

— К чёрту, к чёрту! — укоризненно закудахтал Младен. Голос его то приближался, то отдалялся — видимо, он, как всегда, летал кругами по комнате.

Вот ведь неугомонное создание,— беззлобно подумала Гермиона.

— Как невежливо столь благородной даме употреблять выражения, достойные кухарки! Поди, с вашими влюблёнными кавалерами вы общаетесь совсем на другом языке? То-то я погляжу, они, ровно одержимые, корпят все дни и ночи над книгами — не иначе повышают свой... как его... культурный уровень. А юный Гарри Поттер после того, как пару дней назад едва не разнёс в припадке ревности свою комнату вместе со всем остальным замком, вообще, проводит всё своё время исключительно за письменным столом. Видимо, считает, что судорожной работоспособностью можно победить любовную горячку... И — представьте, юная леди, — Гермиона, наконец, открыла глаза и увидела действительно плавающего туда-сюда по комнате Младена, на лице которого застыло издевательски-постное выражение, — к кровати своей даже не подходит. Боится кошмаров. Или чего ещё похуже... Вдруг ещё приснится, — Младен ехидно хихикнул и, выпятив губы, издал несколько поцелуйных звуков, — скамеечка у родника или пляж. Я всё знаю, я всё знаю — слышал, как Стана шушукалась с сестрицами! — торжествующе добавил он и показал язык. — А не устроить ли вам показательный рыцарский турнир, моя любезная госпожа? Турнир на волшебных палочках, проигравший автоматически превращается в предмет нижнего белья, победителю достаётся юная дева — и все вокруг счастливы. Ай-ай-ай! — взвыл он, сообразив, что упоминание о волшебных палочках было явно излишним: Гермиона вмиг оказалась на ногах и, метнувшись к столу, решительным жестом направила её на Младена.


— Efflo! — и того выдуло сквозь стену.

Но не успела она опустить руку, как раздался стук в дверь. Гермиона рассерженно развернулась с твёрдым намерением отправить непрошенного гостя восвояси и, может быть, даже самым грубым способом. Стук повторился — какой-то робкий. Поколебавшись, Гермина всё же опустила палочку и пригласила:

— Войдите.

На пороге, теребя ручку двери, вцепившись в неё, как в спасательный круг, стояла Стана. Она кусала губы, уставившись в пол.

Гермиона приветливо улыбнулась и сделала шаг, чтобы пригласить девочку в комнату, но та вдруг сердито мотнула головой и оторвала от пола взгляд:

— Нельзя. Очень плохо это — обращаться с людьми так. Ты пользуешься ими. Обоими. Как вещами. Ты... — она замялась, потом перешла на болгарский, опять замолчала, мучительно подбирая слова, и, вспыхнув, неожиданно закончила очень выразительным и коротким грубым словом, заставив Гермиону оторопеть. Ей и в голову не приходило, что тринадцатилетняя девочка может знать такие слова. Что слово было именно из "таких" она была совершенно уверена — уж больно эмоционально произнёс его Виктор, в очередной раз споткнувшись о не дающего ему в последнее время прохода Косолапсуса.

— Стана...

Но та снова вцепилась зубами в нижнюю губу и выскочила за дверь, изо всех сил захлопнув её за собой и оставив Гермиону в ошеломлении стоять посреди комнаты.

Устало вздохнув, она побрела к своей кровати, махнув на всё рукой и решив разобраться со сборами наутро. Спехи старательно подготовили постель к ночи: свежее белье, призывно отогнутый уголок одеяла, взбитая подушка и — привычно свернувшийся на ней Косолапсус. Он спал, подрагивая лапами, отрывисто помявкивая и дёргая усами.

Ишь, счастливчик,— с завистью подумала Гермиона. У неё было подозрение, что её сны будут не такими насыщенными и сладкими. Она осторожно прижала подушку к животу и опустила вместе со спящим котом на пол.

Хоть одному существу я сегодня сделала доброе дело...— вяло разделась, побросав вещи куда попало, — ей хотелось сейчас нарушать все заведённые ей же самой правила — без всякого удовольствия натянула лёгкую и чуть скользящую полупрозрачную ночную рубашку на тоненьких бретельках (из того самого каталога, едва не доведшего Гарри до целомудренного обморока) и медленно забралась под одеяло.

Завтра я буду дома.

Последняя ночь.


Глава двенадцатая. В которой Круму не дает покоя хиромантия, Гарри видит кошмары во сне и наяву, а также рассказывется о Зеркале памяти и черной магии




Я часто уходил, оставляя за собой эту картину, — разметавшуюся на смятой постели спящую девушку, раскиданные по всей комнате вещи; я пробирался крадучись, как вор, зная, что больше никогда не вернусь и никогда не увижу её.

Но теперь я впервые входил в такую спальню: платье, белье и туфли валялись, словно их специально разбрасывали, простыни смялись, одеяло чуть задралось, обнажив её босые ноги с розовыми пятками и круглыми ноготками, тронутыми перламутровым лаком ... Спутавшиеся волосы, откинутая рука, нежная ямка подмышки, бисеринки пота на лбу, румянец ... — она спала.

И не она одна: я опустил глаза к полу, не в силах поверить в увиденное. Как просто, как всё просто ... А я-то ломал голову над неэффективностью зелья, трижды перепроверял и переделывал его, изрезал себе все руки, истратил кучу денег, заказывая курьерской почтой компоненты, думая, что мои пришли в негодность и потеряли силу ... — всё просто: она НЕ спала на подушке. На ней спал этот чертов кот. Конечно, если бы я не был таким глупцом, я бы давно сообразил, что с его внеплановым мартом и неуёмной страстью ко мне что-то явно нечисто ...


— Dormio confestim, — теперь я точно знал, что она не проснется, пока я тут. Мои шаги были почти неслышны, кровь гулко пульсировала в ушах, во рту пересохло — я чувствовал себя отроком, входящим в Царские врата. Я вижу рай, обещанный мне.

Ближе, ближе ...

Я откинул со лба прилипшие волосы и, не в силах удержаться, потянул с неё одеяло — словно кто-то управлял моей рукой ... Рай, обещанный мне ... Тонкие колени, светлый пушок поверх золотистого загара ... синяк на лодыжке ... Боже, что я делаю ...

Нет, я здесь не за этим. Её рука — мне нужно снова взглянуть на ладонь: неужели мне не почудилось то, что я увидел там, в багряном свете заката?

Крест под средним пальцем ... Разрыв на линии головы ... — знаки явные, слишком явные. Если всё это сложить — и карты таро, и результаты гадания на кофейной гуще в библиотеке (я забрал у неё чашку под каким-то незамысловатым предлогом, тонкий фарфор ещё хранил тепло её рук, когда передо мной возник этот жуткий рисунок) — что за катастрофа нависла над тобой, моя девочка? Я должен спасти, защитить тебя, чего бы мне этого ни стоило ... Я не покину тебя, не оставлю — я люблю тебя, всю, целиком — от непослушных волос до серебристых ноготков; люблю тебя любую: грозную и растерянную, задумчивую и беззаботную, плачущую от отчаяния и страха — нежную, беззащитную ... Люблю, когда ты сердишься на меня, когда не обращаешь на меня внимания, когда лукаво улыбаешься, когда боишься ...

Я не могу потерять тебя, ты будешь со мной, ты должна быть со мной ...

Отпустив её руку, я поднял палочку и указал на зеркало:

— Testor!

Перед их приездом я повесил в её комнате именно его, Зеркало Памяти, — теперь, покинув мой замок, она, сама того не ведая, навеки останется жить в этой мнимой глубине, запертая в чуть тронутой временем серебристой поверхности. Она снова будет ходить, читать, улыбаться, смотреть в окно, рассеянно роняя на пол полотенце. Будет засыпать за столом, уронив голову на тяжелый том с покоробленными временем страницами, будет прогонять с кресла кота, будет колдовать, будет переодеваться ... День за днём, от начала до конца — и снова, снова — пока я не запомню каждый её жест, каждый её вздох, каждую её улыбку, каждую её привычку... Я уже знаю наперечёт: она покусывает перо, когда размышляет над пергаментом, накручивает прядку на указательный палец левой руки, когда чем-то озадачена (поэтому слева у неё всегда вьются два-три упругих локона); когда она сердится, то хмурится и кусает губу ...


Зеркало сохранит отражение, я же должен спасти жизнь. Теперь, когда Дамблдор принял моё предложение, для этого нет препятствий — меня не интересуют деньги и то, что выделенный мне предмет вряд ли привлечет большое количество толковых студентов (а вот толпу восторженных студенток — наверняка) — главное то, что я буду рядом и смогу уберечь от нависшей опасности ...

Я снова коснулся её теплой и мягкой руки. Неужели мне не показалось?

Нет, увы, — всё точно ...

— Finite incantatem! — она выдохнула и сладко заворочалась, что-то невнятно забормотав во сне.

А ко мне прыгнул кот и снова начал свой мерзкий танец — он то валялся на спине, то терся об ноги, то пытался залезть на руки; он подвывал, мяукал ... Ужасное, отвратительное животное — мохнатое четвероногое свидетельство моей ошибки, издевательская насмешка судьбы ...

Пнув его в дороги, я вышёл в коридор. Кот рыжей пушистой молнией метнулся следом, успев выскользнуть сквозь закрывающуюся дверь.


***


Он стоял на скале, он чувствовал их приближение и знал, что пути назад нет. Их не было видно в этой темноте — впрочем, возможно ли вообще увидеть этих бестелесных призраков, обвитых чернотой глухой безмолвной ночи, — воплощение ужаса и мрака. Гарри попытался взглянуть вверх, вниз — со всех сторон его окружала лишь слепящая тьма. Но он знал, что за спиной бездна, и чувствовал медленно накатывающую на него волну ледяного ужаса. Все громче и громче стучала кровь в ушах, и вот — это уже вовсе и не гул крови — он распался на отдельные звуки: рёв мужчин, всхлипы и возгласы женщин, плач детей ...

И вдруг голоса обрели плоть: бледные разрывающиеся от истошного крика рты, сведенные судорогой лица — они кружились вокруг, всё быстрее, быстрее, пока не слились в белёсый орущий кокон ужаса, охвативший Гарри и пригибаюший его к земле. Он почувствовал, что слабеет, что холод склеивает веки, что сердце в груди затихает, и кровь стынет в жилах ...


— Я не усну ... не усну ... — упрямо и отчаянно шептал он, слушая безутешный вой, перерастающий в торжественное и страшное пение; взгляд выхватывал из бледной паутины кокона то одно, то другое перекошенное болью и предчувствием смерти лицо ...

— Гарри, проснись, проснись ... — позвал его тихий голос снаружи — словно протягивал тонкую ниточку, способную вывести его из этого жуткого лабиринта ярости и ужаса.

Холод накрыл его с головой, лишил сил и воли, и вдруг словно разом выдернули кости из рук и ног, вырвали позвоночник — скорчившись от боли, Гарри бесформенным тюком рухнул на землю ...

— Гарри проснись, проснись!

Гарри лежал на полу, весь мокрый от пота, сердце билось даже не в горле — судя по ощущениям, оно прыгало по полу, норовя выскочить в окно. Над ним, светясь от возбуждения, висел Младен. Вот он протянул руку, намереваясь, судя по всему, снова коснуться Гарри, — но тот в этот раз оказался проворнее и дёрнулся в сторону, чувствуя, что он этого движения грудь едва не разорвалась, а голова — чуть не лопнула от слепящей боли. Взвыв, он схватился за шрам трясущимися руками; теперь не во сне, а наяву перед глазами замелькали бледные полупрозрачные лица — лица мертвецов, он знал это ...

— Гарри, да очнись же!

Гарри словно окатило холодной водой, его трясло, по спине бегали мурашки, но наваждение прошло.

Он с трудом повернул голову вправо, влево — но нет, комната была всё той же, в окно безмятежно смотрела луна, лились ночные звуки и запахи ...

— Что? Кто кричал? Что случилось? — сиплым шёпотом произнес он, чувствуя, что губы отказываются повиноваться.

— Ну же! — Младена распирало от возбуждения, он юлой вился над Гарри, суча ногам и размахивая руками. — Пойдем, скорее!

Было в его лице и голосе что-то настолько необычное, что Гарри стало страшно, он с трудом поднялся, нацепил на скользкий от пота нос очки и поплелся на подгибающих ногах следом за призраком, уже резво просочившимся сквозь стену в коридор. Одной рукой юноша держался за сердце, словно и правда боясь, что оно выскочит из груди, а в другой сжимал палочку, торопливо вспоминая немногочисленные известные ему боевые заклятья и готовясь отразить атаку... нет, об этом думать совершенно не хотелось ...пусть будет — Чью-Угодно атаку...


Но в коридоре было тихо и безлюдно, факелы не горели, тусклый призрачный свет шёл от нескольких картин. И вдруг дверь в комнату Гермионы тихонько приоткрылась и оттуда кто-то выскользнул. Гарри прищурился и оцепенел. Это был не кто-то, а Кое-Кто ...

Что он там делал? Что случилось?

Следом за Крумом в коридор выкатился какой-то пушистый клубок — Косолапсус: он жалобно и нежно мяукал, пытался на бегу приласкаться, подвывал, когда Крум, что-то бормоча себе под нос, отпинывал его, — и с отчаянностью камикадзе кот снова и снова кидался в ноги. Гарри вытаращил глаза: кот Гермионы никому — даже своей хозяйке — не позволял вольностей и не прощал ни малейшей фамильярности, не говоря уж о грубостях ... (В душе Гарри был совершенно убежден, что, умей Косолапсус говорить, он никогда бы не снизошёл до беседы ни с ним, ни с Роном.) И чтобы он вел себя, как голодная дворовая шавка, перед которой помахали куском мяса? Нет, это было определённо невозможно.

Крум скрылся в темноте лестницы, оттуда донесся сдавленный кошачий взмяв, чертыханье и грохот упавшего тела. Это привело Гарри в чувство — он торопливо подбежал к двери, ведущей в спальню Гермионы, и замер перед ней, переполняясь самыми ужасными предчувствиями, — сон ещё стоял перед глазами, женские крики и стенания звучали в ушах — теперь он был готов поклясться, что одним из искаженных предсмертной агонией лиц было её лицо ...

Вдруг Младен, висящий у ближайшей картины, зашёлся паскудным хихиканьем, ему откликнулись портреты — один, другой ... Дробный смешок прокатился по коридору, издалека донеслось гулкое уханье доспехов.

— Он, — с победным видом ткнул Младен пальцем в спешившегося и облокотившегося о раму вельможу, — говорит, что хозяин пробыл там почти час.

— Что он там делал?! — повернулся Гарри, недоуменно захлопав глазами, и тут его осенило, он залился краской с ног до головы. На портрет постепенно стекались обитатели соседних картин — рыцари в латах, напомаженные дамы, кавалеры — пересмеиваясь, многозначительно хихикая, тыча в Гарри пальцами и о чем-то переговариваясь, они расталкивали друг друга и норовили подлезть поближе к раме. Лошади издевательски ржали и покусывали друг друга за уши, чтобы не застили. Увидев его красное и смущенное лицо, Младен истерически закудахтал, вытирая полупрозрачным рукавом льющиеся по лицу слезы.


Гарри тронул дверь, сам не зная, что он хочет там увидеть, — и замер: раскиданные вещи, валяющаяся на полу подушка, смятые простыни. Гермиона спала и улыбалась во сне ... Вот она сладко вздохнула ...

Гарри шарахнулся назад, налетел на дверь, разбил локоть, зачертыхался от боли, тут же прихлопнул ладонью рот, но было уже поздно:

— Гарри?.. — Гермиона приоткрыла глаза и улыбнулась, тут же снова нырнув в сон. И вдруг, как ошпаренная, подскочила на кровати, судорожно прижимая рукой к груди одеяло и вытаскивая из-под матраса волшебную палочку. — Гарри?!

— Я ... — выдохнул он, но она не дала ему закончить.

— Ты совсем сошёл с ума! Убирайся отсюда. Вон! Expello!

Невидимый кулак ударил Гарри под дых и вышвырнул в коридор, со всего маху приложив спиной о противоположную стену. Хватая ртом воздух и стискивая грудь, Гарри сполз на пол под экстатические стоны серебрящегося во тьме Младена и восхищенные вздохи портретов.


***


Вечер был душный и жаркий. Он вошёл в развалины и опустил свою ношу на большой замшелый камень. Подняв руку, указал на покрытый копотью очаг, что-то прошептал себе под нос, — громко загудело пламя, заиграв нервно дергающимися оранжевыми отблесками на круглом лице, покрытом капельками пота. Гул был слышен очень ясно, даже на самых последних, верхних рядах амфитеатра. Но снаружи, где буйствовали дикие травы и запахи брусники и лавра, не было слышно ничего из того, что происходило внутри.

Он бросил щепоть соли в огонь, а потом, опустившись на камень, следил, как в амфитеатре заходящее солнце переходит с места на место и приближается к выходу. В тот миг, когда оно бросило прощальный взгляд на каменные обломки, он поднялся и обошёл сцену, читая вслух имена древних владельцев этих мест, выбитые на скамьях, громко выговаривая зловещие имена.

— Аббадон, Агарест, Амон, Арнох, Баман, Бельбель, Ваалберит, За'ами'эль За'афи'эль, Забулон ...

Каждый раз он касался рукой скамьи, гулко грохоча металлом по камню — слышимость была великолепной, каждый звук, каждый шаг, каждое слово отдавались эхом от каждого места особо, возвращаясь на середину сцены.


Казалось, демоны, имена которых были выбиты на камнях, ходили, говорили и двигались вместе с ним, так же нервно покашливали и причмокивали губами. Сто двадцать пар бессмертных ушей прислушивались с напряженным вниманием, сто двадцать пар глаз не отрывались от него.

Он с особой осторожностью, стараясь не пораниться, нарезал на камне коренья и змеиное сердце, потому что знал, что запах настоящей, живой крови выведет их из равновесия, и тогда они, молниеносные, как боль, бросятся со своих мест на него и разорвут на куски, движимые своей многовековой жаждой и ненавистью. Он почувствовал, как легкое дуновение ужаса взъерошило его волосы.

И вот, все было готово. Он кинул ингредиенты в огонь, выплеснул туда зелье — и шипению углей вторило приглушенное "Псссст!", раздавшееся со зрительских мест.

Перед ним в сиреневых сумерках возникли туманные облики — белёсые очертания двух юношей и девушки. Они тихо заколыхались в воздухе, не касаясь ногами травы, — неподвижные, с закрытыми глазами, они будто спали. Один из юношей шагнул к девушке, обнял её, второй тут же встал с другой стороны, положив руку ей на плечо, — не открывая глаз, с окаменевшими лицами. Они были бесшумны и покорны его воле, напоминая гигантские шахматные фигуры, двигающиеся по мановению его мысли.

Теперь пора. Он достав флакон. Запахло кровью, упавшей на раскалённый камень. И в тот же миг сто двадцать незримых демонов обрушились на тени с визгом и урчанием. Их рвали на части, раздирая на куски, пока их крики не превратились в такие же, как издавали эти дьявольские отродья, и пока они сами не присоединились к ним, пожирая друг друга ...

Все. Теперь все предрешено.

Он поднял плащ, закутался в него и ушёл, оставив огонь умирать в темноте.

Глава тринадцатая. В которой Гарри и Гермиона сталкиваются со странным приёмом на родине, а Крум убеждается, что самый безопасный способ путешествия — портшлюз





Замок встретил утро хлопотами, приглушённым шумом, торопливыми шагами и короткими обрывками разговоров. К вящему удивлению Гарри и Гермионы, Крум поднял их едва ли не затемно, протянув письмо Дамблдора. В связи с чрезвычайными обстоятельствами отъезд переносился — им предстояло вернуться в Англию даже ещё более ранним рейсом, чем рекомендовал Дамблдор.

Торопливый завтрак в тяжёлой сонной полудрёме, напряжённое молчание (Гарри не мог смотреть на Гермиону, ему так и не удалось заснуть этой ночью, лишь незадолго до прихода Крума он впал в какое-то болезненное забытьё. Перед глазами мельтешили неясные образы, даже во сне неотступно крутилась мысль, рассказать ли про вспышку боли и ночной кошмар Сириусу и Дамблдору)...

Их никто, кроме Крума, не провожал — всё ещё спали.

На улице было приятно - свежо, солнце только-только выглянуло из-за горизонта, от не прогревшихся после ночи камней веяло холодком, почему-то наводящим на мысли о ранних заморозках и звонком рождественском утре.

Когда Гермиона спустилась по лестнице, Гарри уже стоял внизу, задумчиво глядя куда-то в пространство остекленевшими глазами. У него был такой вид, словно он спал наяву.

— Ты уже знаешь про Рона и его семью? — без предисловия спросила Гермиона.

— Да. Он мне написал, — коротко ответил Гарри и отвернулся.

Она кивнула и отошла. Говорить не хотелось.

Отдав последние распоряжения по поводу багажа, Виктор спустился к ним, неся в руке какую-то коробку. Взглянул на часы, открыл — внутри тускло блеснул серебряный крест.

— Три, два, один — взялись!

Ух!

...Как же я ненавижу эти магические способы передвижения!— успел подумать Гарри. Его и без того чуть подташнивало от недосыпа, а вестибулярный аппарат был лишён детских многочасовых тренировок на качелях, так что путешествие стало последней каплей: лишь только они приземлились у входа на вокзал, он метнулся к ближайшим кустам, распрощавшись под ними и с чересчур крепким чаем, и со свежими булочками.


Как ни странно, вокзал в этот ранний час встретил их оживлением и разноголосицей. Не глядя по сторонам, Крум решительно пошёл вперёд — не останавливаясь, не оглядываясь и не извиняясь, когда налетал на кого-либо. Гарри показалось странным, что задетые им люди даже не оборачивались и, тем более, не ругались ему вслед, а спокойно, словно ничего не произошло, продолжали свой путь.

Через минуту-другую они с билетами в руках уже стояли перед залом отправления. Ни таможни, ни деклараций — формальностей, что пришлось выполнять по пути сюда, — ничего этого не было. Гарри отметил, что они с Гермионой были единственными путешественниками, и то, что когда-то многолюдный рейс до Лондона стал до такой степени непопулярен, отчётливо дало понять, насколько неспокойно в их родной стране.

Больше всего в этот миг ему не хотелось выполнять ритуалы прощания — он с напряжением думал, что же ему делать, если Крум протянет руку. Пожимать её до смерти не хотелось, а не пожимать выглядело бы демонстрацией детской глупости. По счастью, Крум избавил его от мук выбора: он отошёл в сторонку, поманив за собой Гермиону. Гарри отвернулся, активировал свой билет у седоусого, клюющего носом колдуна и прошёл в Зал.

— Спасибо тебе, Виктор. Всё было просто замечательно, — Гермиона выдавила из себя благодарную улыбку и постаралась сделать как можно более честное выражение лица.

Осталось несколько минут. Держи себя в руках.

— Ты мне пиши, ладно? Может, соберёшься в наши края... На Рождество... Или Хэллоуин...

— Или даже гораздо раньше, чем ты думаешь, — мягко улыбнулся он. Она видела тревогу в его глазах. Даже больше, чем тревогу. Страх.

— ...через пять минут...

Гермиона вздрогнула: седоусый колдун у входа в зал начал проявлять нетерпение, всем видом показывая, что она должна поторопиться.

— Постой-ка. Это тебе, — он сунул руку в карман, вытащил оттуда прозрачную коробочку, в которой что-то поблёскивало. — Надень...


— Виктор, я могу опоздать, не сейчас...

— Нет-нет, — его рука у неё на запястье враз окаменела, девушка покорно замерла. Негромкий щелчок — на ладони его тускло засверкало сердечко. И вдруг он сделал то, от чего у неё вырвался вздох — то ли ужаса, то ли изумления — он взял и переломил его напополам. — Не волнуйся, так и должно быть... Дай мне слово, что ты не снимешь его — не снимешь, пока мы снова не увидимся. Дай мне слово! — настойчивее повторил он, тревожно заглядывая ей в глаза и чувствуя её колебания. — Ты что — боишься? Ты не веришь мне?

— Нет-нет, Виктор, что ты... Обещаю, — она встревожено следила за тем, как он продевает сквозь половинку сердечка тоненькую цепочку. — Я сама... — она на ощупь справилась с замочком; со своей половинкой сердечка он сделал то же самое, и вот подвеска уже исчезла за воротником его рубашки.

— Пора, — он наклонился и неожиданно поцеловал её — так крепко, что она едва не задохнулась, — так целуют тех, с кем прощаются навсегда, — мелькнуло у неё.

Зазвонил колокол, женский голос что-то произнёс, Гермиона опрометью бросилась к залу, на бегу сунув и тут же выхватив билет у кондуктора, едва успела шагнуть к сиденьям... Мир кувыркнулся, её дёрнуло вперёд и через миг швырнуло на холодный мраморный пол вокзала Сент-Пэнкрас.

Потирая ушибленную коленку, она поднялась и заковыляла к выходу. Позади неё молча шёл Гарри.

— Мистер Поттер, мисс Грейнджер... — едва они вышли, их крепко подхватили под локти двое совершенно обычно одетых людей с ничем не примечательными лицами. Быстро и аккуратно, так что ребята не успели даже пискнуть, их провели через зал — никто вокруг не обратил внимания ни на испуганные лица, ни на чересчур поспешный темп — толкнули в ближайшую дверь и повели по длинным петляющим коридорам, на все вопросы отвечая лишь вежливыми улыбками и многозначительным покашливанием.

Гарри не знал, что делать: колдун намертво стиснул его руку, добраться до волшебной палочки и хоть как-то защитить себя и Гермиону не было никакой возможности. Коридоры становились всё пустыннее, они спускались ниже и ниже, и вот, за очередным поворотом их уже ждал сумрачный тоннель с неровными каменными стенами и тележкой на рельсах — точь-в-точь, как в Гринготтсе. Гарри понял, что, возможно, это их последний шанс: занося ногу над тележкой, он замешкался, сделал вид, что оступился, — хватка похитителя на запястье чуть ослабла. Гарри того только и надо было: выхватив палочку, он заклятьем сшиб его с ног, дёрнул к себе Гермиону, тележка качнулась, начала набирать скорость...


Последнее, что увидел Гарри перед тем, как они с грохотом провалились куда-то вниз, — лицо второго волшебника, с удивлённо-насмешливой улыбкой смотрящего им вслед и не делающего никаких попыток их задержать.


***


Я не знаю, сколько простоял у опустевшего зала, но вот вокруг зазвучали голоса — потянулись пассажиры следующего рейса. Торонто.

Пора уходить. Всё. Моя миссия выполнена. Я отправил их — в целости и сохранности, как и было оговорено с Дамблдором, полностью сменив время, рейс и способ доставки до вокзала.

И я дал ей амулет. Теперь с ней ничего не случится. Теперь я могу не волноваться за её жизнь. Теперь я буду знать, что она чувствует. Теперь я не спущу с неё глаз. Пока снова не увижу её. Совсем скоро.

Что ж — пора возвращаться. Вечером я отправляюсь на сборы перед отборочной серией игр на Кубок Европы по квиддичу.

Когда я вернулся домой, зелёный паровозик, присланный за нами, только-только развёл пары и тронулся в свой неспешный путь к Софии. Я смотрел на него через окно совятни, где вчера ещё она рыдала на моей груди, где воздух, наверное, ещё хранил воспоминания о запахе её волос и вкусе её слез, а стены ещё помнили её голос и звук шагов. Пискляво присвистнув, поезд неторопливой змейкой заскользил по рельсам-ниточкам и скрылся за зелёным холмом, похожим с этой высоты на плюшевую подушку. И в тот миг, когда я, вздохнув, уже собрался спускаться вниз, сонную тишину разорвал грохот — чёрный дым и языки пламени взмыли в воздух, расшвыривая в разные стороны обезображенные клочья металла, исковерканные рельсы, искры и землю.


Глава четырнадцатая. Повествующая о затянувшемся возвращении, страже восьмого коридора и секретных тропах



Тележка ухнула вниз, в холодную темноту — так резко, что Гарри с Гермионой непроизвольно ахнули и намертво вцепились в бортики. Ветер свистел в ушах и не давал произнести ни слова, во мраке ничего не было видно. Судя по всему, скорость была приличной — но даже ползи тележка улиткой, Гарри бы поостерёгся выпрыгивать из неё в этом мраке: он ещё помнил узкие рельсы в подвалах Гринготтса, протянувшиеся над пропастью, из которой веяло промозглым холодом.


Поворот, ещё один — настолько резкий, что тележка натужно заскрипела металлом по металлу, а Гермиона опрокинулась на Гарри и мёртвой хваткой вцепилась ему в рукав.

Постепенно начало светлеть, непроглядная тьма сменилась льющимся откуда-то призрачным светом, они летели ему навстречу, поднимаясь и замедляя ход.

Тележка вынырнула в широкий тоннель с переплетающимися рядами рельсов и кучей тёмных боковых коридоров. Тусклый свет шёл прямо от стен, и Гарри мог видеть серое, окаменевшее от страха лицо Гермионы, её вьющиеся по ветру волосы и побелевшие костяшки пальцев, стиснувших его мантию. У него были подозрения, что и сам он выглядит примерно так же. А тележка тем временем и не думала останавливаться — она резво постукивала и подскакивала на стыках, направляясь к только ей одной ведомой цели. И Гарри вовсе не был уверен, что ему хочется туда попасть. А значит...

— Как только она замедлит ход, надо будет выпрыгнуть, — наклонившись к уху Гермионы, прокричал он, стараясь перекрыть стук колёс и свист ветра.

Она взглянула на него круглыми от страха глазами и сосредоточенно кивнула.

И снова поворот за поворотом — тележка сбавила скорость, Гарри взял Гермиону за руку. Возможно, другого шанса им уже не представится. Впереди замаячил очередной поворот.

— Сейчас, — крикнул он. — Раз, два, три! — лишь только тележка заскрипела, замедляя ход перед следующим виражом, они перемахнули бортик и покатились по полу, слыша удаляющийся перестук колёс.

Гарри сел, держась за голову. Перед глазами всё плыло и покачивалось — стараясь подстраховать Гермиону, он здорово приложился. Но его самопожертвование мало помогло: у неё из разбитой и на глазах набухающей губы шла кровь, загнувшийся подол юбки демонстрировал здоровенную ссадину на коленке, а лицо было перекошено от боли. Гарри почувствовал солёный вкус во рту, сплюнул в ладонь — точно, кровь (хорошо, что не зубы). Хотя, с другой стороны, теперь они были в относительной безопасности. В очень относительной. Но, во всяком случае, их уже не несло с дикой скоростью навстречу неизвестности. Постепенно перед глазами у Гарри прояснилось, но в голове продолжало гудеть, словно он засунул её в большой колокол. Причём гул только усиливался. Он недоумённо поднял взгляд, и увидел вытаращенные от ужаса глаза Гермионы, смотрящей ему куда-то за спину.


— Гарри! — она резко дёрнула его в сторону и как раз вовремя: из бокового прохода вынырнула ещё одна тележка и, промчавшись аккурат в паре дюймов от того места, где только что была его голова, скрылась в тёмном коридоре напротив. То, что в ней сидело, было не очень похоже на человека. Хотя, возможно, Гарри только показалось — тележка скрылась в темноте раньше, чем он успел и глазом моргнуть.

— Спасибо, — пробурчал он, поднимаясь. Здорово болела нога — волшебная палочка почти воткнулась в неё при падении. — Ну, идти можешь?

Она утвердительно кивнула головой и встала, потирая ушибленные места и косясь на Гарри. Ей хотелось предложить ему медицинскую помощь — вид у того был не очень: здоровенная ссадина на лбу и скуле (наверняка будет синяк, — с состраданием подумала Гермиона). Но она тут же одёрнула себя: в конце концов, они всё ещё в ссоре. И пара царапин вовсе не причина для того, чтобы навязываться.

— Куда же нам идти?

Они закрутили головами — тёмные коридоры, рельсы, негромкий гул, идущий отовсюду, холод и призрачный свет...

— Может, туда? — Гарри махнул рукой в сторону единственного коридора без рельсов. — Во всяком случае, нас там хотя бы не задавит.

Может быть, и не задавит,— подумала Гермиона, —вопрос в том, нет ли там чего похуже...

Взяв палочки наизготовку, они свернули и поковыляли вперёд.

Становилось темнее и темнее, и, когда они миновали очередной поворот, их окружила полная темнота. Гарри поднял палочку, — видимо, Гермиона сделала то же самое, потому что их "Lumos!" прозвучали почти одновременно, открыв взорам влажный тоннель со стенами, покрытыми каким-то белёсым налётом, местами процарапанным, словно неведомый сумасшедший садовник провёл по нему гигантскими граблями. Все звуки стихли, лишь под ногами чавкала грязь, да откуда-то доносилась приглушённая монотонная капель.

Идти становилось труднее, словно невидимая упругая стена вставала на их пути, не пропуская дальше. Даже воздух вокруг становился гуще; каждый шаг давался с трудом, они брели как сквозь воду. И вдруг стена материализовалась. Её не было видно, но Гарри мог её почувствовать. Он провёл ладонями — влажная, прохладная, чуть студенистая, она была неприятна на ощупь, напоминая то ли желе, то ли застывшую слизь.


Гермиона с сосредоточенным видом тоже обследовала её ладонями, что-то бормоча себе под нос.

— Как думаешь, что это? — шёпотом спросила она. И сама же ответила. — Что бы это ни было, её тут не просто так поставили. Думаю, нам стоит вернуться.

Но Гарри не мог остановиться — страх, смешанный с любопытством, образовал внутри гремучую смесь, заставив его прижаться лицом к мягкому подрагивающему барьеру и всматриваться в то, что лежало с другой стороны.

Сначала он не увидел ничего. Потом — то ли от напряжения, то ли от недостатка освещения — ему почудилось вдалеке какое-то движение. Он ещё больше напряг зрение, затаил дыхание...

Гарри так и не понял, когда же оно появилось перед ним — покрытое шерстью узкое лицо с неровной прорезью рта и красными глазами, припавшие к невидимой стене серые руки с тонкими многочисленными пальцами, заканчивающимися стеклянными ногтями. Существо точно так же прильнуло лицом к стене с той стороны, и Гарри показалось, что ещё каких-нибудь полдюйма — и они соприкоснутся носами.

Вскрикнув от неожиданности, он шарахнулся и выставил вперёд свою палочку, готовый дать отпор. Но ничего не произошло, стена даже не шелохнулась.

— Ты видела? Нет, ты видела это?! — выдохнул он. Гермиона отрицательно покачала головой, и Гарри почёл за благо её не пугать. — Наверное, померещилось. Пойдём обратно, — решительно произнёс он, и они отправились в обратный путь, который показался им куда короче — наверное потому, что теперь их словно что-то подталкивало в спину.

Из-за поворота проклюнулся тусклый свет, и они вернулись на "главную улицу", как мысленно окрестила её Гермиона. Стараясь держаться как можно ближе к стенам, настороженно прислушиваясь и предусмотрительно заглядывая в каждый коридор прежде, чем перебираться через рельсы, они медленно двинулись вперёд, больше не разговаривая и не глядя друг на друга.

Минуло полчаса, потом ещё полчаса — Гарри периодически сверялся со своими часами. Ничего не менялось. Всё те же рельсы, всё тот же тоннель, всё так же из боковых проходов периодически выскакивали мчащиеся куда-то тележки — иногда пустые, иногда в них сидели какие-то существа, напоминавшие гоблинов — но не было ни единой живой души, у которой можно было бы спросить дорогу. Гарри начал впадать в отчаяние, уже не уверенный в том, что его решение было правильным, ведь в результате они всё равно шли в том же направлении, куда мчал их безумный экипаж, сколько им ещё идти, куда они придут в конечном итоге — это было покрыто мраком. Гермиона молча прихрамывала рядом, не высказывая ни предположений, ни претензий. Её черты застыли в скорбной гримасе, а размазанная по подбородку кровь, кажущаяся в этом сумеречном освещении чёрной, придавала бледному лицу совершенно вампирский вид.


За очередным поворотом тоннель неожиданно кончился у подножия винтовой каменной лестницы, уходившей в теряющийся во мраке потолок.

Поколебавшись мгновение, Гарри крепко стиснул палочку и сделал шаг на ступени; Гермиона, тоже чуть помедлив, последовала его примеру, и в тот миг, когда они коснулись руками растрескавшихся каменных перил, лестница пришла в движение, быстро вознося их вверх.

От неожиданности они сначала замешкались, а потом было уже поздно — их подняло уже слишком высоко; Гарри мысленно приготовился к самому худшему, внутри похолодело от неприятного предчувствия. Лестница ввинчивалась в пространство, поднимая их сквозь сизый туман. То, что лежало внизу, начало растворяться в сумраке, а сверху неуклонно и неотвратимо надвигался потолок — лестница уходила прямо в него, без малейшего признака люка. Гермиона издала полный ужаса вопль: прыгать вниз было верной смертью, но быть раздавленным, словно муха, между двумя камнями... Гарри беспомощно взглянул на трясущуюся от страха девушку, закрывшую глаза и крепко прижавшую ладони к щекам, потом снова посмотрел вверх — потолок неудержимо надвигался, уже были различимы капли воды, висящие на покрытом мхом камне. И в тот миг, когда юноша мог бы уже коснуться его, подняв вверх руку, разверзся люк, сквозь который их вынесло в небольшую комнату, стены которой были завешены потускневшими гобеленами, а пол, как ковром, покрыт толстым слоем пыли.

Лестница остановилась, они, с трудом справившись с дрожащими ногами, торопливо сошли на пол, взметнув клуб пыли, заставившей их тут же зачихать.

— Ну, наконец-то, — раздался голос у них за спиной. — А то я уже начал опасаться, что моё ожидание затянется...

Поворачиваясь, Гарри чувствовал себя полным идиотом. Ну, конечно же — а он ещё удивлялся тому, что похитители не предприняли ни единого действия, чтобы их задержать!

— Мы опять недооценили тебя, Гарри, — вымолвил Дамблдор, улыбаясь (впрочем, Гарри не был в этом уверен, возможно, ему это только показалось) себе в бороду. — Ты даже заставил нас немного поволноваться... Особенно, когда вы выскочили из тележки, — Гарри захотел провалиться сквозь землю. Бросив косой взгляд на распухшую губу Гермионы, на свои разбитые в кровь руки, подумав об опасностях, которым они, возможно, подвергались по его вине (несущиеся отовсюду тележки... странное чудовище в боковом туннеле...хорошо ещё, что шеи себе не посворачивали, когда спрыгнули!) он густо покраснел и удручённо уставился в пол. — Ты хорошо усвоил уроки профессора Хмури, — тем временем продолжал Дамблдор, — "Бдительность, бдительность и ещё раз бдительность"... Ухитрился застать врасплох даже наших авроров, — теперь он точно улыбался. — Ну-с, а теперь ступайте за мной, а то вас уже все заждались...


Не в силах поднять глаза на Гермиону, Гарри последовал за директором по пыльному коридору — судя по всему, в нём не один десяток лет не ступала нога человека. Ветхие гобелены на выщербленных стенах, битый камень и — пыль, пыль повсюду: она заглушала звуки, свисала пушистыми лохмами с паутины под потолком, липла к ботинкам и одежде... Дамблдор остановился перед странного вида дверью, обитой крест-накрест медными лентами. Сначала Гарри не понял, что же в ней странного, а потом до него дошло — на ней не было ни единого признака ни замка, ни ручки, за которую можно было бы дёрнуть. Дамблдор достал свою волшебную палочку, провёл ею по одной из медных лент и произнёс длинную фразу, совсем непохожую на заклинание. И вдруг по полосе пробежал огонь, высвечивая произнесённые им странные слова:"Nemo est, quinon cupiat liberos suos incolumes et beatos esse", и дверь с пронзительным скрипом отворилась.

До них донеслись приглушённый смех, гомон, звон посуды и шум воды... Затхлый запах нежилого помещения сменили аппетитные, дразнящие ароматы еды и свежесть летнего воздуха. Узенькая деревянная лестница, коридор, ещё одна дверь — они стояли в Дырявом котле.





Глава пятнадцатая. В которой сообщаются подробности о печальной кончине Норы, Гермиона уезжает, а Гарри летит в тартарары



— Вообще, нам здорово повезло, что Перси очень серьёзно отнёсся к указанию Министерства о введении чрезвычайного положения, — задумчиво продолжил Рон и подул на дымящийся мятный чай. — Фред с Джорджем всё издевались над ним, раскидывали по палисаднику Флибустьерские фейерверки, выпрыгивали по ночам из-за углов, когда он патрулировал... А потом ещё приволокли с чердака в гостиную упыря и заставляли визжать посреди ночи. Довели маму до нервного срыва — видел бы ты, как за ними скалка с веником гонялись... — Рон усмехнулся и поднял взгляд над замершего над своей чашкой Гарри. — Но когда это началось... — глаза его потемнели, словно перед ним опять встала картины ночного пожара. — Вряд ли мы выбрались бы, кабы не он. Оказывается, он подготовился к эвакуации и успел всех разбудить. В общем, обошлось — и ладно. Зато вот страховки теперь хватит, чтобы построить домишко поприличнее, чем Нора. Да и гномов по всей округе повывели — тоже польза, — несмотря на браваду, в голосе Рона зазвучала пронзительная грусть. Гарри как наяву увидел оранжевую комнату друга, вспомнил процедуру обезгномливания, и у него защемило сердце. — Нам удалось доказать, что инструкции Министерства по технике безопасности были точь-в-точь соблюдены... А вот семья папиных сотрудников решила на них наплевать — теперь им так и придётся торчать в Дырявом котле. Или мыкаться по родне...


Гарри машинально помешивал чай с чувством, будто его огрели по голове чем-то тяжёлым. Одно дело, когда читаешь скупые и сухие газетные сводки новостей и совсем другое — когда беда обретает плоть и кровь, обрушиваясь на твоего лучшего друга. Ему стало не по себе, появилось даже что-то вроде мучительного стыда: пока тут самые близкие ему люди чудом спаслись от верной гибели, он, как последний болван, страдал из-за несчастной любви, нежился на солнышке, учил уроки и занимался истреблением овощей!

— Хорошо ещё, что Джинни гостила у тётки... А Чарли здорово обжёгся. Он кричал, что ему огонь нипочём и рвался прямо в пламя. Да что толку — всё равно почти ничего не спасли, разве что кур да поросёнка вытащили. А потом маме стало плохо, — воспоминания захватили Рона, он уже не мог остановиться, говорил и говорил, глядя в одну точку перед собой. — Это был сущий ад. Магический пожар нельзя погасить, мы просто стояли и смотрели, пока не рассвело, и от Норы не осталось лишь пепелище. В эту ночь пожгли почти всех "наших" Министерских работников — и не все так дёшево отделались, как мы. Папа рассказывал, что погибла вся семья Элайджи Стэнфорда — кроме него самого, он в это время был на выезде... У Кэти Бэлл мать убили Непрощаемым заклятьем. Говорят, что от травм в госпитале Святого Мунго поумирало полно народу — когда мы навещали маму и Чарли, там было битком. Как же я их всех ненавижу... Если б знал, кто это сделал, — убил бы собственными руками, — выдохнул Рон, мстительно сжав чашку. И вскрикнул: в его широких ладонях хрупкий фаянс жалобно треснул, и горячий чай выплеснулся ему на руки и в колени. — Чёрт! Чёрт, чёрт!

Он вскочил, едва не опрокинув стол, и запрыгал, шипя и размахивая ошпаренной рукой. На шум в комнату заглянула миссис Уизли. Взглянув на её встревоженное лицо, Гарри постарался как можно более успокаивающе улыбнуться ей и снова почувствовал накатившую волну стыда и вины. Он не представлял, что за какую-то пару месяцев, пока они не виделись, человек может так постареть. Лицо миссис Уизли осунулось, в рыжих волосах засеребрились предательские пряди, глаза запали. Улыбка, никогда не сходившая с её лица, куда-то делась — вместе со звонким командным голосом: теперь миссис Уизли говорила так тихо, что едва можно было расслышать, и руки у неё постоянно подрагивали. Вот и сейчас Гарри услышал, как чашка, которую она держала, выбивает негромкую дробь по блюдцу.


— Мам, всё нормально, я тут просто случайно разбил чашку, — Рон продемонстрировал осколки. — Не волнуйся, я не обжёгся. Сейчас уберу.

Губы миссис Уизли дрогнули, она умоляюще взглянула на Гарри и тихонько прикрыла дверь.

— Теперь Фред с Джорджем, когда не помогают на стройке, целыми днями торчат в своём магазине. У них там в подвале лаборатория, и я подозреваю, что не приколами они там занимаются, не приколами... — понизил голос Рон. Вздохнув, он наставил на осколки палочку. — Reparo! Сейчас, правда, поутихло; как Дамблдора назначили, нападения прекратились. Но все здорово напуганы — столько народу пострадало... Не поверишь — даже Малфоев пожгли! Но — зуб даю — это было сделано для отвода глаз. А этот гад ещё интервью Пророку давал, дескать, как он отличился на пожаре... — губы Рона с отвращением искривились. — Небось, сам и поджигал. Ладно, — Рон тряхнул вихрастой головой (в другое время миссис Уизли давно бы укоротила это рыжее безобразие), будто хотел избавиться от воспоминаний, — ты расскажи мне, как вы съездили, а то из тебя я ровно клещами слова тащу.

— Да нормально, — в восьмой раз повторил Гарри, которого бросило в дрожь от одной мысли о том, что ему придётся рассказывать о своих болгарских приключениях после того, что поведал Рон. — Просто отдохнули, посмотрели новые места...

— Ты мне зубы-то не заговаривай, — перебил его Рон. — Будто я тебя плохо знаю. Вы с Гермионой, как вернулись, даже словом друг с другом не перемолвились — давай, выкладывай, что там у вас стряслось.

Гарри торопливо поднял чашку и, пытаясь оттянуть время, начал давиться и обжигаться горячим чаем. Неуёмное желание Рона всё разузнать в подробностях начало раздражать и вызывать подозрения, что с этим любопытством что-то не чисто. Рон нетерпеливо вертел в руках чашку, не сводя глаз с Гарри, лихорадочно перебиравшего в уме уклончивые фразы.

— Из-за чего вы поругались-то?

— Ну-у... э-э... — Гарри что-то невнятно замычал, не убирая чашку ото рта.


— А как там Крум — так же ухлёстывал за ней? — Гарри от неожиданности поперхнулся и закашлялся.

— Это хорошо, что он эту дурь из головы выбросил, — одобрительно тряхнул головой Рон, превратно истолковав реакцию друга. — А то бы... — от уточнения его удержал вернувшийся в комнату Перси. В ожидании восстановления Норы они с Роном делили угловую комнатушку на втором этаже Дырявого котла. Разумеется, под номером 13. Оба были сильно недовольны таким соседством — Перси ворчал, что неряха и лоботряс Рон не даёт никакой возможности ни нормально поработать, ни спокойно отдохнуть, а объект его критики уже на стенку лез от педантичности и занудства старшего брата, решившего, по-видимому, всерьёз заняться воспитанием подрастающего поколения. Периодически в этой небольшой комнатушке разыгрывались целые баталии, которые, впрочем, затихали, лишь только в дверном проёме появлялось осунувшееся лицо миссис Уизли — соперники мигом виновато умолкали. Вот и сейчас было что-то вроде перемирия. Судя по всему — затянувшегося, потому что стороны уже накопили по изрядной порции обоюдных претензий.

— Рад видеть тебя, Гарри, — кивнул головой Перси, аккуратно сгружая бумаги и пару свитков на прикроватную тумбочку, и неодобрительно оглядывая залитый чаем пол. Пригвоздив Рона к стулу возмущённым взглядом, он вытащил палочку и привёл комнату в порядок. — Я слышал, вы доставили сегодня хлопот Министерству? — укоризненно приподнял он бровь. Гарри был готов поклясться, что мысленно Перси добавил ещё два слова — "как всегда". Рон мученически закатил глаза и поманил Гарри за собой в коридор.

— Он нам жизни не даст. Пойдём-ка лучше в Диагон-аллею. Развеемся, авось встретим кого-нибудь из наших...


Гарри как раз вытряхивал из всех карманов оставшиеся деньги (Надо бы заглянуть в Гринготтс, — пробормотал он себе под нос, обозревая скудные сбережения), когда в дверь его комнаты постучали.

— Заходи-заходи, я сейчас, — не поворачиваясь, откликнулся он, продолжая перетряхивать содержимое сундука. Дверь скрипнула, но шагов слышно не было. Гарри обернулся и замер: в дверях, неловко переминаясь с ноги на ногу, стоял вовсе не Рон, как он ожидал, а Гермиона. Он был убеждён, что родители увезли её тотчас по возвращении, едва только закончили лобызать, тискать и ахать о тех напастях, которым они могли подвергнуться (как раз на этом месте Гарри стало просто невыносимо стыдно и неловко, и он быстренько ускользнул в спасительную комнату Рона).


Юноша застыл от неожиданности, внутри опять распахнулась какая-то дверка, которую он, как казалось, крепко-накрепко заколотил и на которую навесил все возможные замки. Сердце ёкнуло, он почувствовал, что заливается краской, и мысленно сердито одёрнул себя. Вызывающе медленно поднявшись, неторопливо подошёл к дверям и вопросительно уставился на Гермиону, не приглашая её войти.

— Гарри, я зашла попрощаться, мы сейчас уезжаем, — Гермиона смотрела куда-то ему за плечо, вид у неё при этом был такой, будто она отдала бы мешок галлеонов, лишь бы очутиться где-нибудь в другом месте. — И ещё — я хочу сказать, что не сержусь на тебя. Я понимаю, что ты мог всё истолковать превратно и прощаю тебе твою...

Тонкий голосок в глубинах подсознания пропищал, что сейчас Гарри должен взять её за руку и, для начала, пригласить пройти. Но он тут же был задушен издевательским шёпотом, напомнившим и про смятые простыни, и про ночные поцелуи, и про то, каким слюнявым развесившим уши дураком был он сам.

— То есть это ты меня прощаешь!? — не выдержал Гарри. — То есть это я понял превратно?! — его голос, подозрительно тихий сначала, словно он не мог поверить своим ушам, с каждой фразой становился всё громче и громче. — Я никогда, никогда не думал, что ты можешь врать, глядя прямо в глаза. Я поверить не могу, что ты могла так поступить...

— Но Гарри... — начиная закипать, протестующе перебила Гермиона и схватила его за рукав. Он тут же стряхнул её руку, словно это было отвратительное насекомое. — Это же несерьёзно!

— Ах, так?! И что тогда серьёзно, а?.. Вот что, Гермиона — ты уезжаешь? Ну так скатертью дорога. Увидимся в школе.

Он захлопнул дверь у неё перед носом и обессилено сполз по стенке, чувствуя себя совершенно опустошённым сегодняшним днём. Он и не подозревал, что она в точно такой же позе сидит по ту сторону стены, кусая губы и изо всех сил сдерживая сердитые слёзы.

...Спасибо, мамочка. Твой совет сделать первый шаг к примирению и вести себя, как взрослые люди, был, как нельзя более, удачен.


Гермиона встала, не оборачиваясь, прошла по коридору и начала спускаться вниз с твёрдым решением больше никогда и ни за что не иметь никакого дела с этим ужасным, ненормальным, отвратительным, бестолковым, глупым и ничего-не-понимающим-в-жизни-и-в-девушках...(тут лестница кончилась, и Гермиона, переведя дух, закончила)...идиотом по имени Гарри Поттер.


***


Спустя два дня вышеназванная персона, столь нелицеприятно охарактеризованная Гермионой, шла по Диагон-аллее к "Магии кухни", вертя по сторонам вихрастой головой и не уставая изумляться тому, как мало всё вокруг изменилось в связи с недавними событиями — та же толчея в преддверии нового учебного года, та же разноголосица. Никаких признаков повышенной безопасности, никаких листовок из серии "Бдительность, бдительность и ещё раз бдительность", никаких авроров с мрачными лицами и палочками наизготовку на перекрёстках. Люди ходили по магазинам, беседовали, сидели под парусиновыми зонтиками в кафе, прячась от всепроникающего солнца, пили холодный чай с бергамотом и ели разноцветное мороженое. Разве что улыбались меньше. И говорили тише.

Гарри шёл, и его переполняли сомнения: робкий вопрос, не может ли он как-то облегчить финансовую ситуацию семейства Уизли, натолкнулся на сердитый отказ Рона (залившегося краской с ног до головы под цвет своей шевелюры) и очередной поток слёз, которыми разразилась миссис Уизли. Это произвело гнетущее впечатление, а потому он решил больше вопросов не задавать, а просто приобрести им что-нибудь полезное. Как говорится, "для дома".

Тем более, что сам дом был уже на подходе — мистер Уизли, Билл, Чарли, близнецы, Рон и даже, временами, Перси (разумеется, когда ему не нужно было писать тридцать пятую поправку к акту об утилизации драконьего навоза, ведь "Общественное важнее личного!" — назидательно вещал он, подняв указательный палец к потолку) — словом, вся мужская часть семейства спешила закончить с домом до начала нового учебного года, который был уже на носу. Как раз завтра обещали взять и Гарри с Роном — надо было помочь с крышей и полами.


Так вот, вопрос заключался в том, какой именно подарок приобрести на новоселье. Гарри заходил во все хозяйственные магазины подряд, начиная испытывать растущее разочарование: кому нужны ароматизаторы воздуха, каждые два часа меняющие запах? Утюги, громко сообщающие о том, что они сожгли рубашку? Самозамачивающееся постельное бельё и прибегающие на свист хозяина тапочки?

На мысль о кухонных принадлежностях навёл его упоительный аромат, доносившийся из трактирчика "Лев и кастрюля". Ну конечно! Миссис Уизли с её бесконечными пирожками, помадками, кексами, пудингами... определённо: это было именно то, что нужно. Разузнав дорогу у хозяйки, пухлощёкой ведьмы, чем-то напоминающей разносчицу в Хогвартс-экспрессе, Гарри помчался туда на всех парусах.

Магазинчик "Магия кухни", разместившийся на углу Диагон-аллеи и Каменного тупика, встретил его жизнерадостным бряканьем колокольчика, сумрачной прохладой, тусклым блеском медных тазов для варки варений и заготовки солений и разноголосым щебетаньем ведьм разнообразных возрастов и комплекций — от молоденьких хозяек, восторженно рассматривающих последние модели скатертей-самобранок (у Гарри аж дух захватило, когда он взглянул на цены) до сморщенных, как прошлогодняя картошка, старух, костлявыми пальцами перебирающих венчики и толкушки, дизайн которых не поменялся за последние пару столетий.

Гарри оказался единственным представителем сильного пола (не считая какого-то блёклого заморенного молодожёна, с двух сторон подпираемого могучими, затянутыми в яркие мантии телесами жены и тёщи), а потому внимание хозяйки было сразу же обращено на него.

— Чем могу помочь, молодой человек? Ищете подарок матушке?

— Д-да, что-то вроде того, — промямлил Гарри, растерянно скользя взглядом по полкам, стойкам, крючкам и витринам, заставленным и завешенным замысловатыми кухонными штуковинами, некоторые из которых висели и стояли смирно, тогда как другие усердно демонстрировали свои умения. Волшебный венчик с безумной скоростью взбивал в воздушную пену белки, Чудо-тёрка (эксклюзив из Германии, 20 насадок, 50 галлеонов) виртуозно шинковала овощи — звёздочками, решётками, соломкой всех видов; два сверкающих ножа вращались в воздухе, как серебристые пропеллеры... Гарри ничего не смыслил в волшебных кухонных принадлежностях, а потому решил остановиться на традиционном и беспроигрышном варианте: наборе кастрюлек, песенками оповещающих хозяйку о степени готовности еды.


Попросив всё упаковать и отправить в Дырявый котёл, он уже собрался, было, уходить, как вдруг заметил нечто совершенно неожиданное: хилый молодожён, исхитрившись непонятным образом ускользнуть из клещей своей новообретённой слоноподобной родни, невзначай коснулся витрины с каким-то неинтересным хламом, стоявшей в самом дальнем углу. И пропал.

Гарри захлопал глазами — нет, ему не показалось, это не было игрой света и тени (хотя говорить о свете не приходилось — в магазинчике было темновато, а в том углу — практически темно). Постаравшись незаметно оглядеться (и убедившись в том, что никто, кроме него, исчезновения не заметил), Гарри, шажок за шажком, усиленно делая вид, что изучает витрину с ножами — нож для пиццы... для грейфпрута... для устриц... ритуального кровопускания — продвигался в нужном направлении. Опредёленно: там не было никакого прохода — ни двери, ни занавески, ни малейшего намёка на потайной ход... Гарри поднял руку, чтобы как следует обследовать это место, коснулся пыльного стекла, за которым лежал потускневший от времени уценённый мусор, и... И провалился в чёрную бездну.











Глава шестнадцатая. В которой Гарри ждёт много потрясений, путешествий и открытий, а Перси Уизли снова проявляет организаторские способности



Падение закончилось, даже не успев начаться: Гарри сидел на холодном склизком полу в тёмном коридоре, растворявшемся во мраке в обоих направлениях. Он был здорово ошеломлён, если не сказать "напуган". Вскочив на ноги, юноша начал торопливо ощупывать стены, нажимая пальцами на все выпуклости, — увы, хода назад не было. Во всяком случае, здесь. Значит, надо было двигаться вперёд. Гарри покрутил головой, выбирая, в каком направлении ему пойти, — впрочем, по здравому рассуждению, это не имело никакого значения. Он зашагал, стараясь двигаться как можно тише, что оказалось непросто, — под ногами что-то чавкало, и было очень скользко и противно. Особенно с учетом того, что из-за неудачного приземления брюки были тоже в какой-то сальной на ощупь грязи.


Через пару минут Гарри наплевал на всякую осторожность и засветил свою палочку. Перед ним простирался бесконечный тёмный туннель с беловатым налётом на стенах и закисшей жижей под ногами. Жижей, в которой были видны отпечатки чьих-то ботинок. Возликовав, Гарри заторопился по следу, забыв обо всём: желание выбраться из этого отвратительного места заглушило вопли и призывы разума.

Идти пришлось недолго — уже за вторым поворотом коридор чуть посветлел и расширился, вливаясь в огромный сумрачный зал, не имевший, на первый взгляд, ни стен, ни потолка — все съела тьма, рассеять которую не мог странный зеленовато-жёлтый огонь, пляшущий на возвышении посредине. И в этом пламени, ни на чём не держась (во всяком случае, так показалось Гарри) висел странный предмет неправильной формы, не вызывавший ассоциаций ни с чем знакомым. Гарри прищурился, собрался сделать шаг вперёд, но, уловив краем глаза какое-то движение, окаменел и даже затаил дыхание. Хотя последнее явно было излишним — коль уж никто не услышал его топот, когда он мчался сюда...

Из темноты вынырнула человеческая фигура и двинулась в направлении Гарри. Тщедушная фигура, белёсые волосы, бледное лицо, неестественно выглядящее в свете пламени.

"Да это же тот самый парень из магазина!" — мысленно ахнул Гарри, вжимаясь всем телом в каменную нишу на входе, чтобы остаться незаметным и ничего не пропустить.

Вот только сейчас на худом лице незнакомца было совсем не затравленное выражение, наоборот — предельно собранное, решительное и спокойное, как будто он выполнял важную и ответственную, но привычную работу. Гарри так и не понял, что же тот сделал, — по подземелью гулко разнеслись какие-то непонятные слова, и пламя выстрелило вверх зеленоватым языком, выхватив из темноты стену, испещрённую какими-то надписями. Гарри отшатнулся обратно в коридор, но тут же, крадучись, вернулся назад, стараясь держаться во мгле и внимательно следя за всеми движениями незнакомца, прекрасно осознавая, что второго шанса выбраться отсюда может и не представиться.


Щуплая фигура миновала огонь и подошла к каменным плитам, здорово напоминающим надгробные. Протянула руку, коснулась поверхности — и растворилась в воздухе.

Затаившись, Гарри ждал, но больше ничего не происходило. Тогда, слыша в ушах биение собственного сердца, он сделал несколько шагов вперёд и снова замер. Больше всего он сейчас боялся оторвать взгляд от плиты и перепутать её с соседней. И ещё — что в темноте зала может кто-нибудь прятаться. Но нет, единственные шаги, нарушавшие гробовую тишину, были его собственные. Вот он приблизился к огню, до плит оставался какой-то десяток футов...

Пламя снова вскинулось вверх, и на стене проступили письмена. Теперь их можно было даже разобрать.

— Аббадон, Агарест, Амон, Арнох, Баман, Бельбель, — прищурившись, одними губами произнёс Гарри и тут же почувствовал чьё-то незримое присутствие. Словно распахнулись глаза — пристальные, насмешливые, злые; под сводом, где-то высоко-высоко, раздалось тихое "ахххх..."

— а может, это просто эхо подхватило его испуганный шумный вздох?.. Но любопытство пересилило, и, вместо того, чтобы сразу поторопиться выбраться отсюда, Гарри шагнул к огню. Примерно в пяти футах над постаментом, в самом центре пламени висел в воздухе то ли камень, то ли слиток, тускло поблёскивающий и выглядящий совершенно холодным. И вдруг Гарри осенило — по форме эта штука напоминала сердце.

Огонь не обжигал — наоборот, от него шла морозная волна. Не в силах справиться с собой, Гарри сделал ещё один шаг, протянул руку, — и замер: его до боли обострившийся слух уловил какие-то звуки, шедшие из одного из многочисленных туннелей, что вели в это загадочное место.

Шлёпающие звуки чьих-то приближающихся шагов.

Крепко сжав зубы, с ощущением, что сердце бьётся где-то в горле и вот-вот выбьет зубы и выскочит изо рта, Гарри метнулся к надгробиям и увидел на них высеченные надписи: Хогсмид, Диагон-аллея, Дрян-аллея...

Звук шагов медленно, но неуклонно приближался, Гарри уже протянул руку к могильной плите со словом "Диагон-аллея", но тут глаза зацепились за мелкие буквы и цифры, сообщающие об имени, дате рождения и кончины истинного владельца этого надгробия ...Гарри почувствовал, как капли ледяного пота выступили на лбу, а в груди что-то оборвалось.


...Так вот куда я попал...— понимание пронзило его стальным клинком, разом заморозив все внутренности и мысли в голове. —Вот куда я попал...

За спиной у него раздался сиплый вздох. Гарри обернулся и тут же отшатнулся назад, налетев спиной на ближайшую плиту. К нему тянулись цепкие пальцы со стеклянными когтями, голодные глаза существа горели красным неугасимым огнём, а из пасти стекала зловонная слюна.


***


Гарри хватились не сразу. Спустя пару часов после того, как посыльный доставил покупку из «Магии кухни», Рон рассудительно предположил, что Гарри решил пройтись по магазинам, перекусить в кафе, подкупить школьных принадлежностей, взглянуть на новые товары для квиддича... Правда, он это делал больше для встревоженной миссис Уизли, прекрасно зная, что все основные покупки они с Гарри совершили накануне, а любой — даже самый неспешный — обед вряд ли бы занял больше пары часов.

Рон уже трижды обежал окрестности, издергал хозяйку "Магии кухни" расспросами о Гарри ("Конечно-конечно... Был такой смущённый милый мальчик. Купил подарок для матушки, попросил доставить его в Котёл и ушёл"), но поиски не дали никаких результатов: никто не видел Гарри с того момента, как он зашёл в этот магазин.

А день, меж тем, неуклонно катился к вечеру; узкие улочки, укутанные сиреневыми сумерками, постепенно пустели и затихали. Появлялись неспешно прогуливающиеся вдоль домов не бросающиеся в глаза личности в одинаковых серых мантиях.

Яркой дорожкой разом вспыхнули фонари, в свете которых хозяева, позвякивая ключами и громыхая задвижками, запирали магазинчики и закрывали ставни.

Похолодало — приближалась августовская, уже дышащая осенью ночь.

Гарри не было.

Наконец, не выдержав, Рон поделился своими опасениями с Перси. Уж лучше бы он этого не делал. Призвав гнев Мерлина и все кары небесные на голову непутевого и бестолкового братца, которого, видимо, не в состоянии научить разумно мыслить даже то, что раньше с ним приключалось, и который вечно считает себя умнее остальных, не имея на то ни малейших оснований (да, мистер Персиваль Уизли всегда был любителем длинных патетических тирад — наверное, это отличительная черта руководящего работника.Прим. авт.), Перси немедленно собрал огненноголовую команду из имеющихся в наличии мужчин семейства Уизли, и отряд отправился на поиски Гарри.


Увы, безуспешно: немногочисленные прохожие ничего не видели, сонные обитатели домов ничего не слышали и не знали. А если и знали, то ничего не рассказывали.

Обойдя все улочки и облазив окрестности, переговорив с патрульными и сообщив им приметы Гарри, команда вернулась в Дырявый котёл в абсолютно деморализованном состоянии, что не помешало им продолжить серию розыскных мероприятий: Перси сел за письма Дамблдору и Гермионе (на этом настоял Рон "я так понял, они поругались в Болгарии, как знать, может, Гарри потащился к ней — мириться?" — это высказывание вызвало ошарашенные взгляды присутствующих, но, тем не менее, Перси пожал плечами и покорно взялся за перо), Фред вызвал по каминной связи отца (тот поднял на ноги Министерство, а Рон с Джорджем приводили в чувство рыдающую, как по покойнику, миссис Уизли. Хорошо, что у жильца из комнаты номер шесть нашлись успокоительные пилюли — через полчаса она забылась сном. Чего нельзя было сказать об остальных.

Молча, они собрались у пылающего камина и занялись самым тяжёлым на свете занятием: ожиданием. Но ждать им пришлось куда меньше, чем они рассчитывали...


***

Гарри даже не успел вскинуть палочку: существо навалилось на него всем телом, он ощутил зловонное дыхание, черная слюна жгла руки... У юноши подогнулись ноги — не от страха, нет, — от тяжести этого огромного тела, и он рухнул на ближайшее надгробие, тут же провалившись сквозь него, как сквозь масло, в другое место и иную реальность.

Гарри огляделся: он лежал на полу, солнце пробивалось сквозь щели и трухлявую крышу старого и, судя по всему, давно заброшенного дома. В этих тонких лучах плясали пылинки. Мебели не было, но какие-то неуловимые знаки — отсутствие пыли на полу, сияющее зеркало на стене, хорошо смазанная дверь (когда он толкнул её рукой, та отворилась без малейшего скрипа) — подсказывали, что дом этот часто посещают. Гарри торопливо выскользнул на улицу, желание проводить новые исследования, идя на поводу своего любопытства, пропало: пожалуй, на сегодня лимит увлекательных приключений был исчерпан.


Густые заросли, окружавшие дом, не давали ему определить, куда же он попал. Покрепче сжав палочку и стараясь ступать как можно бесшумнее — что для него не являлось таким уж сложным, Гарри с рождения был одарён гибкостью и умением ловко и легко двигаться (вот только во время танцев это умение сразу куда-то исчезало) — юноша пробрался сквозь кусты, перелез через покосившуюся изгородь и, покрутив головой, убедился, что всё не так уж и плохо.

Можно сказать, даже хорошо. Особенно с учётом того, чего он сумел избежать несколько минут назад.

Гарри с облегчением расправил плечи, поправил очки, съехавшие по мокрой от пота переносице на самый кончик носа, и улыбнулся. Он стоял на окраине Хогсмида.

Мадам Розмерта была о-очень удивлена, увидев в "Трёх мётлах" Гарри Поттера, — семестр ещё не начался, а студенты крайне редко заглядывали к ней во время летних каникул — разве что те, кто жили в Хогсмиде или окрестностях. В нынешнее беспокойное время и мёртвый сезон (ах, одни убытки, одни убытки!) "Три метлы" вообще частенько пустовали, а потому мадам Розмерта была не прочь поболтать. Решив не углубляться в подробности, и для начала разобраться в случившемся самостоятельно, Гарри уклончиво сообщил, что заглянул сюда по пустяковому делу, и тут же понял, что врун из него никакой: брови мадам Розмерты удивлённо приподнялись, однако она вежливо промолчала, бросив выразительный взгляд на его перемазанную одежду и грязные башмаки, странно выглядящие в чудесный солнечный денёк. Тогда, чтобы сменить тему, он попросил себе сливочного пива (он бы с удовольствием выпил чего-нибудь покрепче, его до сих пор трясло так, словно он принял адреналиновый душ), три всё-равно-каких пирожных, сока, мороженого, плитку шоколада, кусок тыквенного пирога и два, нет, три сэндвича с ветчиной. Мадам Розмерта растерянно приняла заказ и через пару минут водрузила перед Гарри поднос, заставленный яствами, которые он начал методично уничтожать, вряд ли ощущая вкус. Во всяком случае, ей так показалось: обычно люди не запивают сливочным пивом мороженое, периодически откусывая бутерброд. Но тут её внимание привлекли новые посетители — тщедушный вампир, обезвреженный во время последних рейдов, прошамкавший беззубым ртом заказ (пюре из сырой печёнки и леденцы со вкусом крови) и завсегдатаи её трактирчика — два пожилых колдуна с соседней улицы, любившие поклевать носом над чашкой глинтвейна и шахматной доской.


Немного придя в себя и почувствовав, что от резких звуков у него уже не учащается пульс, Гарри собрался отправиться восвояси —надо было всё срочно рассказать Рону и... нет. Только Рону. И написать Сириусу и... нет, только Сириусу.

И вообще — почему мне лезут в голову всякие глупости?— обозлился на себя Гарри. — Словно подумать больше не о ком...

Он тряхнул головой, пытаясь выкинуть оттуда мысли о тёмноволосой девчонке с упрямо вздёрнутым подбородком, которая всегда всё знала и наверняка рассказала бы ему мельчайшие подробности о том месте, куда его занесло, поднялся и решительно направился к мадам Розмерте.

— Скажите, а как бы я мог вернуться в Лондон? Когда ближайший поезд?

— Ой, дружок, что же ты не побеспокоился об этом заранее? — хозяйка оторвалась от полировки стакана и сокрушённо покачала головой. — Из-за этих ужасов расписание поменяли, теперь Хогсмидский скорый ходит только раз в сутки — и сегодня он уже ушёл. Так что тебе придётся подождать до вечера — когда начнутся рейсы Ночного рыцаря...

У Гарри мелькнула мысль о том, что, наверное, его успеют хватиться. Но тут же в голову пришла ещё одна — куда более соблазнительная. Коль скоро он в Хогсмиде и заняться всё равно нечем — не торчать же, в самом деле, тут, клюя носом над своей чашкой (он покосился на двух задремавших у окна старичков) — почему бы не прогуляться в Хогвартс. Может, там сейчас Хагрид... Или Дамблдор... Честно говоря, Гарри был бы не прочь задать им несколько вопросов.

"Сладкое королевство" тоже пустовало. Сначала Гарри это здорово озадачило: чтобы попасть в подземный ход, ведущий к Хогвартсу, нужно было каким-то образом незаметно пробраться в подсобку, а это, на первый взгляд, казалось совершенно невыполнимым: заскучав по человеческому общению, хозяева накинулись на Гарри, едва только он переступил порог.

Выслушав очередную порцию жалоб на неспокойные времена и набив рот сливочными тянучками (что позволило отвечать на вопросы уклончивым мычанием), Гарри обратил внимание на витрину с надписью "Новинка! Только для совершеннолетних! Берти Боттс — сумасшедшая вечеринка!"


Заметив его интерес, хозяин понимающе подмигнул:

— Интересуетесь, молодой человек? В этом году, чтобы поднять уровень продаж, Берти Боттс в каждую упаковку своих конфеток добавил несколько новых, позволяющих тому, кто их съел, видеть сквозь одежду. Такая... гм... милая забава для взрослых вечеринок. Судя по количеству предварительных заказов, будет иметь бешеный успех. Не желаете ли? Это, конечно, нарушение правил, но... Как первому клиенту наступающего учебного года могу даже сделать вам скидку...

Помявшись, Гарри неловко сунул деньги и торопливо спрятал в карман погромыхивающую коробочку. Через какое-то время, поняв, что больше неразговорчивый юноша уже ничего не купит, хозяева потеряли к нему интерес и, воспользовавшись этим, Гарри юркнул в подсобку, откинул крышку люка и спрыгнул в подпол, откуда подземный ход вел аккурат в Хогвартс. Ему стало немного жутковато (не много ли подземных путешествий на сегодня?), и всё же он пришёл к выводу, что лучшего способа проникнуть в школу в неурочное время не было: уж слишком много внимания он привлекал к себе, да и неизвестно, не стоит ли на замке какая-нибудь дополнительная защита...

— Люмос! — на кончике палочки вспыхнул яркий огонёк, и Гарри быстро двинулся знакомой дорогой.


***


Отодвинув горбунью, он осторожно осмотрелся и вылез в коридор, слыша, как с тихим скрипом лаз закрылся за его спиной.

Пожалуй, стоит быть поосторожнее,— решил Гарри. —Конечно, сейчас ещё не учебный год, баллы пока не снимают, но... Какая жалость, что мантия-невидимка лежит себе на дне чемодана в Дырявом котле... — Гарри хмыкнул: мог ли он подумать, выходя утром на Диагон-аллею, что день окажется настолько насыщенным?

Хогвартс без студентов производил странное, тягостное впечатление: замок был пуст, тих, безлик, словно уже настал конец света, и всё живое умерло. Даже закатное летнее солнце, заливавшее красным золотом мрачные переходы и струившееся сквозь витражи, казалось не радостно-ласковым, а тревожным.


Гарри шёл по пустынным коридорам, стараясь, чтобы его шаги не отдавались гулким эхом. Внешне всё было как раньше, разве что не хватало нескольких портретов на стенах — видимо, Филч решил слегка освежить старые полотна в преддверии учебного года.

Отовсюду неслись удивлённые восклицания соскучившихся за лето обитателей картин, а одна не в меру резвая юная ведьмочка ухитрилась, перебегая из портрета в портрет, проводить его до поворота. Там силы её оставили, и она прислонилась к раме, маша рукой и задыхаясь, от чего её грудь призывно вздымалась под тугим лифом.

Гарри шёл, куда несли ноги, — он и сам не думал, что настолько соскучился по родным стенам. И впервые ему в голову пришла мысль, что больше половины учебных лет уже миновало. А значит, рано или поздно, настанет день, когда придётся навсегда покинуть замок, который он считал своим единственным домом. Это огорошила юношу настолько, что он замер и, задрав голову, взглянул на мрачные стены и высокий сводчатый потолок так, словно видел их впервые. Холодный, каменный, угрюмый и величественный, мрачный и торжественный, древний... — любимый дом.

В наступившей тишине издалека донеслось приближающееся весёлое посвистывание и улюлюканье: Пивз дозором обходил свои владения, завывая, напевая, повизгивая и пакостя по дороге.

Представив встречу с наверняка исстрадавшимся по человеческому общению жизнерадостным полтергейстом, Гарри мысленно застонал и кинулся к ближайшей двери, тихонько притворив её за собой и припав к ней ухом. Шум приближался. Гарри замер.

— О, дайте, дайте мне свободу, — фальшивым дребезжащим тенорком вывел Пивз, что-то звонко и мокро шлёпнулось, раздался визг и отборная ругань, и, довольно похохатывая, полтергейст отправился дальше.

Когда Гарри выглянул в коридор, зрение и слух были поражены одновременно: вся стена и одна из картин, висевшая на ней, были залиты какой-то зловонной ярко-зелёной слизью. А колдун, изображённый на портрете (присмотревшись, Гарри узнал в нём Годрика Гриффиндора) утирался полой своей мантии и негодующе потрясал зажатым в другой руке мечом, изрыгая такие отборные проклятья, что Гарри оторопел — такого ему не приходилось слышать даже тогда, когда Рон неудачно призвал к себе кувшин с водой и облил спящего Дина Томаса. Увидев перед собой несовершеннолетнего школьника с выпученными глазами, Годрик ругаться не прекратил, хотя чуть понизил накал страстей и кар, а также опустил некоторые действия, которые он непременно совершил бы с обидчиком, попадись тот ему в руки.


Постепенно приходя в себя и размышляя, как перебраться через вонючую лужу, не запачкав ног, Гарри слишком поздно услышал шаги и едва не подскочил, когда на плечо легла чья-то цепкая тяжёлая рука.

— Так-так, мистер Поттер... Вы и в каникулы не можете оставить своей отвратительной привычки шнырять и пролезать в те места, где ВАС, — Снейп выплюнул это слово, словно что-то мерзкое и склизкое, — совсем не ждут. Я жажду услышать ваши объяснения. Каким образом вы проникли в замок? Что вы тут вынюхиваете? И из каких соображений устроили это безобразие? Думаете, если год ещё не начался, то на вас не наложат взыскание? Отнюдь, уж я-то об этом позабочусь...

Гарри покорно молчал. Оправдываться было бесполезно, да и противно — Снейп кипел праведным гневом и смотрел на Гарри так, словно тот был чем-то вроде этой самой зелёной шипящей жижи, медленно подтекавшей им под ноги. Даже сейчас, в жаркий летний день, профессор был в чёрной мантии, укрывавшей его до самых пяток. Хотя, с учётом того, что в замке было довольно промозгло и Гарри уже начал зябнуть, это не казалось таким уж неуместным и странным.

— Как удачно, что мистер Филч сейчас как раз в замке, — елейно процедил Снейп, прищурившись, — сейчас-то вы с ним и урегулируете это маленькое недоразумение. Думаю, ваша встреча будет на редкость тёплой, мистер Поттер, — ведь наш трудолюбивый завхоз только вчера, наконец-то, закончил подготовку замка к новому учебному году и хотел отдохнуть в оставшиеся дни... — и мастер зелий потащил юношу за собой, стиснув его предплечье железными пальцами.

Гарри не хотелось к Филчу. Очень не хотелось. В глубине души он надеялся, что Снейп отведёт его к Дамблдору, но, похоже, директора в замке не было. А значит, он крепко вляпался. В лучшем случае, его заставят оттереть грязь руками — без применения магии. В худшем... Гарри вздохнул: мысли о Золушке были слишком навязчивы.

Посадить сорок розовых кустов и познать самоё себя...

— Северус? — неожиданно окликнул откуда-то с боковой лестницы негромкий, но ещё полный силы и мощи голос, от звуков которого Гарри был готов радостно запрыгать. — Если я не ошибаюсь, вы собирались проводить ко мне мистера Поттера? Это весьма кстати...


— Профессор Дамблдор, — Снейп побледнел от досады, хотя, учитывая его природную бледность, это казалось абсолютно невозможным, — студент Поттер был пойман на месте преступления. Переход в Северную башню безнадёжно изгажен. Причём, само появление мистера Поттера здесь — вы понимаете, о чём я, — также вызывает массу вопросов.

Дамблдор улыбнулся и кивнул. Потом безмолвно протянул руку в сторону Гарри, и Снейп покорно отпустил ненавистного гриффиндорца, хотя Гарри был готов поклясться — он слышал звук крошащихся от ярости сжатых зубов. Резко развернувшись, так что мантия парусом взмыла вверх, Снейп исчез, бормоча под нос какие-то проклятья.

— Итак, Гарри, — Дамблдор заговорил только в своём кабинете, словно давая Гарри время собраться с мыслями, — я, конечно, рад видеть тебя целым и невредимым, но не слишком ли часто в последнее время ты совершаешь необдуманные поступки и оказываешься в тех местах, где тебе быть не стоит? Не пора ли серьёзней относиться к собственной безопасности? — директор говорил негромко, но в голосе его было столько упрёка, что у Гарри даже заныло в груди от стыда.

Ответить было нечего: в самом деле, не рассказывать же в подробностях случившееся сегодня, подливая масла в огонь? Нет, определённо: сначала надо всё обдумать самому. А потому юноша лишь виновато пожал плечами.

— Я не спрашиваю, как ты попал в Хогвартс, Гарри, — это очевидно. И что-то мне подсказывает, вряд ли ты захочешь мне рассказать, что именно ты делал в Хогсмиде. Только не говори, что пожаловал туда затем, чтобы приобрести коробочку эксклюзивных Всевкусных орешков, — хитро прищурился директор и улыбнулся, увидев, как рука Гарри непроизвольно дёрнулась к карману брюк. — При всём уважении к неспокойному возрасту, в который ты вступаешь, я, вряд ли, этому поверю.

Гарри покраснел и уткнулся взглядом в пол.

— Господин директор, я ничего не делал в Хогсмиде, я там оказался случайно — я и сам не знаю, как туда попал, — просто шёл по улице, потом задел какую-то витрину и... оказался в Хогсмиде, — Гарри тешил себя тем, что, в общем и целом, не сказал ни слова неправды.А подробности добавить никогда не поздно,— пообещал он себе. Дамблдор смотрел на него, словно ожидал продолжения. — Простите, господин директор, а могу я задать вам один вопрос?


— Только один? — слегка улыбнулся профессор.

— В тех подземных коридорах, под Лондоном, — там живут какие-либо существа?

— Вот как? — Дамблдор метнул в Гарри пристальный взгляд голубых глаз. — Значит, вы с мисс Грейнджер всё же... — он замолчал и добавил, — что ты видел, Гарри?

— Я не знаю, но там, за какой-то прозрачной перегородкой, было странное существо... Совершенно отвратительное и ужасное. С серой шерстью на лице, красными глазами. Кучей пальцев с прозрачными когтями...

Дамблдор помолчал, о чём-то размышляя.

— Это Страж. Что ж, мне кажется, я вполне могу кое-что тебе объяснить. Видишь ли, Гарри... — Дамблдор поднялся и прошёл к окну. Солнце последним лучом коснулось морщинистого лица и померкло. Кабинет залили тёплым светом тут же вспыхнувшие свечи, на портретах завозились директоры и директрисы. — Видишь ли, Гарри, много лет назад Гриндевальд, захватив подземные лондонские коммуникации, расширил их и создал целую сеть потайных ходов и залов, где выполнялись ритуалы Чёрной магии и откуда он командовал своими армиями. Карту, по-видимому, потеряли — если она, вообще, когда-либо существовала, а коридоры и тоннели, полные ловушек и опасностей, сразу после финальной схватки были блокированы аврорами. Какая-то часть обвалилась, какая-то была взорвана, но некоторые тоннели мигрируют, меняя направления, и никогда нельзя сказать, где они появятся снова. Говорят, что они ведут в самое сердце тёмного подземного королевства; говорят, что Гриндевальд собственноручно заколдовал их, сделав ненахождаемыми и непроходимыми, посадил туда своих ручных чудовищ — стражей. Мало кому приходилось видеть их — ещё меньше сумели уйти живыми. Ибо существа эти ужасны, а питаются человеческой плотью. Я знаю о нескольких коридорах, но сам ни разу не попадал в них. Судя по тому, что ты рассказал о страже, о том, как он выглядит, вы с мисс Грейнджер попали в восьмой коридор...

— Ритуалы Чёрной Магии? — эхом повторил Гарри. — Но Гриндевальда давно нет — почему же авроры не устроят облаву, не доберутся туда — наверняка же существуют какие-то входы помимо блуждающих коридоров. Как мне кажется, — тут же осторожно добавил он.


— Наверняка, — Дамблдор вздохнул, отошёл от потемневшего окна и уселся напротив Гарри, глядя юноше прямо в глаза. От повисшей паузы Гарри стало не по себе. Он с трудом выдержал проницательный взгляд директора и с облегчением перевёл дух, когда тот снова заговорил. — Судя по тому, что происходит сейчас в нашем мире, появилась рука, сумевшая объединить все тёмные силы, и мощью она обладает просто чудовищной. Не надо обманываться, нынешнее затишье — временное, это затишье перед бурей. Мы не знаем, когда и откуда ждать удара, но совершенно очевидно, что одной из целей являешься ты. Гарри, я понимаю, — ты юн, смел и любопытен, ты не считаешься с опасностью и, очертя голову, готов идти ей навстречу... Мне не хочется повторять эти слова, но я вынужден: будь осторожен. Подумай о тех, кто любит тебя и беспокоится о тебе. Кому ты дорог, кто не спит ночами, переживая из-за ваших ссор и думая о вашем будущем... — Дамблдор остановился и взглянул на Гарри поверх очков, словно давая время на осознание услышанного. Тому, и правда, стало не по себе, внутри, словно, огнём полыхнуло желание спросить, кого именно имеет в виду директор, но Гарри взял себя в руки и промолчал, лишь заалевшие уши выдали его волнение и смущение. — Пойми и прими, как данность, что с некоторых пор твоя жизнь принадлежит не только тебе. Особенно сейчас, в это предгрозовое время. Знаю, тебе трудно смириться с известностью, с тем, что ты стал символом былой и — я уверен — грядущей победы над Вольдемортом, но...

— Да, профессор, я понял, — перебил Гарри сдавленным голосом, не в силах выслушивать в очередной раз одно и то же. — Я постараюсь быть осторожным.

— Вот и хорошо, — с облегчением кивнул Дамблдор, завершая, по-видимому, тягостный и для него разговор. — Значит, говоришь, существует прямой путь из Лондона в Хосмид? Очень любопытно...

Гарри похолодел, но спасение от неминуемого допроса пришло, вернее, прилетело в виде двух сов, с громким уханьем опустившихся на стол директора. Тот прочитал послания и сокрушённо покачал головой.


— Мда, Гарри, наделал же ты дел... Лондон поставлен вверх дном, тебя разыскивают, уже буквально с ног сбились. Вот что — отправляйся-ка немедленно домой, а я пока всех успокою... Хагрид проводит тебя до Ночного рыцаря, — Дамблдор коснулся палочкой одного из пары десятков серебряных колокольчиков. — Ступай.

Последнее, что увидел и услышал Гарри, когда его уносила вниз винтовая лестница, был полыхнувший в камине огонь и прозвучавшие слова: "Дырявый котёл, пожалуйста".


Глава семнадцатая. Знакомящая нас с предметом пылкой романтической страсти Рона и новым преподавателем по Защите от Тёмных Сил




Оставшиеся дни с Гарри не спускали глаз, что его порядком утомило. Куда бы он ни шёл, куда бы ни направлялся, кто-то невзначай всегда оказывался рядом. Даже Рон принял участие в этой отвратительной игре!

Впрочем, Рону это нравилось не больше, чем самому Гарри, но на что не пойдёшь ради матери — её рыдания, когда Гарри пропал, всех буквально ужаснули: казалось, она сейчас снова начнёт заговариваться, и опять придётся вызывать бригаду экстренной колдопомощи из клиники Св.Мунго. А "рецидив в течение короткого времени может весьма пагубно сказаться на её психическом здоровье", — лечащий колдомедик раза три повторил эту фразу, когда они забирали мать из больницы.

Но это было не единственной причиной, по которой Рон не спускал с Гарри глаз. Теперь, когда Уизли-младший в подробностях знал о благополучном окончании волнующего и "совершенно потрясного" приключения, он ужасно жалел о своём отказе составить другу компанию в забеге по хозяйственным магазинам.

Почему всегда всё самое интересное и вкусное пролетает мимо рта?— сокрушённо вздохнул Рон, продолжая запихивать в чемодан учебники. Он всё откладывал и откладывал сборы и вот, в последний вечер беспорядочно сваливал книги вперемешку с вещами и пергаментами в новенький чемодан с латунными буквами Р У — подарок Перси к наступающему учебному году.


Гарри, болтая ногами, сидел на стуле и наблюдал, как гора вещей с кровати постепенно перемещается в чемодан, размышляя вслух и по десятому разу перебирая все мелочи, увиденные за время своих путешествий.

— Это наверняка место тайных сборищ Упивающихся смертью. Там на стенах какие-то письмена, а надгробия... Клянусь тебе — там было то самое надгробие, к которому на кладбище меня привязали по приказу Вольдеморта. Надгробие его отца. Кому бы ещё понадобилось затаскивать его в подземелье? Только последователям, — Рон вынырнул из чемодана и издал звук, который, по-видимому, должен был означать сомнение. — Там, вообще, было их много, как на кладбище, но я не успел увидеть, кому принадлежат остальные... Как попасть туда с Диагон-аллеи — известно, — продолжал Гарри, — как выйти оттуда — тоже, но, судя по всему, уходя, они выпускают стража. А мне не хочется встречаться с ним ещё раз, — плечи юноши инстинктивно передёрнулись. — Эта тварь будет пострашнее Пушка. И как с ним управляются — непонятно... Пока непонятно. Не представляю заклинание, способное совладать с такой штукой... Наверное, Вольдеморт, — Гарри заметил, что Рон снова вздрогнул, и поправился, — ну, словом, Тот-Кого — наверное, он из числа последователей Гриндевальда, раз сумел приручить эту жуть. И, видимо, их там много и все разные — не зря же Дамблдор меня расспрашивал, каков он, да на что похож... Эх, хотел бы я узнать, что же за слиток висел там в огне. И ведь что обидно — ещё бы совсем немного, и я бы...

Его путанные рассуждения прервали ввалившиеся в комнату Фред с Джорджем. Лица у них были вдохновленные, глаза горели жёлтым неугасимым огнём.

— Гарри, ты, часом, не заглядывал в Сладкое королевство?

— Да, я был там, а что?

— Как, что? Ты только посмотри! — Фред сунул Гарри под нос Ежедневный пророк, на последней странице которого красовалось весьма фривольное по виду рекламное объявление: "Сумасшедший вкус! Незабываемая вечеринка! Удивительное приключение! Орешки Берти Боттс — только для взрослых!". — Разве можно пропустить такую возможность узнать, носит ли Флитвик кружевное бельё? — услышав это, Рон фыркнул от отвращения.


— Или какого цвета подвязки у Анджелины, — подхватил Джордж и тут же получил затрещину от Фреда.

— Да, там вроде было что-то подобное, — глядя на горящие энтузиазмом лица близнецов, Гарри предпочёл умолчать, что вожделенная коробочка покоилась на самом дне его чемодана.

— Чёрт, надо к Рождественскому балу сделать. Раздобыть бы у кого-нибудь образец, чтобы разобраться, как это работает.

— Неизвестно ещё, будет ли Рождественский бал, — с сомнением (и тайной надеждой) заметил Гарри, припомнив свой не слишком удачный дебют в роли танцора и галантного кавалера. Как назло, перед глазами тут же появилась картинка — танцующие Крум и Гермиона. И если тогда это вызывало у Гарри лишь недоумение и лёгкое недовольство, то сейчас в груди заныло, словно кто-то саданул локтём прямо в солнечное сплетение.

— Тем хуже. Значит, придётся поторопиться к Хэллоуину и устроить незабываемую вечеринку в гриффиндорской гостиной.

— Слушай, ты хорошо прочитал, что там написано? Это только для совершеннолетних, так что вам их всё равно не продадут, — Рон, красный от натуги, бросил попытки закрыть чемодан руками и придавил крышку, усевшись на неё сверху. Замок, наконец-то, звонко защёлкнулся. — Фух. Вам придётся ещё обождать годик. Или вот что: попросите Перси — может, он вам и купит. В честь начала учебного года.

— Чтобы Перси — наш целомудренный скромняга Перси — купил что-нибудь подобное?! Дождёшься от него — он, скорее, накормит начальство ветрогонными ирисками, — возразил Джордж.

— Или наестся их сам, — подхватил Фред, делая страшные глаза. Дверь скрипнула, и Перси — как всегда, с важно-утомлённым выражением лица и кипой пергаментов под мышкой — вошёл в комнату. — Помяни чёртика — и рожки проклюнутся, — понизив голос, закончил Фред, и они с Джорджем, сделав самые невинные лица, выскользнули за дверь.

Перси проводил их подозрительным взглядом и внимательно осмотрел комнату, явно ища подвох. Потыкал пальцем свою кровать, отогнув одеяло, проверил, не насыпали ли братцы под простыню заводных муравьёв, осторожно присел на стул, словно ожидая, что в последний момент тот взбрыкнёт и выскочит из-под него. Не обнаружив ничего предосудительного, он недоумённо взглянул на Рона и Гарри, наблюдавших за его разведкой с едва сдерживаемыми улыбками. Вид у Перси был настолько комичным, что ребята фыркнули и последовали примеру близнецов, которые решили провести последний вечер каникул с пользой.


— Ну, как отметим начало учебного года? — вопросил Рон. — У меня есть предложение — Фред с Джорджем показали одно симпатичное местечко. Классное кафе, не на Диагон-аллее, но совсем рядом, так что, думаю, мы можем туда сбегать. Кстати, там есть не только сливочное пиво, но и тыквенная шипучка, и яблочный сидр, — Рон явно бывал там не раз, судя по тому, с каким вкусом он произносил названия.

— А почему бы нам не пойти к Флориану Фортескью? — лениво спросил Гарри, которому совершенно не хотелось тащиться в незнакомое место, где наверняка опять начнут шушукаться за спиной и тыкать в него пальцами.

— Да ну его, это мороженое... Пойдём, не пожалеешь, я тебе обещаю, — настаивал Рон. — В конце концов, если тебе так приспичило, мороженое там тоже есть — с ликёром, ромом, сливовым суфле и даже лягушачьей икрой — для желающих. Ну, пойдём же, тут совсем недалеко, минут десять не спеша, — для убедительности Рон подёргал Гарри за рукав.

...Гарри спускался по лестнице с тайной надеждой. В последний вечер перед школой она всегда приезжала в Дырявый котёл, чтобы с утра, не торопясь, прибыть на вокзал. А отправление перенесли аж на девять — неужели же она приедет прямо к поезду?

Он представил, что сейчас распахнётся дверь — ну, скажем, вот эта — и в коридор выйдет Гермиона... Дверь, действительно, отворилась, и оттуда выкатился гномоподобный толстячок с бородой до самых коленок. Оживлённо жестикулируя и что-то бормоча себе под нос, он дробно скатился с лестницы и мячиком запрыгал к полутёмному бару, откуда тёк неспешный вечерний гул и сизый дымок.

Гарри задумчиво плёлся за Роном, юношей провожали завистливые взгляды посетителей, топтавшихся у рассохшейся дубовой стойки, за которой метался взмокший Том. Накануне нового учебного года мест в гостиницах всегда не хватало, усталые и раздражённые приезжие осаждали хозяина, уговаривая разместить их "всего на одну ночку, хоть под лестницей, хоть в чулане".

Даже в преддверии вечера Диагон-аллея кипела и бурлила — запоздалые покупатели настойчиво ломились в закрывающиеся лавочки и магазинчики, школьники всех возрастов стайками торчали у витрин, в кафе, просто топтались на улице, повстречав старых друзей, — Рону и Гарри приходилось пробираться сквозь гудящую толпу, расчищая дорогу вежливыми просьбами, а когда те не помогали, то и локтями.


Впрочем, довольно быстро они свернули на другую, не такую многолюдную улицу, деревянный указатель на которой извещал, что они находятся в Радужном переулке. И уже в следующем квартале разноцветное сияние над черепичной крышей одного из домиков известило ребят, что они на месте.

"Радужная улитка" и правда была хороша. Волшебный молодёжный бар — Гарри ещё не приходилось видеть ничего подобного: разноцветные столики, над которыми колыхались радужные фонарики, переливающаяся всеми цветами радуги стойка с напитками за спиной симпатичной улыбающейся ведьмочки в розовой мантии с помпонами и то ли рожками, то ли усиками на голове. Они уселись за оранжевый столик у окна, и к ним тут же подлетел одетый во всё оранжевое официант. Рон, явно чувствуя себя здесь, как дома, сделал заказ и завертелся на стуле, шаря по залу глазами. Гарри заметил вокруг довольно много знакомых лиц — пару человек со своего курса, несколько групп старшеклассников, в том числе и шумную компанию семикурсников Гриффиндора (включая Фреда и Джорджа), которым даже пришлось сдвинуть несколько столов, чтобы уместиться. Но, в основном, посетители были постарше, хотя от этого не менее шумные и заводные. Несколько парочек, обнявшись и не обращая внимания ни на окружающих, ни на быструю и весёлую мелодию, которую играл оркестрик на возвышении, меланхолично покачивались в неком трансе, мало напоминающем танец. За соседним столиком громко целовались.

— Ох, — неожиданно выдохнул Рон, и Гарри, повернувшись к нему, совершенно не узнал друга: порозовев до кончиков ушей, тот призывно махал кому-то обеими руками — вот это да! — стоящей в дверях девушке, лицо которой было Гарри знакомо, — кажется, она тоже училась в Хогвартсе, только курсом или двумя младше. — Эшли! Эшли, иди к нам!

Следующие четверть часа Гарри провёл, потрясённо глядя на Рона, заливающегося соловьём и рассыпавшегося мелким бесом перед "Эшли Макферсон, четверокурсницей из Хаффлпаффа", как нараспев представилась она, протянув ему узкую ладошку с тщательно ухоженными ноготками.


Что-то не слишком похоже, чтобы она была прилежной ученицей,— некстати подумал Гарри, вспомнив руки профессора Спраут, землю от которых можно было бы отчистить только вместе с кожей.

Смеясь над шутками Рона и потряхивая головкой с коротко стриженными русыми волосами, Эшли довольно благосклонно принимала ухаживания: пригубила предложенный коктейль и с удовольствием съела мороженое, которое Рон едва не выхватил из рук официанта прямо перед носом у Гарри. Проводив своё мороженое тоскливым взглядом, Гарри заказал ещё одну порцию и самоустранился от беседы, размышляя о том, почему любовь делает всех нормальных людей кончеными идиотами. Вот и Рон сейчас похож на бойцовского петушка: с гордо выпяченной грудью и пламенеющей шевелюрой, разрумянившийся, громовым голосом несущий какую-то околесицу...

— Рон, прости, — внезапно Эшли поднялась, — пришли мои друзья, мы договаривались тут встретиться. Была рада тебя увидеть. Спасибо за угощение. Пока, Гарри, увидимся в школе, — и она направилась к двум юношам и девушке, зовущим её с другого конца зала. Причём Гарри заметил, что один из юношей окинул их с Роном весьма недовольным взглядом и тут же начал задавать Эшли вопросы, кивая головой в их сторону.

А Рон, прерванный на полуслове, медленно потухал. Наконец, сдувшись, как воздушный шарик, он подпёр голову обеими руками и выдохнул блаженным полушёпотом:

— Она просто чудо, правда? Как думаешь, я ей нравлюсь?

Гарри с состраданием посмотрел на друга: единственное, что он заметил в глазах Эшли, — это усталую вежливость. Напор и энтузиазм Рона явно не находил в ней отклика.

— Ну... не знаю, — покривил душой Гарри и, не удержавшись, добавил, — а я-то думал, что тебе нравилась Гермиона...

— У, это когда было, — отмахнулся Рон, не сводя глаз с дальнего столика. — Ой, она мне помахала! — он вскочил и замахал в ответ, опрокинув на себя остатки коктейля.

...В Дырявый котёл они возвращались в полном молчании. Уже смеркалось, и дежурные авроры заняли посты на улицах и перекрёстках. По лицу Рона бегали радостные отблески недавней встречи, он рассеянно улыбался и что-то бормотал себе под нос.


Звучно целовавшаяся парочка за соседним столиком выбила Гарри из колеи — эти дни он старался не думать о Гермионе (правда, если честно, регулярно видел её во снах), но теперь предвкушение скорой встречи буквально переполняло его. И даже казалось, что всё, случившиеся в Болгарии, просто привиделось в одном из ночных кошмаров, так что завтра, увидевшись на платформе, они, как ни в чём не бывало, обнимутся и, устроившись в купе, вместе отправятся в путь... И он сядет с ней рядом и возьмёт за руку... или, может, даже обнимет за плечи. И пусть Рон сколько угодно делает страшные глаза и многозначительно хмыкает. И вообще — нечего так смотреть!

— Что?!

Подняв глаза на оторопевшего Рона, Гарри понял, что, похоже, увлёкся и последнюю фразу произнёс вслух.

— Эй, приятель, — Рон чуть насмешливо подмигнул Гарри, — не знай я тебя лучше, я бы решил, что ты влюбился: как вернулся из Болгарии, всё время вздыхаешь, а физиономия у тебя такая кислая, словно ты только что получил письмо, в котором Снейп назначает тебе романтическое свидание. Ну, рассказывай, кто она?

Гарри поперхнулся.

— Ну же, ну, — лирически настроенный Рон нетерпеливо подтолкнул Гарри в бок локтём, — расскажи! Друг я тебе или не друг? — чуть обиженно добавил он, видя колебания приятеля.

Тот вздохнул. Он пока не знал, хочется ли ему о чём-либо рассказывать, но слова вдруг сами сорвались с губ.

— Ну... вообще-то, ты её знаешь. Это Гермиона, — Гарри замер, сам не веря, что смог это сказать, и в ужасе ожидая реакции Рона.

— Обалдеть! — Рон восторженно хлопнул Гарри по плечу. — Вот это круто! Ты долго думал, парень!.. Слушай, а как же Чу? Я считал, тебе она нравится, — ехидно заметил он.

— Ну, это когда было! — в тон Рону ответил Гарри. — Только знаешь — не надо меня расспрашивать, ладно? Всё равно — дело уже прошлое, — и Гарри тут же понял, что последняя фраза была явно лишней.

Он посмотрел на загоревшийся взгляд Рона, на его открывшийся от изумления рот, вздохнул и, ещё немного поколебавшись, поведал свою нелепую историю. Разумеется, опустив все подробности.


— Думаю, из них получится прекрасная парочка, — похоронным тоном закончил Гарри, мрачно пиная перед собой камешек.

— То есть ты хочешь сказать, что собственными руками готов отдать нашу Гермиону этой бровастой обезьяне? Этому разлапистому косноязычному переростку? Нашу Гермиону — самую умную, самую классную девчонку на свете — этому болгарскому медведю? — Рон сейчас явно находился в том вдохновенном состоянии, когда люди в одиночку кидаются на целую армию. И обращают её в паническое бегство. — Из-за того, что тебе что-то померещилось, из-за того, что ты что-то себе напридумывал, ты готов добровольно от неё отказаться? Да она любит тебя, я... я голову даю на отсечение, — на всю улицу вещал Рон, размахивая руками и едва не подпрыгивая на ходу от возбуждения. Люди от них так и шарахались и, остановившись, долго неодобрительно смотрели вслед двум паренькам, один из которых, уткнувшись взглядом в мостовую, мрачно вздыхал, а другой, раскрасневшись, нёс какую-то вдохновенную чушь. — Ну, хочешь — я сам с ней поговорю?

— О нет, только не это! — вскинулся Гарри. — Рон, поклянись, что ты этого не сделаешь. Я сам во всём разберусь, у тебя, по-моему, и так есть, чем заняться.

Плечи Рона тут же обмякли, на лице снова появилась блаженная полуулыбка, делавшая его, по мнению Гарри, похожим на человека с черепно-мозговой травмой. Кажется, именно так выглядел после финала Кубка мира ловец ирландцев Эйдан Линч.

— Да... Знаешь, я постоянно себя спрашиваю — куда я раньше смотрел? Ведь всё это время она ходила рядом, они с Джинни одногодки, а я её не видел. Где были мои глаза?..

Во-во,— мысленно согласился Гарри и вздохнул. —Она была рядом всё время...

Ложась спать, он взглянул на часы. Через десять часов они встретятся. А следующую ночь он проведёт уже в Хогвартсе. Дома.


***

Было очень странно почувствовать себя коллегой тех, кто ещё год назад считались (хотя и весьма условно) моими наставниками. Конечно, "коллегой" — это, пожалуй, сильно сказано, ведь я для них навсегда останусь мальчишкой — и неважно, сколько лет мне при этом будет, и каких высот магии я достигну. Впрочем, неудивительно: для Дамблдора почти все присутствующие на собрании в его кабинете, — бывшие ученики; он обращался к ним так, будто, даже став известными и уважаемыми в мире магии персонами, они всё равно остались детьми, не только заслуживающими безмерного доверия, но и требующими постоянного внимания и присмотра.


Единственным чужаком, кроме меня, был чуть припозднившийся итальянец с масляными глазками и настолько густой шевелюрой, что даже на груди у него, наверное, был пробор. Скользящей походкой он вплыл в кабинет Дамблдора и, отвесив церемонный поклон, начал извиняться в таких деликатнейших и утончённейших выражениях, пересыпанных латынью, что профессор Флитвик фыркнул, профессор Синистра часто задышала, а у профессора Макгонагалл (декана её факультета) губы сжались в тоненькую ниточку.

— Дорогие коллеги, позвольте мне представить вам нового преподавателя Защиты от Тёмных Искусств, — улыбнувшись в бороду, произнёс Дамблдор, когда итальянец закончил припадать в виноватых реверансах. — Профессор Карло Гатто, представитель блестящей итальянской Скуола Маджика откликнулся на наше приглашение, за что мы все ему несказанно благодарны.

Похоже, не все. Покосившись на сидящего рядом Снейпа, которого я знал лучше прочих, весь прошлый год проведя под его покровительством в слизеринском общежитии, я заметил, что на его худом лице заходили желваки.

— Мои дорогие новообретённые коллеги, я безмерно счастлив влиться в вашу дружную семью. Ex toto animo — как говорится,от всей души, — приложив руки к груди в жесте, символизирующем глубочайшее почтение и искренность, проникновенно заливался Гатто. — Об уровне знаний ваших учеников и мастерстве профессоров, — он сделал общий поклон, — в магическом мире ходят легенды, надеюсь, что я со своими скромными познаниями смогу удовлетворить вашим высочайшим требованиям — dum spiro, spero — перефразируя классиков, могу сказать, чтодышу только этой надеждой.

Профессор Спраут смущённо покраснела, видимо, приняв эти излияния за чистую монету. Но лично я был наслышан и о Скуоле Маджика, с её специальным курсом риторики, и о, собственно, Гатто, не задерживавшемся нигде дольше трёх — четырёх семестров. Да, студентов ждал непростой год. Пожалуй, моё присутствие рядом с ней будет более чем кстати...


Изящно склонив кучерявую голову, итальянец закончил патетическую речь и прошёл к свободному месту. От меня не укрылось, что оказавшаяся рядом с ним мадам Помфри инстинктивно отодвинулась, когда он качнулся к ней и что-то негромко произнёс, а Снейп, оказавшийся с другой стороны, фыркнул.

Снова поднялся Дамблдор.

— Гм... Кроме того, я безмерно рад приветствовать в наших рядах ещё одного достойного представителя иностранной магической школы. Мы решили ввести в нашу программу факультатив по коммуникации магического сообщества и волшебной дипломатии — время сейчас тревожное, будет лучше, если наши дети с младых ногтей научатся находить общий язык и общие интересы с иностранными магами. Думаю, что со мной согласятся все присутствующие: Хогвартсу, действительно, повезло, что свою кандидатуру предложил Виктор Крум, известный не только своими спортивными достижениями, но и активной работой в качестве представителя Молодёжного Магического Совета. А наши школьные спортсмены, я полагаю, не поверят собственному счастью...

Я неловко раскланялся под взглядами моих хогвартсовских коллег — от восторженного — мадам Хуч, аплодировавшей мне так, словно она видела меня впервые, и мы не проговорили с ней весь вчерашний день о перспективах развития школьного и международного квиддича, до строгого — профессора Макгонагалл, в глазах которой мелькнуло что-то вроде... нет, мне, определённо, померещилось: конечно же, никакого сострадания в них не было. Уже садясь на место, я вдруг почувствовал, как меня обдало волной такой горячей ненависти, что в груди ёкнуло сердце. Я с недоумением опустил глаза — странно: в мою сторону никто не смотрел. Рядом со мной, там, откуда плеснула острая неприязнь, профессора Снейп и Гатто обменивались дежурными фразами.

— И, как всегда, несколько слов перед началом учебного года, — продолжил Дамблдор. — Я был вынужден согласиться на исполнение обязанностей Министра Магии в связи с известными трагическими событиями. И вполне вероятно, что периодически буду покидать стены Хогвартса, а потому вынужден побеспокоиться о главе школы на время моего отсутствия, — по кабинету пробежал шепоток, профессора заметно оживились. Даже портреты проснулись и наблюдали за происходящим с интересом. Какая-то дородная ведьма выскочила из своей золочёной рамы и, перебежав к соседу, худому колдуну с длинным носом, храпящему во сне, как средних размеров тролль, возмущённо растолкала его и призвала к тишине.


Дамблдор поднялся из-за стола и подошёл к насесту, на котором дремал феникс. Похоже, птица уже миновала период расцвета — перья начали тускнеть, глаза подёрнулись белёсой плёнкой. Дамблдор погладил его по голове и вздохнул, потом, повернувшись ко всем нам, задумчиво обвёл глазами затаившее дыхание почтенное собрание. Я исподтишка покосился: Макгонагалл была, как всегда, непроницаема и сосредоточена, гномоподобный Флитвик с явным интересом крутил головой, видимо, что-то вычисляя, профессор Синистра обменивалась многозначительными взглядами с похожей на насекомое ведьмой, увешанной кольцами и амулетами, как рождественская ёлка — бусами. Снейп рядом со мной напряжённо похрустывал пальцами, а Гатто наблюдал за происходящим так же, как, наверное, наблюдал бы за скачками гиппогрифов — с напряжённым азартом. Единственная, кто не проявлял видимого интереса к происходящему, была мадам Помфри — медсестра, с которой мне неоднократно приходилось сталкиваться в прошлом году. Встретившись со мной взглядом, она мягко улыбнулась и снова повернулась к директору. Кашлянув, тот обвёл нас глазами, странно светящимися в полумраке — словно, они сами излучали живое голубое сияние, и продолжил:

— Итак, на время моего отсутствия руководство школой будет передаваться в руки Школьного совета, возглавляемого деканами наших факультетов, — все вздохнули, по кабинету пробежал негромкий шепоток. Несколько портретов одобрительно зааплодировали. — В случае возникновения спорных вопросов право окончательного решения оставляю за собой.

— Эт' правильно, эт' верно, — раздался громоподобный шёпот за моей спиной, за которым последовал грохот и виноватое покашливание — если можно так назвать звук, по громкости вполне способный соперничать с грохотом извергающегося вулкана. Ну, конечно, а я-то думал, почему это в кабинете слишком тесно. То, что в полумраке я принял за бесформенную гору тряпья и шерсти, оказалось задремавшим в тепле лесничим Хагридом. Видимо, стул под ним не был рассчитан на подобный вес.


— И напоследок хотелось бы упомянуть некоторые школьные правила, дабы освежить их в памяти присутствующих, а так же ввести в курс дела новых преподавателей, — взмахом руки Дамблдор вернул стул в нормальное состояние и Хагрид, стараясь не дышать, опустился на него, продолжая виновато покашливать, хотя уже не так громко. — Список запретных для посещения коридоров находится у нашего многоуважаемого Аргуса Филча, — мрачный, одетый в серое человек с маниакальным взглядом и кошкой на коленях, кивнул. — Деканы факультетов должны поставить в известность своих студентов и старост. Вопрос о посещении Хогсмида студентами третьего курса пока остаётся открытым, всё зависит от того, сумеем ли мы обеспечить должную охрану. Старшекурсникам это будет дозволено при наличии специального разрешения от декана факультета. Вопрос о Поттере будет решаться в индивидуальном порядке, — профессор Макгонагалл едва заметно кивнула головой, а Снейп, как мне показалось, желчно усмехнулся. — Далее. В связи с напряжённостью обстановки и усиленными мерами безопасности все входы и выходы из Хогвартса будут блокированы. Абсолютно все, — повторил Дамблдор, встретив пристальный взгляд Снейпа. — Даже для учителей. Снятие защиты возможно только по моему распоряжению или распоряжению глав Школьного совета. И последнее. Напоминаю, что любые отношения между педагогами и студентами, выходящие за рамки учебных и спортивных вопросов, не приветствуются.

У меня было такое ощущение, будто мне прилюдно дали пощёчину. Внутри всё обожгло, я почувствовал, что заливаюсь краской, и возблагодарил Мерлина, что смугл от природы. Да и в том углу, где я устроился, было достаточно темно. Хотя Дамблдор смотрел в окно, за которым сгустились сумерки и зажглись не только первые, но уже и вторые звёзды, у меня было ощущение, будто он смотрит мне прямо в глаза.

— Засим желаю всем доброй ночи. И ещё раз поздравляю с началом нового учебного года.

Зашумели отодвигаемые стулья; шурша мантиями и переговариваясь, преподаватели заторопились к дверям. Я мог бы поклясться, что они бросали на меня насмешливые взгляды. Мадам Пинс, крючконосая хранительница библиотеки, хмыкнула, проходя мимо. Кто-то коснулся моего плеча: подняв глаза, я увидел дружелюбно склонившегося надо мной Карло Гатто.


— Мы, кажется, товарищи по несчастью? Оба новички? И, если не ошибаюсь, соседи по кабинетам и комнатам? Рад знакомству, безмерно рад — fortissimus militam, какая честь, какая честь — всемирно известная персона... Хотел бы я знать, что привлекло в это местохрабрейшего из воинов, — он многозначительно заулыбался. Мне не понравилась эта улыбка. — Обойдёмся без церемоний или же вам необходимо официальное представление?

— Ну, что вы, профессор, — я постарался придать лицу как можно более доброжелательное выражение и поднялся с места, последовав за всеми к выходу, — какие церемонии...

— А глав факультетов попрошу остаться, — услышал я, уже стоя в дверях. — И, Хагрид, будь так любезен, пригласи ко мне привидений.

Мы с Гатто спустились последними. Гаргулья бесшумно закрылась, оставив нас в опустевшем коридоре, наполненном сумраком, не рассеивающимся даже от пламени факелов. Наши гигантские тени танцевали на стенах, когда мы начали свой бесконечный путь в преподавательское крыло.

— Вы не находите, что последние слова нашего миляги-директора были весьма оскорбительными? На что это он намекал, имея в виду неформальные отношения между студентами и преподавателями — уж не на то ли, чем были переполнены туземные газеты? Как говорится, patere tua consilia non sentis —разве ты не чувствуешь, что твои замыслы раскрыты? Вашу пассию зовут, если не ошибаюсь, мисс... э... Крайжер?

— Грейнджер, — машинально поправил я — сама мысль об искажении чего-либо в её облике или имени казалась мне кощунственной. Но, взглянув на довольно залоснившееся улыбкой лицо, я тут же мысленно обложил проклятьями и его, и себя.

— О, как я понимаю ваше стремление сюда: за этими юными девочками нужен глаз да глаз — сердце красавиц, как говорится, склонно... — он рассыпался звонким и круглым, как и он сам, смешком. — Немудрено, что вы негодуете — запреты могут сильно осложнить...

— Простите, профессор... — остановил его я, чувствуя, что рука непроизвольно дёрнулась к заткнутой за пояс палочке.


— Ах, оставим эти церемонии — просто Карло.

— Карло, простите, я не люблю обсуждать мою личную жизнь. Особенно в таком тоне. И в таких выражениях, — у меня было желание задушить его голыми руками. Или превратить во что-то отвратительное. Хотя вряд ли можно придумать что-то более отвратительное, чем он сам.

— О, я вас понимаю, понимаю, — закивал он головой. — Нарушил допустимые границы, разбередил свежую рану... Приношу свои глубочайшие извинения за бестактность, рву на себе волосы... — он, наконец-то, умолк.

Мы шли по коридорам, лестницы бесшумно двигались, неся нас в преподавательское крыло. Похоже, молчание его тяготило: он постоянно что-то бормотал себе под нос, то по-итальянски, то на латыни, насвистывал, приятным тенорком напевал какие-то песенки.

— Вы не находите, что мы с вами угодили в редкостную дыру? — наконец, повернулся он ко мне. — Кромешная темень, холодища, кругом один камень... не могу представить, как перенесу местную зиму, ежели уже сейчас мёрзну в своей комнате. Которая, между нами говоря, больше напоминает келью отшельника, отказавшегося от мирских удовольствий или же тюремную камеру для убийц, нежели обитель мыслящего человека — воистину, hodie caesar, cras nihil...Сегодня Цезарь, завтра ничто. И эти, с позволения сказать, коллеги во главе с эксцентричным, мягко говоря, стариком...

— Так почему же вы приняли приглашение? — поинтересовался я, подозревая, что тут не обошлось без одной из тех историй, которые шёпотом рассказывают друг другу, как преподаватели, так и студенты. — Насколько я помню, последние два года вы преподавали Тёмные Заклинания в Шармбатоне. В прошлом году мне довелось провести год со студентами этой школы...

— Ах, это такая банальная история, — перебил меня Гатто и, поморщившись, словно у него заболел зуб, растерянно развёл руками. — Увы, vitia erunt, donec homines.Пороки будут до тех пор, пока будут люди, и зависть, между нами, — один из худших... Ну-с, вот мы и добрались. Кошмар. Неужели мне придётся проделывать это безумное путешествие каждый день?.. О, Мерлин... Не заглянете ли, по-соседски, так сказать, — я захватил с собой бутылочку совершенно изумительного французского вина...


Пить вино в подобной компании — что может быть хуже? Разве что каждый день лицезреть Поттера.

— Извините, вынужден соблюдать спортивный режим. Скоро начинаются отборочные матчи на европейский кубок...

— Ах, да-да, я понимаю и всемерно поддерживаю. Правильно: ни к чемудобровольно впадать в безумие: еbrietas est voluntaria insania...

Кажется, он хотел ещё что-то сказать, но, не дослушав, я кивнул на прощание и прошёл к себе, оставив его стоять с открытым ртом и "незамеченной" протянутой рукой.


Глава восемнадцатая. В которой гриффиндорцы играют в азартные игры, слизеринцы "развлекаются", а Гермиона неоднократно испытывает потрясение




Гермиона забилась в самое дальнее купе и, уронив книгу на колени, невидяще уставилась в окно. Ужасно хотелось спать — ей пришлось подняться с кровати ни свет, ни заря — и, как назло, именно в то утро, когда, в кои-то веки, удалось спокойно заснуть. А она ещё решила прийти заранее, чтобыни с кемне встречаться... Прильнув щекой к прохладному стеклу, девушка рассеянно блуждала взглядом по перрону, мокрому от сеявшего с ночи дождика. Около урны сидела унылая облезлая кошка. Косолапсус, вальяжно растянувшись на сиденье рядом, мурлыкал и в такт её машинальным поглаживаниям подёргивал кончиком хвоста. Окна последнего вагона выходили на самый конец платформы девять и три четверти — здесь не было ни толчеи, ни беготни, ни суетящихся школьников. Только морщинистая от ветра лужа и глянцево поблескивающие деревья вдалеке.

Хлопнула дверь вагона, послышались негромкие голоса и приближающиеся шаги. Щёлкнул замок соседнего купе. Потихоньку школьники заполняли весь поезд, добравшись и до самого последнего вагона, но Гермиона по-прежнему сидела одна, поминутно вздрагивая и напряжённо вслушиваясь, пытаясь различить знакомый ритм шагов и негромкий, чуть хрипловатый тенорок.


Опустив глаза к часикам, она увидела, что секундная стрелка завершает последний круг. И вот — всё, девять часов. Поезд шумно содрогнулся, и перрон медленно-медленно двинулся назад. Лужа и кошка ушли в небытие, сменившись машущими кому-то родственниками... мимо плавно проплыли лица мистера и миссис Уизли... у Гермионы кувыркнулось сердце, и она инстинктивно отклонилась, спрятавшись за занавеской. Она сама не могла понять, почему так поступила.

Колёса стучали всё быстрее и неразборчивее, платформа девять и три четверти, набирая скорость, проскользила мимо окна и осталась позади. Теперь — долгие часы дороги, Хогвартс распахнёт перед ними свои двери, лишь когда день сменится вечером. Серый, словно полинявший от дождя, пейзаж за окном нагонял уныние, что было совершенно излишне, учитывая непреходящую тоску, в которой пребывала Гермиона последнюю пару недель. Вздохнув, она вернулась к книге, лежавшей на коленях и перелистнула страницу.

Если и существовало у Гермионы Грейнджер, пятикурсницы и старосты Гриффиндора, какое-либо лекарство от душевных терзаний, то это была учёба. Почти половину учебников пятого курса она уже тщательно изучила — сосредотачиваясь на особенностях церемониальной магии средних веков и сравнительном анализе каббалистической и классической нумерологии, ей на какое-то время благополучно удавалось забыть об остальном, включая, к глубокому беспокойству миссис Грейнджер, и еду. Иногда матери приходилось трижды подогревать обед, пока Гермиона добиралась до столовой из своей комнаты, где, не разгибаясь, вгрызалась в гранит колдовской науки и заваливала кровать свитками.

Как-то ночью, шлёпая босиком к холодильнику за апельсиновым соком, она услышала разговор, доносившийся из-за приоткрытой двери родительской спальни. Сначала, смутившись, Гермиона хотела было поскорее пройти мимо, но знакомые имена заставили её затаить дыхание и замереть с поднятой ногой.

-...твоя идея. Я ведь говорила, что добром эта поездка не кончится. Я потом писала Крумам, пыталась выяснить, что же у них там произошло, — судя по всему, мать сидела у зеркала, занимаясь вечерним туалетом. Она всегда была очень внимательна к своей внешности.


Послышалось шуршание газеты и вопросительное бурчание отца — как ни напрягала Гермиона слух, слов ей уловить не удалось.

— Конечно, меня заверили, что всё было в порядке — не более чем обычная подростковая ссора. Но лично мне, — что-то звякнуло, видимо, мать с силой опустила на туалетный столик баночку с кремом, — категорически не нравятся подростковые ссоры, в которых участвует моя дочь и двое мальчиков. Особенно, если одного из них мальчиком можно считать весьма условно — этому Виктору Круму уже двадцатый год.

Гермиона почувствовала, как её разрывают два мучительных желания: немедленно сбежать и остаться и дослушать до конца.

— И мне не нравится, — опять что-то звякнуло, похоже, миссис Грейнджер не на шутку разошлась, — что после возвращения Гермиона тает на глазах, не выходит из своей комнаты, целыми днями и ночами корпит над учебниками.

— Да-да, — откликнулся отец. — Помимо всего прочего, она может испортить глаза.

— Господи, какие глаза?! О чём ты говоришь?! Милый, пойми — наша девочка уже выросла, и, боюсь, проблемы, которые могут нас ожидать в ближайшем будущем, куда серьёзнее, чем кариес и близорукость! — Гермиона закрыла глаза и больно прикусила губу. Ей было и обидно, и смешно. — И потом, у них что-то разладилось с Гарри — Гермиона старательно избегает всякого упоминания о нём, а на мой вопрос, помирились ли они после возвращения, едва не разрыдалась. А этот мальчик мне очень нравится, и, по-моему, ей самой тоже — ведь она всё лето постоянно о нём вспоминала. Ума не приложу, что могло произойти. Ах, говорила же я тебе — не к добру эта поездка: что, вообще, может понадобиться вполне взрослому мужчине от пятнадцатилетней школьницы, если он не слабоумный и не извращенец?

Гермиона покраснела. Ответ напрашивался сам собой.

— Дорогая, по-моему, ты всё преувеличиваешь...

— Нет, дорогой, по-моему, это ты всё преуменьшаешь... Кстати, Молли написала мне несколько писем — конечно, сейчас трудно полагаться на её слова, но ей показалось, что Гарри определённо... — раздался скрип отодвигаемого стула — мать встала и Гермиона, боясь разоблачения, осторожно попятилась и вернулась к себе, позабыв, куда, собственно, направлялась.


В ту ночь она никак не могла заснуть: от всколыхнувшейся обиды и боли хотелось то ли плакать, то ли кричать. А тут ещё родители, оказывается, совершенно беззастенчиво лезли в её жизнь и наводили справки у окружающих. Фу, как противно.

Проворочавшись до рассвета без сна, она за день переписала эссе по Истории магии, удлинив его на три фута, а также рассчитала свой гороскоп на первые шесть недель учебного года. Судя по нему, ничего хорошего её не ждало.

Оставшиеся до конца каникул дни слились у Гермионы в сплошной поток свитков, учебников, бесконечный процесс очинки перьев и откупоривания очередных пузырьков с чернилами. Мистер и миссис Грейнджер мрачнели, неоднократно пытались завести с ней разговор, однако все отвлечённые темы рано или поздно сводились к вопросам о Гарри и Круме и неопределённым ссылкам на половое созревание и сексуальные взаимоотношения. Гермиону изрядно повеселило, что сами родители при этом мучительно краснели, несмотря на медицинское образование и весьма передовые, по мнению друзей и соседей, взгляды. Словом, уезжала из дома Гермиона со смутным облегчением, хотя прекрасно понимала, что испытания ещё впереди.

И они начались, едва девушка, попрощавшись с родителями, шагнула сквозь барьер: все попытки думать о чём-то приятном — например, предвкушать вручение значка старосты или составлять список обязанностей, которые в связи с этим ей необходимо будет выполнять, — оказались безуспешными; мысли, рано или поздно, акцентировались не на том, ЧТО ей придётся делать, а на том, что ей придётся всё делать ОДНОЙ.

Естественно, о том, чтобы просто подойти и заговорить с Гарри, помириться и выяснить отношения, не шло и речи. Гермиона не могла простить ни оскорбительных поступков, ни брошенных ей прямо в лицо обидных слов.

Уютно устроившаяся на коленях толстенная книга "Тёмные заклинания и Проклятья. Теория" как нельзя больше подходила к мрачным мыслям. Вздохнув, Гермиона перешла к следующему параграфу: "Проклятие может наслать любой человек, просто выразив желание, чтобы такому-то был нанесён такой-то ущерб. Однако эффективность проклятия зависит от состояния и положения проклинающего. Считается, что проклятия обладают большей силой — и поэтому более опасны — когда их насылают люди авторитетные. Проклятия, произносимые на смертном одре, обладают максимальной силой, поскольку вся жизненная энергия проклинающего уходит с этим проклятием".


Вяло усмехнувшись, Гермиона прикрыла глаза. Вагон ритмично покачивался, стук колёс усыплял — в схватке со сном она, определённо, проигрывала. Отложив книгу на сиденье рядом, девушка привалилась к оконной раме и тут же почувствовала, что веки налились свинцом, и глаза категорически не желают открываться. Вздохнув, Гермиона устроилась поудобнее. Косолапсус перелез на освободившиеся колени и замурлыкал вдвое громче, блаженно жмурясь и перебирая лапами.


***


— Три — три! — брови Джорджа были покрыты сажей, кончик носа Гарри закоптился, щёки Фреда и Рона украшали идентичные чёрные разводы. — Ну, решающую, — и он начал раздавать карты. Они играли пара на пару в подрывного дурака: Джордж с Роном против Фреда с Гарри. Джинни сосредоточенно болела и пыталась подсказывать, за что уже один раз получила щелчок по засунутому в чужие карты носу.

Она была не единственным зрителем: за взрывоопасным поединком одним глазом следил Ли Джордан, периодически отрываясь от "Квиддич-экспресса", свежий номер которого захватил в дорогу. Время от времени он цитировал наиболее интересные комментарии к недавним матчам и, глотая слюнки, зачитывал рекламу фирм-производителей мётел и спортивной амуниции.

Кстати, Гарри, — перевернув последнюю страницу, Ли развернулся к Гарри, который размышлял над очередным ходом, уткнувшись в свои карты, и не замечал знаков, усиленно подаваемых ему Фредом, — что-то я не видел сегодня твоей подружки. Куда запропастилась Гермиона? На перроне её не было.

— Понятия не имею, — буркнул Гарри и сделал ход, от которого Фред беззвучно застонал и покрутил пальцем у виска. — И она мне не подружка — с чего ты взял?

Рон усмехнулся и дёрнул бровью, что не осталось незамеченным.

— Да ну? — жизнерадостно протянул Джордан, расправляя затёкшие ноги и устраиваясь поудобнее, с видом, недвусмысленно демонстрировавшим, что менять тему он не собирается. — Признаться, тогда, на вокзале мне так не показалось — вы смотрелись, как заправская парочка, отправляющаяся в романтическое путешествие. Что — медовый месяц не удался? Молодая оказалась строптивой и сварливой?


— Оставь его, Ли, — с притворной укоризной остановил друга Джордж, которого неудачный ход Гарри спас от неминуемого проигрыша. — Не видишь, у человека разбито сердце? Не береди старые раны, будь великодушнее.

Все, кроме Джинни, для которой выражение "бередить старые раны" имело свой, тайный смысл, засмеялись. Гарри сделал над собой усилие и сумел выдавить кривую улыбку. Больше всего ему хотелось, чтобы его оставили в покое. Кроме того, он, и правда, волновался, потому что, как ни крутил головой, так и не увидел Гермиону на вокзале. Рон, вызвавшийся, как настоящий друг, пойти и посмотреть, где она может быть (хотя на его прямой вопрос Гарри лишь пожал плечами и с напускным равнодушием сказал "а мне-то что, делай, что хочешь"), у соседнего вагона встретил свою Эшли, после чего забыл обо всём на свете и вернулся только к отправлению поезда с блаженной улыбкой от уха до уха.

— Нечестная игра, вы применяете психологические методы воздействия на противника! — с напускным возмущением сдвинул брови Фред, в этот момент карты в его руках снова взорвались, и он замер с раскрытым ртом и закопчённым, как у трубочиста, лицом. С волос Гарри тоже посыпалась сажа.

— Ну, что — теперь пару партий в шахматы? — приглашающе громыхнул коробкой Рон, но его никто не поддержал — думать больше не хотелось ни о чём, кроме как о еде: уже перевалило за полдень, и вот-вот должна была появиться буфетчица со своей тележкой. Поднявшись, Гарри отправился умываться, Рон последовал за ним.

Вагон плавно покачивало, по стеклу медленно сползали капельки дождя. Держась за поручни, юноши шли мимо закрытых дверей, из-за которых доносились голоса. Дверь одного из купе оказалась открытой нараспашку: на плюшевом сиденье вальяжно раскинулся Драко Малфой, напротив него теснились Гойл и двое незнакомых ребятишек лет одиннадцати — видимо, будущие первокурсники. Все трое внимали Малфою с одинаково благоговейным выражением на лицах:

— Слизерин — лучший факультет, мы не занимаемся всякой сельскохозяйственной ерундой и не корпим, как проклятые, над учебниками. Это удел тупоголовых хаффлпаффцев и зубрил из Равенкло. И мы не вопим, размахивая палочкой, как оголтелые гриффиндорские ублюдки. Нет — мы постигаем тонкую науку колдовства и манипулирования людьми при помощи зелий. Мы разливаем по флаконам славу, варим известность, запираем под замок смерть...


-...что не мешает вам оставаться придурками и неудачниками, верно, Малфой? — не удержавшись, перебил Рон.

Глаза Малфоя полыхнули яростью, но он посчитал, что ввязываться в драку на глазах первокурсников было бы проявлением слабости, а потому, остановив жестом встрепенувшегося было Гойла, презрительно ткнул пальцем в гриффиндорцев:

— Вот как раз — яркий пример студентов Гриффиндора: рыжий оборванец из многодетной семьи и несчастный сирота. Понимаете ли, в каждой школе есть свой социальный факультет — для разного маргинального сброда. Да, кстати, — Драко повернулся к онемевшим от негодования Рону и Гарри, — что-то я не видел вашей магглорождённой подружки. Или она, наконец-то, поняла, где ей самое место и решила больше не совать нос в приличные заведения?

Рон побагровел от ярости, у Гарри в глазах потемнело, он сам не заметил, как выхватил палочку и наставил её на ухмыляющегося во весь рот Малфоя, который не поменял позы и по-прежнему сидел, вальяжно откинувшись на спинку и закинув ноги в до блеска отполированных ботинках на стол.

— Обратите внимание, дети, нападать на безоружных — это тоже в их правилах. А ведь я всего лишь перечислил очевидные факты, — сообщил слизеринец таким тоном, будто он отвечал на экзамене по Уходу за Магическими Существами: «А если его стукнуть, он станет фиолетовым. В крапинку».

Рон заскрипел зубами и опустил уже занесённую руку. Гарри не двинулся, чувствуя, что внутри всё бурлит от гнева. В голову назойливо лезли строки из книги по повышению квалификации авроров. Внезапно дверь вагона отворилась и, грохоча коваными ботинками, к купе подбежал Кребб.

— Я нашёл — в конце поезда, — задыхаясь, сообщил он и, отпихнув Рона с Гарри, уселся на краешек сиденья напротив Драко.

— Спасибо, Винс, — поблагодарил его слизеринец царственным кивком головы. — Думаю, теперь у нас будет, чем заняться в дороге, — глаза его недобро блеснули и, взмахнув палочкой, он захлопнул дверь перед носом потерявших дар речи Рона и Гарри.


— Я его сейчас убью, — выдохнул Рон. Гарри молчал, скрипя зубами и с трудом удерживая себя от того, чтобы распахнуть дверь и наслать на Малфоя проклятье помощнее — Раздувающее или Задоголовое.

— Погоди, — тем не менее, он нашёл в себе силы остановиться и унять разыгравшееся воображение. — Тогда мы только продемонстрируем, что всё, что нёс тут этот гад, — правда.

Рон застонал и, яростно стукнув кулаком по стене, вслед за Гарри пошёл в тамбур. Пинком распахнув дверь в туалет, Гарри склонился над раковиной и с остервенением начал смывать копоть с лица.

— Интересно, чем они собрались заняться? — отплёвываясь, произнёс он.

— Понятия не имею, но — мантикрабов им в штаны — уверен, что ничем хорошим, — мрачно откликнулся Рон, растирая лицо полотенцем с таким усердием, словно хотел оттереть все веснушки. — Ничего, в школе мы с ним посчитаемся. И за это тоже.


***


Гермиону разбудил тихий щелчок двери. Ещё не открыв глаза, она прислушалась к звонкому постукиванию колёс, почувствовала потряхивание вагона... В купе кто-то вошёл. Прикрыв ладошкой рот, девушка сладко зевнула и открыла глаза. Да так и замерла: напротив неё с кривой усмешкой на лице и со скрещёнными на груди руками восседал Драко Малфой, а в дверях, блокируя все пути к отступлению, стояли ещё более расширившиеся за лето (правда, Гермионе пришло в голову другое слово — "распухшие") Крэбб и Гойл. Её сердце ухнуло в пятки.

— Крэбб, Гойл! — Драко перевёл взгляд на своих телохранителей. — В нашем купе слишком шумно от глупой мелюзги, а мне не хочется, чтобы меня сейчас беспокоили. Летом было столько дел, столько переживаний...

— ...приятных, — басовито хохотнул Крэбб.

На губах Драко вспыхнула и тут же погасла лёгкая одобрительная усмешка.

— Хорошо, что вы нашли пустое купе, здесь можно хотя бы немного отдохнуть перед началом учебного года, — Драко потянулся и закинул ноги на сиденье Гермионы, та едва успела подобрать свою мантию. Косолапсус на её коленях прижал уши и, ощерившись, заурчал. — Только вы не находите, что здесь как-то странно пахнет? Какой-то... грязью? Гойл, открой окно!


Гойл протопал в купе и, перешагнув через вытянутые поперёк ноги Драко, наступил Гермионе на ногу. Она вскрикнула, от боли слёзы брызнули из глаз.

— Малфой, ты просто редкостный хам! — прошипела она сквозь зубы, вскакивая.

— Ах, вот оно что... — слизеринец медленно поднялся, и Гермиона обнаружила, что для того, чтобы яростно смотреть ему в глаза, ей приходится задирать голову. — Вы только взгляните — вот же он, источник грязи! Парни, вышвырните её и не забудьте протереть сиденье — как бы не подцепить какую-нибудь дрянь, упаси меня Мерлин.

Гермиона потянулась к своей палочке, но остановилась, увидев насмешливый взгляд Малфоя:

— Ну же, смелей-смелей! Магглорождённая староста Гриффиндора затеяла драку ещё в поезде! Это будет большим разочарованием для Дамблдора — в кои-то веки магглокровка стала старостой — и сразу же такой конфуз...

— Пятьдесят... нет — сто очков со Слизерина, — дрожащим голосом произнесла Гермиона, но её перекрыл громовой хохот:

— Ах, какая досада: семестр ещё не начался, так что... — Малфой насмешливо развёл руками. И тут же, словно потеряв к ней интерес, уставился в окно, снова удобно устроившись на сиденье.

Гермиона застыла, растерявшись от ярости, негодования и страха.

— Что, она ещё здесь? — Малфой неожиданно оторвался от созерцания заоконного пейзажа. — Вышвырните её вон вместе со всем барахлом.

Не успела Гермиона и глазом моргнуть, как уже сидела поверх сваленных в проходе вещей. Последним из купе вылетел воинственно завывающий Косолапсус. Судя по чертыханью Кребба, его окровавленным рукам и лицу, кот им просто так не дался. Дверь захлопнулась, и из-за неё донёсся издевательский смех.

Кусая губы и размазывая по лицу горячие от гнева слёзы, Гермиона начала машинально складывать вывороченные вещи обратно в чемодан. У неё было ощущение, будто её изваляли в грязи — с ног до головы. Пальцы не слушались, перед глазами всё плыло — но вдруг она услышала чьи-то шаги и увидела две пары рук, пришедших ей на помощь.



***


Когда поезд добрался до Хогсмида, начало смеркаться.

Пейзаж за окном, наконец-то, остановился, и, всё ещё немного покачиваясь после долгой дороги, студенты потянулись из вагонов на перрон, где первокурсников поджидал Хагрид. Дождь прекратился, было тепло, как летом, от земли шёл пар и густой запах прелой травы и цветов. Распрощавшись с Трэйси и Кевином, которых принял под своё начальство Хагрид, Гермиона осторожно перебралась через лужи к ближайшему безлошадному экипажу. За несколько часов, проведённых вместе с новичками, которые помогли ей собрать вещи и пригласили в своё купе, она вполне пришла в себя и сумела собраться — в конце концов, староста факультета не может быть раскисшей сопливой нюней, правильно?

От Малфоя Гермиона решила держаться подальше.

Ничего-ничего, — утешала она себя, — вот начнётся семестр — тогда-то можно будет постоять за себя совершенно законным способом.

В Хогвартс все вступили аккурат к ужину — об этом свидетельствовало как дружное бурчание в пустых желудках, так и аппетитные запахи, витающие в коридорах. Хотя, возможно, Гермионе уже просто мерещилось: она вспомнила, что первый и последний раз сегодня ела рано-рано утром, ещё дома; после всех переживаний в поезде ей кусок в горло не лез, хотя Трейси настойчиво пыталась поделиться с ней волшебными сладостями.

Поток студентов в чёрных форменных мантиях, гудя, как растревоженный пчелиный рой, влился в Большой Зал и разделился на четыре ручейка. С трудом протиснувшись сквозь тесную компанию хаффлпаффцев, так и норовивших увлечь её за свой стол, Гермиона прошла к столу Гриффиндора и села на место старосты — у самого подножия возвышения, на котором восседали преподаватели. Профессора были почти все в сборе — пустовало всего четыре стула. Вот из-под стола вынырнул профессор Флитвик и взгромоздился на гору подушек. Ещё одно место принадлежало Хагриду, в этот момент переправлявшему через озеро первоклашек. Чьи же ещё два?


Гермиона вздрогнула: оказывается, задумавшись, она уставилась прямо на Дамблдора, и директор, встретившись с ней взглядом, чуть заметно подмигнул. Улыбнувшись в ответ, она повернулась — и сердце замерло. Где-то посередине ряда тёмных и русых голов гриффиндорцев яркими маячками сияли рыжие шевелюры представителей семейства Уизли. А вот и Гарри... Гермиона почувствовала, как засосало под ложечкой. Она знала, что должна немедленно отвернуться, но ничего не могла с собой поделать: он сидел к ней спиной, о чём-то разговаривая с Дином Томасом, а ей безумно хотелось увидеть его лицо. Только сейчас она ощутила, как соскучилась. Оказывается, именно этого мига она и ждала...

Словно почувствовав её взгляд, Гарри начал медленно поворачиваться.

Опусти глаза! Ну же! Быстро!— приказала себе Гермиона, но безрезультатно: она заворожено следила, как Гарри здоровается с однокурсниками — кому-то машет, кому-то улыбается. Вот он уже в профиль. И вот... В тот миг, когда их взгляды скрестились, Гермиону словно ошпарили кипятком, вздрогнув и покраснев, она резко отвернулась, уставившись на Снейпа. Бледно-жёлтое лицо профессора тут же дёрнулось, будто он страдал от зубной боли. Впрочем, Гермиона ощутила примерно то же самое. В конце концов, она опустила глаза в свою пустую тарелку и просидела так до самого начала распределения.

Шляпа заняла своё место на табурете, распахнулись двери, и между столами, изумлённо вертя головами, вслед за торжественно вышагивающим Хагридом затопали первокурсники. Гермиона, развернувшись, разглядывала восхищённые и испуганные лица. В толпе она нашла вздёрнутый носик Трейси — та, открыв рот, изучала великолепное убранство Большого зала. Сама Гермиона уже настолько привыкла и к факелам в вычурных золотых скобах, и к тысячам плавающих прямо в воздухе свечей, и к великолепным стягам с гербами факультетов, на которых вздымался лев, расправлял крылья ворон, извивалась кольцами змея и копошился барсук, что едва ли обращала на это внимание. Особенно сейчас.


Она в очередной раз покосилась в сторону Гарри: тот снова разговаривал. На этот раз с Роном. Оба улыбались. Потом Рон схватил со стола вилку и сделал вид, что сейчас воткнет её в Гарри. Тот засмеялся, схватил ножик, и они, похоже, начали фехтовать под столом. Гермиона почувствовала, как с каждой секундой раздражение и обида на юношу испаряются, — ещё пара взглядов, и она будет готова кинуться ему на шею.

Наконец, шарканье и топот смолкли, в тишине Шляпа прокашлялась, извергнув из себя облачко пыли, чихнула и начала ежегодную Сортировочную песню. Гермиона слушала вполуха — от голода, переживаний минувшего дня и от того, что Гарри сидел совсем рядом, но был абсолютно недосягаемым, внимание совершенно рассеялось. Кроме того, признаться, она мало что понимала в стихах, предпочитая красоте рифмованных строк поэзию формул, цифр, расчётов и заклинаний. Шляпа что-то пела про Основателей, про замок у озера — но слова вылетали у Гермионы из головы, даже не задержавшись. Лишь названия факультетов заставили её встрепенуться:


Если ты смышлён и упорен,

Равенкло тебе станет домом.

Коль опасности не боишься,

Свяжешь ты судьбу с Гриффиндором.


Хаффлпафф любит труд и усердье,

Ум и хитрость — для Слизерина,

Распахни мне свой ум, своё сердце...


Шляпа продолжала петь, но дальше Гермиона не слушала.

Ум и хитрость — для Слизерина? Как же! "Злость и хамство — для Слизерина", — она нашла за слизеринским столом прилизанного Малфоя. Тот, задрав голову, рассеянно смотрел в зачарованный потолок, барабаня пальцами по столу.

Началась Сортировка, малыши (как снисходительно окрестила их Гермиона, благополучно забыв, с какой дрожью в коленках она сама когда-то шла к табурету) — бледные или, наоборот, красные от волнения постепенно перемещались из общей очереди за ликующие в честь новичков столы. Гермиона совсем не удивилась, увидев в рядах гриффиндорцев и Трейси Алесини, и Кевина Сторма — её новых друзей. Честно говоря, когда они распределялись, она даже скрестила наудачу пальцы, чтобы новички попали именно на её факультет.

Наконец, Шляпу вынесли из Зала (Гермиона с вожделением смотрела в тарелку, она уже и не чаяла, что пир когда-нибудь начнётся), и Дамблдор поднялся для произнесения традиционной речи. Золотые звёзды на тёмно-синей мантии и остроконечной шляпе таинственно поблёскивали, а длинная седая борода делала его удивительно древним — наверное, таким же, как и сам замок.


— Итак, дорогие друзья, Хогвартс снова распахнул свои гостеприимные двери, и мы рады приветствовать вас в этих стенах. Сейчас, когда в мире происходит много страшных событий, многим из нас и, к сожалению, вас, пришлось столкнуться с ними лицом к лицу... — Дамблдор помедлил. В тишине Гермиона услышала судорожный вздох сидящей рядом Кэти Белл, лишившейся летом матери. Она сочувственно коснулась рукава семикурсницы, и та ответила слабой благодарной улыбкой. Выдержав траурную паузу, Дамблдор продолжил. — Но сейчас вы в школе, под защитой и надёжной охраной, и теперь ваша главная задача — учиться, не покладая рук. Надеюсь, вы блестяще с ней справитесь. И прежде, чем начнётся пир... — по залу прокатилась волна возбуждения, все изрядно проголодались. Дамблдор улыбнулся, — я хотел бы сделать ещё несколько объявлений. Первое касается системы защиты Хогвартса. В этом году входы и выходы из него — абсолютно все, — подчеркнул Дамблдор, и Гермиона готова была поклясться, что в этот момент глаза директора остановились на Гарри, — блокированы. В случае экстренной необходимости вы должны обратиться к декану своего факультета. Посещение Хогсмида дозволено старшекурсникам при наличии специального разрешения от декана. Вопрос о третьем курсе будет решён ближе к Хеллоуину, — раздался негромкий вздох разочарования. — Список запрещённых для посещения мест в этом году расширен, старосты факультетов поместят его на досках объявлений в гостиных. Кстати, о старостах. Я рад представить школе новую старосту факультета Гриффиндор — мисс Гермиону Грейнджер! В виде исключения старостой стала пятикурсница — с учётом её выдающихся успехов в учебной и научной деятельности. Мисс Грейнджер, пройдите к нам — профессор Макгонагалл вручит вам ваш значок старосты, — слегка покраснев от смущения и удовольствия, Гермиона поднялась и подошла к столу преподавателей. Профессор Макгонагалл прикрепила на её мантию серебряный значок с гербом факультета и фамилией.

— Мисс Грейнджер, — негромко произнесла она, когда аплодисменты стихли, и Дамблдор перешёл к заключительной части своей речи, — вот в этой папке находятся все инструкции, права и обязанности старост, правила снятия и начисления баллов, сверху — пергамент с паролем, вы должны уничтожить его сразу же, как прочтёте и передадите своим однокурсникам...


Следующие слова потонули в новом всплеске аплодисментов: подняв глаза, Гермиона увидела, как одно из пустующих мест занял плотный и лоснящийся мужчина с густой копной волос. Лучезарно улыбаясь, он помахал всем рукой и поклонился, едва не столкнув головой со стола свой кубок.

Засунув папку под мышку, Гермиона пошла на своё место.

— И, наконец, преподаватель по основам магической коммуникации — Виктор Крум!

От восторженного рёва зала у Гермионы едва не заложило уши. Руки сами собой разжались, и пергаменты посыпались на пол. Она почувствовала, как краснеет, бледнеет; не в силах поверить своим ушам, обернулась: да, ошибки быть не могло. Растерянно хватая ртом воздух, Гермиона повернулась к столу Гриффиндора и встретилась взглядом с Гарри. В глазах юноши была такая обида, презрение, укор и мерлин-ещё-знает-что, что у Гермионы брызнули слёзы. Присев на корточки, она начала слепо сгребать пергаменты.

— Итак, всех с новым учебным годом! Да начнётся пир! — взмахнул руками Дамблдор, — и под ликующее гудение блюда на столах наполнились самыми вкусными и изысканными яствами; разговоры затихли, сменившись сосредоточенным причмокиванием, чавканьем, звоном ножей и вилок.

Ещё пять минут назад Гермиона ужасно хотела есть. Теперь она не могла дождаться, когда же торжественный ужин закончится: с одного бока её жёг пронзительный взгляд чёрных глаз Крума, с другой — наполненные презрением возмущённые глаза Гарри. Гоняя по тарелке вилкой зелёный горошек, Гермиона почувствовала, как в ней нарастает раздражение по отношению к обоим.

Какого чёрта он заявился в Хогвартс? Какого чёрта он ничего мне не сказал? Какого чёрта Гарри смотрит на меня так, словно... словно я предложила ему взять у Вольдеморта пару уроков по Непростительным заклятьям? Какого чёрта?

— Гермиона, попробуй рагу — потрясающе вкусно, — Кэти, заметив, что Гермиона ничего не ест, решила за ней поухаживать. Увидев дрожащие губы и подозрительно сияющие глаза старосты, она громко ахнула. — Господи, да что с тобой? Из-за чего ты так расстроилась? Разве ты не рада, что твой Крум...


— Он не мой! — истерически всхлипнула Гермиона. Сидящие поблизости начали переглядываться, поняв, что ещё чуть-чуть, и она не сможет совладать с собой, Гермиона хриплым от сдерживаемых слёз голосом шепнула:

— Кэти, мне что-то нехорошо... Наверное, в поезде укачало: умоляю, проводи первоклашек в гостиную. Пароль — Vertex, — и под изумлённые взгляды студентов, прижимая обеими руками к груди растрёпанную папку с торчащими из неё пергаментами, Гермиона, не поднимая глаз, торопливо зашагала к выходу.


***


Я простоял за углом коридора, возле входа в гостиную Гриффиндора весь вечер, поджидая её: я не знал пароля, впрочем, даже если бы знал, ничего бы не изменилось — не мог же я на глазах у всего факультета пройти в спальню к девушке, чьё имя газеты и без того настойчиво связывали с моим. Это бы дало неисчерпаемую тему для сплетен, слухов и разговоров, не нужных ни ей, ни мне. А потому я затаился за статуей в нише и просто ждал, надеясь, что она всё-таки выйдет.

В коридор не доносилось ни звука, хотя, когда портрет розовой толстухи отодвигался, из дверей выплёскивались раскаты смеха, шум взрывающихся хлопушек — похоже, гриффиндорцы решили продлить праздник. Время от времени туда-сюда шмыгали студенты; Поттер с Уизли куда-то отправились, пройдя буквально в трёх шагах от меня. Проплыли оживлённо обсуждающие последние школьные новости привидения Гриффиндора и Равенкло.

Её не было.

Я и не представлял, насколько соскучился по ней, насколько боялся за неё: расследование взрыва поезда, на котором они с Поттером должны были, не измени мы с Дамблдором планы, отправиться на вокзал — вернее, на тот свет — ничего не дало. И, судя по линиям на руке, это было не последнее испытание и опасность, ожидавшие её в этом году.

Летние недели, проведённые вдали от неё, я разрывался между желанием рассказать, предостеречь, вырвать из неё обещание быть осторожной, и молча и незаметно следовать за ней повсюду, охраняя каждый её шаг. После долгой и мучительной схватки победило второе, хотя в душе осталось чувство, что я совершаю ошибку.


Настало время отбоя. Припозднившиеся ученики прошмыгнули в гриффиндорскую гостиную, факелы ярко вспыхнули напоследок и почти погасли. Всё вокруг погрузилось во мрак.

В тишине разносились приглушённые вопли беснующегося где-то наверху Пивза.

Стараясь двигаться как можно бесшумнее, я вернулся к себе.


***


Выплеснув зелье в пламя, человек отбросил в сторону кубок. Тот зазвенел по каменному полу и откатился в темноту. Зеленоватые языки огня стали ярче, из висящего в них слитка заструился сизый дым, на глазах становясь всё плотнее и плотнее, обретая форму человеческой фигуры. В тот миг, когда бесплотная тень распахнула бесцветные глаза, колдун высыпал в пламя порошок, и плечи призрака тут же безвольно опустились, руки разжались, лицо обрело выражение покорности.

Довольно хмыкнув, колдун начал произносить заклинание.

Оно было длинным и сложным и считалось утерянным много веков назад. К растаявшему во тьме потолку, под которым плавали облака зеленоватого дыма, понеслись древние, тёмные слова могучего заклятья.

Голодные демоны распахнули свои кошачьи глаза, откликнулись многоголосым воем, завертелись в безудержном хороводе, колдун вскинул руки, его громовой голос покрыл безумный визг белёсых теней, несущихся в сумасшедшей пляске... Всё исчезло.

Изящной бледной рукой он стёр пот с высокого лба и отступил в темноту. Губ коснулась довольная улыбка. Колдун подошёл к стене, испещрённой письменами, и коснулся её рукой:

— Господин мой, всё выполнено. Они в Хогвартсе. Оба.


Глава девятнадцатая. В которой взрываются котлы, Гермиона защищает слабых, а над профессором Гатто начинают сгущаться тучи



До обеда было ещё далеко, а Гарри уже едва волочил ноги. Он ненавидел среду: сдвоенное зельеварение со слизеринцами сразу после завтрака убивало всякое желание жить. Причём с утра и до самого вечера: за Зельями следовала, невероятно нудная лекция профессора Биннса, ухитрявшегося даже столь живописную тему, как особенности инквизиции в средневековой Италии, преподносить так, что студенты едва не вывихивали себе челюсти от зевоты. А после обеда — Предсказания. Гарри не первый год мечтал от них отказаться, но выбор был невелик: либо Предсказания, либо Основы коммуникации магического сообщества. Гарри скорее расцеловался бы с Трелони, чем пошёл на урок к Круму.


Эта среда не задалась прямо с утра: сначала он почти проспал завтрак, перетренировавшись накануне, — Анджелина, чересчур серьёзно отнёсшаяся к должности капитана, загоняла их до полусмерти: первый матч должен был состояться совсем скоро, и новый состав надо было как следует обкатать. С учётом того, что Слизерин обычно без труда обыгрывал Хаффлпафф, они должны были, кровь из носу, вырвать победу у упрямых равенкловцев, которых не зря считали крепкими орешками. Хоть у Рона и были все данные вратаря, да и регулярные тренировки с братьями тоже давали свои результаты, времени на отработку командного взаимодействия и специальных приёмов вчера ушло ужасно много.

Теперь у Гарри ломило всё тело, а в костях поселилось ощущение вечного холода — промозглый ветер не стихал уже вторые сутки, и после трёхчасовых тренировок он чувствовал себя совершенно окоченевшим даже весь следующий день.

Потом ещё этот переполох на зельях...

Они занимались перегонкой и очисткой слюны пустынного тарантула. Рон, тоже ещё не пришедший в себя после вчерашнего, подперев щёку рукой, притулился у кипящего котла, греясь и вяло любуясь покачивающимися под ним языками пламени. И вдруг... Что-то вспыхнуло, громыхнуло — котёл взлетел в воздух, и его содержимое оказалось на лице неосмотрительно приблизившегося к нему Рона. Тот застыл, вытаращив глаза и открыв рот; по лицу, пенясь, стекала розовая жидкость. Гермиона, сидевшая перед ним, выхватила из кармана платок и, подскочив, начала вытирать его лицо и руки. Судя по тому, как она морщилась, жидкость была весьма едкой и горячей. Все вокруг заахали и заметались, тут голос Рона вернулся из ультразвука в бас, и парень взвыл, как иерихонская труба.

Снейп торопливо вытащил из нагрудного кармана Универсальную Нейтрализующую Смесь ( 5 курс, занятия 4-10.Прим. автора), и оказал первую помощь, после чего отправил незадачливого гриффиндорца к мадам Помфри — приводить лицо в порядок.

— Ничего Уизли, в твою рябую физиономию можно швырнуть хоть навозной бомбой — всё равно мало что изменится, — фыркнул вслед Малфой, за что тут же получил от Гарри, вне досягаемости которого находился, яростный взгляд, а от Симуса Финнигана, который, по счастью, оказался поблизости, — учебником по голове. (Хорошо, что Снейп в это время стоял спиной — не то лишился бы Гриффиндор ещё десятка очков).


Теперь Гарри один плёлся на Историю Магии — Снейп задержал их, заставив приводить в порядок класс и всласть навычитав баллов: за сорванный урок, за нарушение техники безопасности, за грязь и за то, что грязь убрали недостаточно быстро.

— Чистюля чёртов, — пробурчал Гарри, драя стол. — Голову бы лучше помыл... — к несчастью, профессор Зельеделия оказался поблизости, и Гриффиндор лишился ещё пятнадцати очков.

Едва Гарри забился в уголок потемнее с твёрдым намерением подремать, как Биннс просочился сквозь классную доску и начал вещать негромким скрипучим голосом. Да, история инквизиции изобиловала кровавыми эпизодами и борьбой страстей. Было где развернуться человеку с воображением. Убаюканный, Гарри сладко уснул на фразе "и содрали с него кожу живьём" и проснулся где-то через час на словах "...и вырвали ему ноздри". Собственно, он с удовольствием поспал бы подольше — до самого конца урока, избавив себя от неаппетитных подробностей, но сон, впервые приснившийся ещё в Болгарии и теперь с завидным постоянством будивший посреди ночи, — этот сон не захотел оставить его и днём.

...Тени, надвигавшиеся на него, не имели ни лиц, ни тел — они были воплощением всего ужаса мира. От то ли птичьих, то ли людских криков закладывало уши, их перекрывал демонический хохот, бесовский визг. Бежать было некуда — позади разверзлась бездна, она наступала на Гарри, дыша ему в спину ледяным холодом. Призрачные лица кружились вокруг, заглядывая в глаза и выворачивая его душу наизнанку. Они взывали о помощи, молили о покое. И вдруг тьма распахнулась, словно отдёрнулся чёрный, как ночь, занавес — и появился бледный, колышущийся в воздухе призрак Гермионы. Гарри двинулся вперёд, к ней — но воздух стал вязким, он не пускал, он давил на лицо, не давая дышать. В груди рос холод, она будто наполнялась ледяной водой. Гарри упал на колени и, пригибаясь, как под ураганным ветром, пополз... Призрак Гермионы колыхался в воздухе, не делая попытки помочь ему, шагнуть навстречу. И вот, он, наконец-то, у её ног. Но в тот момент, когда он коснулся её, тело вдруг взорвалось ослепительным сиянием, и последовавшая за ним грохочущая и визжащая тьма поглотила их обоих...


Гарри, задыхаясь, вскинул голову: в классе стояла пугающая тишина, взгляды окружающих были прикованы к нему.

— Мистер Поттер, — проскрипел Биннс, — я понимаю, вы весьма впечатлены, однако не могли бы вы держать свои эмоции при себе...

— Я что — кричал? — шёпотом поинтересовался Гарри у Невилла Лонгботтома.

- Ещё как — всех перебудил, — шепнул в ответ тот. — Биннс как раз что-то рассказывал про использование крючьев в средневековых пытках колдунов. А что тебе приснилось? Кошмар?

— Ещё какой: за мной гонялся Снейп в шляпе твоей бабушки и уговаривал рассчитать ему гороскоп на будущую неделю, — вяло отшутился Гарри, вытирая пот со лба.

Звонок с урока прервал Биннса на полуслове. Не меняя интонации, профессор всё тем же скучным голосом пробубнил домашнее задание, попрощался с классом и удалился сквозь стену.

Собирая книги и тетради (которые обычно выкладывались для отвода глаз — Гарри ещё ни разу не видел, чтобы кто-то что-нибудь записывал на лекциях Биннса), юноша почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд: из противоположного конца класса на него внимательно смотрела Гермиона. С демонстративным равнодушием скользнув по ней глазами, он закинул сумку за спину и неторопливо отправился на обед.

За почти месяц, прошедший с начала учёбы, они едва ли обмолвились парой дежурных фраз, Гарри, к своему стыду, даже не смог заставить себя поздравить Гермиону с днём рождения. Он целый день протаскал купленный загодя подарок в кармане, дважды был готов подойти, но... Коробочка в яркой обёртке теперь лежала на самом дне чемодана, с немым укором взирая на него каждый раз, когда он рылся внутри в поисках чистой пары носков.

Гермиона же была вечно обременена учёбой, домашними и дополнительными заданиями, организационными проблемами, обязанностями старосты и свитой из исполненных благоговейного ужаса младшекурсников. В глубине души он ждал встречи с надеждой, что она подойдёт и попытается всё объяснить и оправдаться, но вид Крума, занимающего место за преподавательским столом, взгляд, каким он смотрел на Гермиону... — Гарри начинал скрипеть зубами, вспоминая об этом даже спустя три недели.


И она тоже хороша: могла бы соблюсти приличия и не записываться на его спецкурс!

Ослеплённому ревностью и переполненному обидой, Гарри даже в голову не приходило, что вернуться к Трелони после публично высказанного Гермионой мнения о Прорицаниях — "это, конечно, точная наука, всё увиденное обязательно сбывается. Только неизвестно когда, где, с кем и что конкретно" — было бы верхом неразумности: старая стрекоза при всей своей внешней безобидности память имела цепкую и вполне могла подпортить и жизнь, и аттестат.

У самого Гарри, да и у Рона тоже, с учёбой в этот год отношения не складывались: то ли из-за обилия заданий и занятий ("Ощущение, будто завтра конец света — с ума они, что ли, посходили", — бурчал Рон, с тоской изучая выданное им расписание на первый семестр), то ли из-за того, что головы были заняты массой иных проблем, юноши сами не заметили, как медленно, но уверенно съехали в группу середнячков. Причём задерживаться в ней тоже не собирались.

Гарри не давали покоя таинственные коридоры, и вечерами, вместо того, чтобы готовиться к урокам, он или занимался практикой по материалам своего аврорского конспекта в одной из пустующих и пыльных аудиторий на шестом этаже, или сидел в библиотеке, штудируя историю Гриндевальда. К его вящему огорчению, большинство книг находилось в Запретной Секции, а найти разумного для преподавателя предлога, зачем студенту-пятикурскнику понадобилась "Великая магическая война. Исповедь перебежчика" или "Рукотворные чудовища и монстры, том 8 — ХХ век" он пока не смог. Зато это компенсировалось тем, что иногда он мог лицезреть Гермиону, корпевшую над домашними заданиями. Причём, что приносило ему несказанное удовлетворение, — одну. Крума рядом с ней он видел только пару раз, и тот вёл себя так, словно она была рядовой студенткой, даже обращался к ней официально: "мисс Грейнджер" (Гарри не приходило в голову, что всё дело в школьных правилах, кои Крум неукоснительно чтил).

Рон же полностью окунулся в свою романтическую страсть: всё свободное время он пасся рядом с хаффлпаффцами, ловя каждое слово своей ненаглядной Эшли, за что уже получил недвусмысленное предупреждение от её ухажёра — капитана квиддичной команды Равенкло. Проигнорировав его, Рон был вызван на тайную колдовскую дуэль, из которой вышел победителем (иметь пять старших братьев-гриффиндорцев — это кое к чему обязывает, правильно? Хотя, между нами говоря, для отработки хорошей реакции и каверзных проклятий вполне бы хватило Фреда с Джорджем. Или даже одного Фреда), после чего Эшли стала куда благосклоннее и даже приняла приглашение на вечернюю прогулку. С которой Рон вернулся с ошалевшими глазами и полночи мучил своих однокурсников счастливыми вздохами и сопением — таким шумным, что заснуть было абсолютно невозможно.


Размышляя о том, что после уроков надо бы забежать в лазарет и проведать, как там обстоят дела у неудачливого зельевара, Гарри добрался до Большого зала. И как раз вовремя: скандал был в самом разгаре. Рядом с зарёванной первоклашкой, пламенея от ярости, стояла Гермиона, а напротив презрительно кривил губы Драко Малфой. Живописная композиция была окружена плотной толпой — гриффиндорцы недовольно гудели, а слизеринцы насмешливо хихикали.

— Шла бы ты к своим малолеткам, нянька гриффиндорская. А то они без тебя уже даже сопли подтереть не могут, — насмешливо бросил Малфой. Он чувствовал себя совершенно безнаказанно: из преподавателей в Зале присутствовал только Снейп, никогда не встревающий в ссоры, в которых принимал участие его факультет.

Гермиона тряхнула головой и отчеканила полным презрительной ярости голосом.

— Значит, так. За разжигание межфакультетской розни — пять очков. За издевательство над студентами младших курсов — десять очков. За оскорбление старосты — четыре раза по пять очков. Итого — тридцать пять. И ещё — лично от меня: за хамское отношение к девушкам — пять очков. Итого — минус сорок очков со Слизерина.

Ноздри Малфоя раздулись от ярости.

— И попробуй только открыть рот, — предупредила его Гермиона. — Начиная со второго предупреждения, я имею право увеличить количество снимаемых баллов.

Побледнев от злости, Малфой развернулся и вылетел из Зала, на ходу извергая проклятья, заставлявшие краснеть особо впечатлительных студенток, попадавшихся на пути.

Гарри уселся за стол и пододвинул к себе большое блюдо с отбивными и картошкой. Есть хотелось ужасно — сэндвич и стакан тыквенного сока, ухваченные во время завтрака, не оставили о себе никаких воспоминаний.

— Гарри, я могу поговорить с тобой? — голос Гермионы, раздавшийся прямо над ухом, заставил его поперхнуться. Наконец, прокашлявшись и проглотив вставший поперёк горла кусок мяса, Гарри вытер слёзы и мрачно поинтересовался:


— Что нужно?

— И тебе тоже добрый день. Разве тебя не учили, что отвечать вопросом на вопрос — дурной тон? — возмутилась ещё не отошедшая от схватки с Малфоем Гермиона.

— Ты так с первоклашками своими разговаривай, ладно? — холодно заметил Гарри.

Глаза Гермионы сердито сузились, но она взяла себя в руки.

— Макгонагалл дала мне поручение поговорить с тобой и Роном о вашей учёбе. Если вы не возьмётесь за ум, у вас обоих — и, кстати, у факультета тоже — могут быть серьёзные проблемы.

— Знаешь, Гермиона, смотрю я на тебя и удивляюсь: тебя, вообще, что-нибудь, кроме учёбы, волнует?

На скулах Гермионы вспыхнули красные пятна.

— Мисс Грейнджер! — к ним, держа стопку книг в руках, подходил Крум.

— Ах, да, я совсем забыл, — понизив голос и вложив в слова как можно больше яда, заметил Гарри. — Ну конечно же, волнует...

Гермиона сжала в кулаке палочку, и Гарри внутренне приготовился, что она его сейчас треснет по голове — судя по её лицу, она была близка к этому как никогда. Честно говоря, он бы принял это совершенно безропотно и даже с какой-то благодарностью: он и сам не мог понять, что с ним происходило. Когда Гарри смотрел на неё издалека, сердце захлёбывалось от боли и нежности. Но стоило ей подойти, как он не мог выдавить из себя ничего, кроме язвительных гадостей.

Гермиона раздражённо фыркнула и, пробормотав что-то вроде "болван!", резко развернулась — её мантия взлетела в воздух и задела Гарри по лицу. Кусок встал у него поперёк горла во второй раз: свежий, воздушный запах её одежды заставил сердце сжаться. Память тут же вернула его в счастливый момент, когда он впервые почувствовал её аромат — он сидел, держа на коленях глупый каталог с полураздевшимися красотками, а рядом сидела только что вышедшая из ванной Гермиона — с влажными волосами, в пушистом халате и выглядывающей из-под него розовой коленкой...

Разомлев, Гарри рассеянно поднял глаза: Крум, склонившись Гермионе через плечо, тыкал своим кривым (ничего подобного!) пальцем в раскрытую книгу. При этом его вторая рука помогала ей поддерживать тяжёлый том. А она кивала головой и благодарно (глупо! Не спорь с автором, Гарри, говорят тебе — благодарно, значит благодарно!) улыбалась.


Гарри отбросил вилку, сунул в карман импровизированный бутерброд из зажатых между двумя кусками хлеба отбивных и опрометью вылетел из Большого Зала.


***


Больше всего Гермиона ненавидела урок по Защите от Тёмных Искусств. Вернее, сам по себе предмет был вовсе неплох и весьма полезен — особенно с учётом сложившейся в стране ситуации — но персона преподавателя впервые в жизни не давала Гермионе отринуть личные пристрастия и подойти к делу объективно.

Первый звоночек прозвенел на первом же уроке, едва профессор Гатто, виляя задом, продефилировал между парт к кафедре и начал знакомство с классом. Добравшись до фамилии Грейнджер, он окинул девушку с ног до головы пристальным и, как ей показалось, плотоядным взглядом и дёрнул бровями — словно поставил галочку в никому не видимом списке. Впрочем, Гермиона сначала не обратила на это внимания — точно так же он посмотрел и на Лавендер Браун, и на её неразлучную подружку Парвати Патил, отчего кавалер последней — Дин Томас — возмущённо фыркнул и грозно нахмурился.

— Итак, мои юные друзья, прежде всего, я должен оценить существующее положение вещей. Я знаю, что в вашей школе последнее время имели место...гм...некоторые проблемы с преподаванием Защиты от Тёмных Искусств, однако, судя по записям в журнале, ваш последний преподаватель кое-чему, всё же, вас научил, — по классу прокатился ропот, и Гатто умиротворяюще взмахнул пухлой ухоженной рукой. — Ах, я знаю-знаю эту печальную, даже — не побоюсь этого слова — трагическую историю. Но, надеюсь, это никоим образом не повлияло на качество ваших знаний. Аучиться дозволено и у врага, fas est et ab hoste doceri, — он назидательно поднял вверх пухлый белый палец, на котором сиял крупный перстень. — Ну-с, мои маленькие друзья, начнём, как говорится, допрос по прошлым темам. Не найдётся ли среди вас кто-нибудь, готовый поведать мне про то, что объединяет Непростительные заклятья? Я имею в виду не моральный аспект, — хихикнул он, — а саму технику. Мисс... Патил, попрошу вас.


Парвати медленно поднялась и недоумённо захлопала глазами.

— Нет-нет, попрошу сюда, ко мне, — профессор приглашающе взмахнул рукой и, постукивая каблучками по каменному полу, девушка послушно прошла к кафедре. — Ну-с, я жду, — лучезарно улыбнулся Гатто, — откройте нам сию загадку.

Парвати молчала, блуждая по классу умоляющим взглядом и нервно теребя мантию.

— Насколько я понимаю по вашему смущённому виду, вы не утруждали себя выполнением домашних заданий, ведь — вediscit animus sero, quod didicit diu, —нескоро забывается только то, что долго заучивалось. Видимо, вам и без того было, чем заняться, верно, мистер...э...Томас? — Парвати покраснела, а Дин набычился и стиснул между пальцами перо. Оно хрустнуло и сломалось. — Что ж, возможно, вы просветите нас относительно трёх способов, при помощи которых можно преодолеть Принуждающее заклятье? — окинул девушку с ног до головы взглядом, который Гермионе совершенно не понравился.

— Сильная воля… — пролепетала Парвати и обречённо замолчала.

— Так-так, о познаниях девушек у меня сложилось мнение, — подытожил профессор, снисходительно похлопав студентку по руке и отпуская её презрительным кивком. — Теперь я хочу побеседовать с кем-нибудь из юношей. Надеюсь, что впечатление будет более благоприятное, и они умеют работать не только руками, размахивая палочкой или измельчая в ступке рог двурога, но и головой. Или же — marte non arte —вы предпочитаете силу, а не ум?

Гермиона сидела и чувствовала, что закипает. Манера публично унижать, столь характерная и для Снейпа, всегда выводила её из себя. Нервно комкая пергамент, она смотрела, как мнётся у доски Невилл, слушала язвительные комментарии, отпускаемые Гатто и, в конце концов, не выдержала и подняла руку.

— Да, мисс...Грейнджер, если не ошибаюсь? — лучезарно заулыбался профессор, обнажая мелкие и острые, как у гоблина, зубы.

— Извините, но если вы хотите проверить наши остаточные знания, проведите письменный тест, а не издевайтесь над студентами! — выпалила она на одном дыхании.


Класс одобрительно загудел.

— Так-так... Я удивлён, что староста позволяет себе критические высказывания в отношении преподавателей... Будьте так любезны, задержитесь после урока, мне бы хотелось с вами обсудить данный аспект наших взаимоотношений более подробно. А теперь — как и просила мисс Грейнджер — письменный опрос. Темы вы слышали: осветите мне по мере ваших скромных способностей и скудных познаний все вопросы, с которыми так позорно не справились мисс Патил и мистер Лонгботтом.

Оставшееся время Гатто ходил по классу, заглядывая в пергаменты и отпуская язвительные замечания. Впрочем, некоторым он даже подсказывал — взяв руку Парвати в свою, что-то исправил в её ответе, а Лавендер что-то шепнул на ухо.

Собрав пергаменты после урока, он взмахом руки распустил класс и поманил к себе Гермиону.

— Мисс Грейнджер, я оценил вашу готовность и умение постоять не только за себя, но и за других. Что ж — это похвально. Если вы думаете, что я наложу на вас взыскание, вы глубоко заблуждаетесь. Напротив. От мистера Крума я наслышан о вашем исключительном уме и начитанности: libri amici, libri magistri, что значиткниги — друзья, книги — учителя...

— Спасибо, я знаю латынь, — перебила его Гермиона, но Гатто продолжал, словно не слыша её:

— ...впрочем, подозреваю, он может быть необъективен, — профессор многозначительно подмигнул и улыбнулся, увидев, как Гермиона покраснела, — и, тем не менее, я сейчас собираюсь начать работу над одним прелюбопытнейшим проектом, надеюсь, что вы составите мне компанию. Жду вас сегодня в 9 вечера в моём кабинете.

— Но я...

— Никаких отговорок, мисс Грейнджер. Считайте, что это ваше взыскание.


***

Рон сидел у камина и блаженно улыбался, глядя в огонь. Если и было нечто хорошее в том, что он чудом не лишился глаз после злополучного зельеварения и, вдобавок, пришлось весь вечер втирать в лицо отвратительно пахнущий Кожный Регенератор, так это то, что на второй день, ближе к обеду, дверь лазарета тихонько приоткрылась и, робко улыбаясь, в палату вошла Эшли. В руке она держала коробку с Шоколадными лягушками и большое яблоко.


— Рон, я услышала про твоё несчастье, — она сунула гостинцы Рону и чинно присела на стул. Юноша взирал на неё сияющими глазами, что определённо, доставляло ей удовольствие: девушка нежилась в лучах любви и восхищения, как саламандра в огне. — Как ты себя чувствуешь?

— Замечательно, — честно выдохнул Рон. — Лучше не бывает.

Под её ласковым взглядом он сейчас мог бы запросто выпить целую бутылку Костероста. С улыбкой. Или предложить Снейпу перекинуться в картишки.

— Мадам Помфри сказала мне, что может отпустить тебя из лазарета — ты не возражаешь, если я тебя подожду и провожу?

Возражать? Да предложи она проводить его в клетку с драконами — он бы с радостью согласился. Одевшись в мгновение ока (Эшли задумчиво грызла принесённое Рону яблоко, пока он торопливо шуршал мантией за ширмой), Рон пригладил взъерошенные рыжие волосы, глубоко вздохнул, пытаясь унять прыгающее в груди сердце, и рука об руку они покинули больничное крыло.

Как назло, Рону в голову не приходило ни одной умной мысли, чтобы начать разговор, а Эшли лишь лукаво улыбалась и молчала, постреливая в него многозначительными взглядами. На пятой ступеньке третьей лестницы Рон робко взял её за руку. В шестом коридоре он осмелел и перехватил под локоть. И в тот миг, когда он решил досчитать до десяти и обнять её за талию, она вдруг отстранилась:

— Ужасно пить хочется.

Они подошли к фонтанчику. Струйка прозрачной родниковой воды била вверх из отверстой пасти диковинного чудовища. Наклонившись, Эшли — медленно, неторопливо, облизывая пухлые губы — начала пить.

От этого зрелища Рон просто ошалел. Он смотрел, не моргая, как струйка воды касается её языка, как матово поблёскивают ровные белые зубы, как она оттопыривает губы, не замечая, что сам начал облизываться, как бедуин, бредущий вторую неделю по раскалённой пустыне.

— Хочешь пить? — спросила Эшли так неожиданно, что он вздрогнул.

— Что?


— Попей, — рассмеялась она, — вода не отравлена...

Он плохо понимал, хочет он пить или нет, но послушно наклонился, и почувствовал, как ледяная струйка обожгла горло. И в тот же миг сквозь воду к его губам прикоснулись её тёплые и мягкие губы. Он ахнул, захлебнулся, выпрямился — она забросила руки ему на плечи и приподнялась на цыпочки. У Рона было ощущение, словно голова превратилась в бладжер, который только что отбили Фред или Джордж: в ушах гудело и свистело. Но в тот миг, когда мир на мгновение остановился, чтобы тут же снова закружить его в счастливом безумии, в тот миг, когда Рон попытался обнять Эшли, она неожиданно выскользнула из кольца его почти сомкнувшихся рук и лукаво улыбнулась.

— Ну, пойдём?

Рон бросился за ней, раскрыв объятия, — рассмеявшись, она побежала прочь. Ему удалось трижды настичь её, в результате чего к Большому Залу они добрались с распухшими губами и сияющими глазами. Дабы соблюсти конспирацию, они простились за углом; Эшли приложила указательный пальчик к своим губам, потом коснулась им губ Рона в жесте любви и молчания. И исчезла, ни словом не обмолвившись о следующей встрече.

— Неважно выглядишь, — оторвавшись от учебника по Трансфигурации, прислонённого к кувшину с соком, Гермиона бросила пристальный взгляд на присоединившегося к гриффиндорцам Рона. — Что сказала мадам Помфри — эти ужасные пятна пропадут? А что с твоими губами?

— Ты словно с мантикрабом целовался, — фыркнул Симус Финниган, накладывая себе вторую порцию жаркого из молодого барашка.

— Ага, со всеми мантикрабами и с Хагридом в придачу, — молодецки усмехнулся Рон, предательски краснея.

Гарри фыркнул и невзначай бросил взгляд на стол Хаффлпаффа: судя по сытому и довольному, как у кошки, виду Эшли, его подозрения были не лишены оснований. Впрочем, похоже, не он один так подумал: Гермиона, пряча улыбку, скрылась за учебником и начала торопливо шуршать страницами.

Когда Гарри вечером вполз в гриффиндорскую гостиную (определённо, сегодняшняя тренировка была самой изматывающей за последнюю неделю, да ещё и в библиотеке пришлось повозиться...), Рон уже совершенно истомился от ожидания: ему не терпелось поделиться с другом сногсшибательной новостью. Надо сказать, что Гарри абсолютно не рвался узнать подробности романтического происшествия — он только что вернулся из библиотеки с томом "Падших ангелов…и духов тьмы" и собрался переписывать домашнее задание по демонологии: Гатто был строг и придирчив и за версту чуял халтуру. Но, взглянув на сияющую физиономию друга, Гарри послушно опустился на диван.


Однако трогательной истории про родник не суждено было прозвучать: портрет распахнулся, и в гостиную влетела совершенно разъярённая Анджелина Джонсон — семикурсница и подружка Фреда Уизли.

— Вы только подумайте! — возмущённо воскликнула она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Этот гад Гатто ("Анджелина!" — ахнула Гермиона и окинула тревожным взглядом навостривших уши первоклашек) сегодня придрался ко мне на уроке по пустяку: дескать, я подсказала Фреду. И велел вечером прийти к нему в кабинет...

Гермиона, объяснявшая Трейси азы Трансфигурации, закашлялась и прикусила губу. Кто-кто, а она прекрасно могла себе представить, что было дальше.


...Когда она вошла в кабинет Гатто, того ещё не было; на столе лежало несколько книг, перья, пергаменты. Горело всего три свечи, придавая кабинету очень уютный вид. И очень интимный. Гермиона рассеянно подошла и открыла первый попавшийся том — благо, в нём была закладка. И с отвращением выронила её: с закладки на неё смотрели... ой... Гермиона покраснела и охнула от неожиданности, когда мягкая рука бесшумно подкравшегося Гатто тяжело опустилась ей на плечо.

— Миленькая вещица, правда? — подхватив закладку, он сунул её прямо под нос девушке, не знающей, куда девать глаза от смущения. — Ах, эти французы, они такие затейники, чего только не напридумывают... Crede experto —поверь опытному, моё юное дитя. Так, но давайте к делу. Собственно, я не за этим сюда вас позвал, хотя, если захотите, — его глазки масляно блеснули, — мы могли бы поделиться мнениями...впрочем, неважно. Видите ли, до меня дошли слухи о существовании одной прелюбопытнейшей книги. Редчайшее издание: издано всего 15 экзмпляров, все были уничтожены — и вот, надо же, нашёлся один... Определённо, этокнига, которая непременно должна быть прочитана, как говорится, libri legendi. Как только она попадёт мне в руки, мы могли бы с вами провести уникальное исследование, если вам, конечно, это было бы интересно... — Гермиона почувствовала, как рука Гатто крепко сжала ей плечо. — Уникальный том по истории Гриндевальда, как нельзя более актуален в нынешнее время. Не даром мудрость гласит — qui desiderat pacem, praeparet bellum,кто желает мира, пусть готовится к войне. Начать, конечно, стоит с сопутствующей литературы...тем более, что самой книги пока нет в моём распоряжении, но один любезный человек обещал мне доставить её в самые кратчайшие сроки. Единственная неувязочка, — профессор сокрушённо вздохнул и развёл руками, — моё время расписано буквально по минутам, так что я могу выделить для этого... — он отпустил девушку и, подойдя к столу, взглянул в календарь, — вечера в субботу и воскресенье. Правда, тогда нам придётся пропускать ужины, но я уже договорился с домашними эльфами, мы с вами сможем отужинать прямо в номере, пардон...в кабинете.


Совершенно сбитая с толку многословием и дробной, круглой речью, Гермиона растерянно кивнула, и Гатто, деликатно подхватив её за талию, провёл девушку к дверям, выписывая по дороге какие-то немыслимые па. Галантно прикоснувшись губами к пальчикам, он распрощался с ней до субботы и выставил из кабинета. Гермиона тупо смотрела на закрытую дверь и пыталась понять, откуда взялось в ней это безумное ощущение гадливости.

— ...Так вот, — понизила голос Анджелина, начиная приходить в себя, — сначала он плёл что-то про учёбу и дополнительные занятия, а потом просто полез ко мне целоваться. А когда я дала ему по физиономии, он пообещал, что завалит Фреда на экзамене! Только ради Бога, об этом Фреду не говорите, иначе...

Но было поздно: красный от ярости, из соседнего кресла поднялся Фред, которого ослеплённая негодованием подружка не заметила за высокой спинкой. Вытаскивая на ходу палочку и бормоча под нос проклятья, он кинулся к дверям. Анджелина взвизгнула и, перемежая успокоительные фразы с мольбами о помощи (Ну же, кто-нибудь! Держите его! Отберите палочку!), повисла у него на шее. К ней присоединились несколько старшеклассников — Ли Джордан обхватил Фреда за пояс, Джордж без лишних нежностей заломил за спину правую руку брата и вывернул из намертво сжатых пальцев волшебную палочку, а Гарри с Роном повисли на плечах. Анджелина визжала, Фред ревел и рвался, как раненый зверь, перепуганные младшекурсники сбились в уголок и уже готовились разрыдаться, остальные оторопело хлопали глазами.

— Я его убью!

Гермиона как следует прицелилась, стараясь никого не задеть:

— Petrify!

Фред моментально умолк, и его окоченевшее тело аккуратно опустили на ковёр. Благодарно взглянув на Гермиону, Анджелина присела на корточки и с состраданием погладила Фреда по голове.

— Я немедленно доложу о нарушении педагогической этики учителям, — сообщила Гермиона, но была остановлена удивлённо-презрительным взглядом Джорджа:


— То есть ты хочешь сказать, что, вместо того, чтобы пойти и вызвать его на дуэль или, на худой конец, просто набить морду, надо донести Дамблдору?

— Это не я так говорю, — вспыхнула Гермиона, — так гласят школьные правила. Просто это уже не первый случай...

— Знаешь, что я делал с этими правилами? — негромко заметил Джордж и добавил пару ёмких выражений, от которых девушки вспыхнули и отошли подальше, а юноши зажали рты в истерическом хохоте.

Нахмурившись, Гермиона отвернулась к камину и упрямо уставилась в огонь. К ней тихонько подошёл Рон и погладил по руке.

— Ладно, не дуйся на Джорджа. А что — он ещё к кому-то приставал?

— Угу, — мрачно кивнула староста, не сводя глаз с прыгающего за решёткой пламени. — Ко мне. Помнишь, первый урок? Ну вот: он предложил мне заняться исследованием, а сам начал хватать меня за коленки и совать в лицо картинки с какими-то дурами, которые даже застегнуться нормально не умеют...

— Ну, я ему, — дёрнулся Рон, но Гермиона вцепилась ему в рукав.

— Не говори никому, ладно? — её глаза против воли метнулись к Гарри, который среди прочих о чём-то совещался над неподвижным телом Фреда. — Я тебя очень прошу, не надо, чтобы кто-то узнал об этом...

— А что — ты не рассказала профессорам? — покосился на неё Рон.

— Нет, — вздохнула она. — Это бы выглядело, словно я ябедничаю... Понимаешь?

Рон кивнул и обнял её. Она вздохнула и прижалась щекой к его плечу.

Ей очень не хватало дружеского участия. Сейчас, когда отношения с Гарри разладились, её дружба с Роном тоже поостыла: тот, в основном, проводил время с другом. Или вертелся около хаффлпаффцев. Гермионе очень не нравилась та вертихвостка, вокруг которой увивался Рон. Во-первых, он из-за неё забросил учёбу, а её, судя по всему, это совершенно не волновало. Во-вторых, неделю назад Гермиона, засидевшись в библиотеке, собственными глазами видела, как эта Эшли как-её-там обнималась в углу с каким-то парнем из Равенкло, тогда как позавчера на обеде, как раз после того злополучного происшествия на Зельях, она строила глазки Симусу Финнигану. А, в-третьих, Рон — её лучший друг и достоин куда большего, чем какая-то недалёкая жеманница.


Впрочем, Гермионе даже в голову не приходило выложить всё это Рону, который по темпераменту не уступал своим старшим братцам. Поэтому она промолчала и, вздохнув, тихонько пискнула:

— Я так устала, Рон... Быть старостой — это так ответственно и утомительно, я даже иногда вскакиваю по ночам из-за кошмаров: мне снится, что по моей вине факультета лишают трёхсот очков, а меня исключают из школы... Кстати, — встрепенулась она, — что с твоей учёбой? Вы с Гарри совсем съехали: скоро, вместо того, чтобы приносить баллы Гриффиндору, вы будете их только терять!

Рон застонал:

— Ну, Гермиона, ну, можешь ты хоть раз не вспоминать про учёбу? Я всё исправлю, даю тебе честное слово! Погоди — вот выиграем у Равенкло, тогда можно будет расслабиться немного...в смысле, заняться уроками, — тут же поправился Рон, встретив недоумённый взгляд девушки. — И вообще, насчёт отметок Гарри разговаривай, пожалуйста, с ним — я ему не нянька, — коварно добавил он.

— Я пыталась, — вздохнула Гермиона. — Вот только он со мной разговаривать не хочет...

— Рон, я в библиотеку, пойдёшь? — окликнул друга Гарри. Фреда уже унесли наверх в спальню семикурсников, Анджелина осталась с ним, но страсти в гостиной не утихали, и позаниматься не было никакой возможности, все вокруг так и гудели. — Я дам тебе списать Демонологию, а ты мне — последнее задание по Астрономии, ладно? — громко добавил он, словно намеренно пытаясь подразнить Гермиону.

— Вот, видишь? — обречённо вздохнула она и, проводив юношей печальным взглядом, вернулась ко всё ещё переминающимся у стола подшефным…


Глава двадцатая. В которой Гарри чудом избегает смерти и присутствует на необычной помолвке, с Крумом происходит несчастный случай, а тёмные силы плетут заговор


Я тоскливо обвёл глазами класс. Урок у пятого курса сразу же стал для меня сущей пыткой: не иметь права смотреть на неё, не иметь права заговорить с ней, не иметь права подойти к ней, не иметь права прикоснуться к ней... Десятки пар глаз буравили меня; едва я произносил её фамилию, по классу пробегал смешок, стоило мне вызвать любую другую студентку, как головы всё равно поворачивались к ней, и по рядом снова катилась волна омерзительного девчачьего хихиканья. Я был уже на грани; не знаю, как это выдерживала она, но на её лице ни разу не проступило ни раздражение, ни неудовольствие — на уроках я был источником знаний. Остальное не имело значения.

И, украдкой глядя на неё поверх классного журнала или книги, я опять мысленно переносился на год назад, когда поджидал её в библиотеке, прячась за книжными завалами. Она точно так же чуть покусывала губу, быстро водя пером по пергаменту, задумчиво накручивала локон на палец или посасывала кончик пера, погрузившись в размышления...

Я проклинал тот миг, когда согласился учить её, думая, что это сблизит нас, — сейчас нас разделяло расстояние куда большее, чем в тот момент, когда я входил в международный терминал в Софии.

Вокруг всегда были десятки людей, дурацкие правила связывали меня по рукам и ногам, я сходил с ума днём и терял рассудок по ночам: кошмары не давали мне спать, я боролся в темноте, предчувствие опасности сводило с ума. Мне снилось одно и то же: пляшущие на стене тени, потом ослепительная зелёная вспышка — и я просыпался, оглохнув от собственного крика. Но стоило опять погрузиться в сон, всё повторялось снова — безумный танец света и тьмы, нежный лепет, перерастающий в предсмертный крик...

Я просыпался уничтоженным, разбитым; мир вокруг рассыпался, как наспех склеенное зеркало. Я уже был на грани безумия от бессвязных картинок, которые не мог понять. Чья-то равнодушная рука скомкала и уничтожила всё, чем я когда-то жил, лишила меня разума, воли, отняла то, что когда-то было дорого и важно... Я пытался тренироваться — полёт всегда вдыхал в меня радость жизни и ощущение счастья — но бьющий в лицо ледяной ветер и низкие свинцовые тучи могильным камнем давили на грудь, и вместо того, чтобы чувствовать себя окрылённым, я опускался на землю раздавленным и измученным.


Но нужно было выполнить то, ради чего я тут находился. И заниматься своими преподавательскими обязанностями так, чтобы никто ничего не заподозрил.

Накануне поединка между Равенкло и Гриффиндором мадам Хуч попросила меня присутствовать на тренировках команд и помочь ей с последними приготовлениями к матчу.

Школьный квиддич всегда вызывал у меня добрую, чуть снисходительную улыбку. Он имел такое же отношение к квиддичу профессиональному, как прописные истины, изложенные в первом томе Трансфигурации, — к настоящей науке превращений. Хотя, как ни крути, получи Поттер несколько уроков, ему бы не было равных. Я мало видел игроков, которым Создатель отмерил таланта столь щедрой мерой: лёгкость, чутьё, удивительно естественное чувство полёта, ловкость, бесстрашие... При всей своей неприязни, я не мог не отдать ему должного: он был удивительно хорош.

Признаться, гриффиндорцы произвели на меня более цельное впечатление — манёвренная, неплохо сыгранная команда, умеющая импровизировать и обладающая довольно яркой комбинационной игрой. Пожалуй, можно даже было сказать, что у них есть свой стиль... хотя, возможно, всё дело только в том, что почти половину команды составляли рыжеголовые братья Уизли.

Игроки Равенкло произвели более смазанное впечатление, яркого лидера в команде — в отличие от мисс Джонсон — не просматривалось, зато их игра была более вязкой и расчётливой. Их Охотники мне глянулись больше, чем девичье звено гриффиндорцев (Спиннет-Джонсон-Белл): пусть они были не такие быстрые, зато прекрасно работали на вертикальных передачах, а объёмное видение поля и является ярким признаком профессионализма. Конечно, меня, в первую очередь, интересовал их ловец — единственная девушка в команде, хрупкая и изящная китаяночка с аккуратными косичками, придающими ей кокетливый вид. В технике и таланте она явно уступала Поттеру, зато скорость у неё была отменная. И поле она видела прекрасно. Пожалуй, завтрашняя игра может оказаться довольно любопытной...


Собрав мётлы игроков, мы с мадам Хуч проверили их на предмет скрытых неисправностей и вредоносных заклятий и заперли в чулан.

Я очнулся посреди ночи на холодном каменном полу. Ветер за окном рвал облака, луна исчезала и появлялась, тускло мигая, как старая лампа. Я весь замёрз, тело ломило от холода. Я не знал, сколько провалялся на камнях. От мысли, что, смежив веки, я снова окунусь в безумство бестелесного кошмара, состоявшего только из теней и криков, меня пробил холодный пот. Поднявшись, я налил воды и подошёл к окну. Руки дрожали с такой силой, что, поднося кубок к губам, я испугался, что выбью себе зубы.

За окном расстилался уже такой привычный пейзаж, сейчас, в призрачном лунном свете, выглядящий совершенно нереально. Тёмная стена Запретного леса, квиддичное поле... Взглянув на часы, я увидел, что до моего дежурства оставался всего час — снова ложиться в постель не имело смысла. Я оделся и вышел из своей комнаты.

В коридорах было темно, кое-где серебрились привидения. Закутавшись в мантию и стуча зубами от холода, я бездумно брёл вперёд, пока не осознал, что заблудился. Будь сейчас день или, на худой конец, гори вокруг факелы, я бы с лёгкостью нашёл дорогу, но ночью Хогвартс выглядел странным и незнакомым, и я замер, пытаясь сообразить, где же нахожусь.

Из соседнего коридора донеслись негромкие, но определённо человеческие шаги. Решив, что это профессор Флитвик или мадам Хуч, которые должны были нести вахту передо мной, я уже хотел было поторопиться им навстречу, но что-то меня остановило, и, вместо того, чтобы кинуться вперёд, я шагнул назад и прижался к стене, замерев в почти непроглядной тьме. Осторожные шаги раздавались всё громче и громче, судя по звукам, человек вот-вот должен был вывернуть из-за поворота...но никто не появился. И, тем не менее, шаги продолжали приближаться ко мне. Я зажмурился: до источника звука было футов пять, не больше. Открыл глаза — никого.

Наступила тишина. Вдруг воздух словно содрогнулся, и прямо передо мной, комкая в руках какую-то тряпку, возник Поттер. Он стоял около одного из полотен — кажется, какого-то натюрморта, — мне было плохо видно в темноте. Протянув руку, коснулся картины, раздался смешок — и та отодвинулась, открыв дверной проём.


Конечно, это же кухня! Теперь, когда я понял, где оказался, всё вокруг сразу же стало знакомым. Интересно, зачем Поттер потащился сюда ночью? Да ещё в мантии-невидимке... Что-то я сомневаюсь, что он допоздна засиделся за уроками и пропустил ужин... Впрочем, это его дело. Я бы и сам сейчас немного перекусил — я замёрз и чувствовал себя совершенно обессиленным, даже опустошённым. Признаться, по правилам я должен был остановить его и наложить взыскание — но...я сам совсем недавно был студентом, и не было ночи, чтобы кто-то из моих сокурсников не устраивал вылазку на кухню.

Я заторопился в комнату преподавателей. Мадам Хуч и профессор Флитвик уже были там. Вид у них был серьёзный и взволнованный.

— Чулан с принадлежностями для сегодняшнего матча взломан.


***


— Добби, прекрати, — Гарри насильно усадил домашнего эльфа на табуреточку. Тот всё порывался или припасть к ногам юноши, или притащить самых вкусных яств, чтобы накормить его до отвала. А ещё лучше — совместить первое со вторым. В конце концов, Гарри покрепче придавил его к сиденью, но эльф всё равно периодически дёргался и всё норовил куда-то побежать. — Мне нужна твоя помощь.

— О, помощь! — Добби в экстазе закатил огромные глаза, на которых показались крупные — с кулак — прозрачные слёзы. — Гарри Поттер знает: Добби всегда в его распоряжении, Добби готов помочь Гарри Поттеру — великому спасителю волшебного мира, самому знаменитому волшебнику...

— Хватит, — Гарри сморщился, как от зубной боли, — сколько раз я тебя уже просил не нести эту чушь... Где бы мы могли поговорить? — он слегка понизил голос, покосившись на столпившихся вокруг и настороженно прислушивавшихся к их разговору обитателей кухни.

Раздувшись от гордости, Добби провёл Гарри к огромному, в человеческий рост, камину, в котором пылало целое дерево — никак не меньше.

— Ты, конечно, знаешь, — помявшись, начал Гарри, неловко себя чувствуя под пристальным взглядом огромных сияющих глаз, — что Дамблдор в этом году заблокировал все выходы из замка — в том числе, и тайные.


— Конечно, — важно кивнул эльф, хлопнув ушами по щекам, — Добби сам помогал директору, показывал известные ему ходы.

Мысленно чертыхнувшись и помянув недобрым словом исполнительность и трудолюбие эльфа, вечно приносящие одни неприятности, и как-то едва не стоившие ему жизни, Гарри вежливо улыбнулся и осторожно продолжил.

— Но ведь вы закрыли только те ходы, по которым можно было выбраться, правильно? Я имею в виду — если ход, например, завален камнями или осыпался — вы ведь не трогали его?

— О, конечно, — радостно закивал эльф, — зачем делать работу, которую за тебя выполнила сама судьба, — он явно повторил чьи-то слова, — вот, например, ход, начинающийся за зеркалом на пятом этаже. Там такие завалы — и за год не разобрать. А вот другой, что ведёт в Хогсмид из слизеринских подземелий... Ну, тот, что открывается, если нажать на выступ под факелом, вставленным в скобу в виде змеи — там хоть завал не такой уж и большой, и всё же... — Добби вытаращил глаза и зажал себе рот обеими руками. Гарри предусмотрительно стиснул эльфа посильнее — и точно, тот забился, норовя вырваться и, по старой памяти, прищемить себе уши печной дверцей. — Плохой Добби, плохой, — истерически залопотал домовик, молотя себя по голове кулачками, — Дамблдор никогда не простит глупого, бестолкового, болтливого эльфа...

— Ну, что ты, Добби, — успокоительно похлопал его по плечу Гарри, испытывая невыразимое облегчение от того, что осуществить задуманное оказалось так просто, и, потеряв бдительность, разжал пальцы — эльф, страдальчески завывая, начал биться головой о ближайшее полено. — Вот чёрт! Добби, не надо, ну, не надо, говорю же! Слушай, если ты продолжишь так себя вести, я немедленно ухожу! — пригрозил он.

Добби тут же остановился. На его серо-зелёном лбу вспухала шишка.

— Нет-нет, Гарри Поттер не может сейчас уйти: у Добби такой праздник, Гарри Поттер будет почётным гостем на его помолвке и, — домовик смущённо покраснел и, опустив глаза, начал возить ногой в кучке золы, — шафером на свадьбе... Добби собирается жениться, — тихонько пискнул эльф, вконец засмущавшись.


— Что?! — вытаращил глаза Гарри. — Ну, то есть, я тебя поздравляю, Добби, конечно же, я буду рад...и спасибо за приглашение...

— Добби хотел самолично доставить приглашения великому Гарри Поттеру и его благородным друзьями завтра, но, коль Гарри Поттер сам пожаловал к Добби в гости... — пошарив за пазухой, домовик вытащил оттуда три самодельные открытки с коряво, но старательно нарисованными сердечками. — Добби...и Тэрри тоже, — поспешно добавил он, — мы будем так рады, так счастливы...

Эльф призывно взмахнул рукой, и из толпы деликатно стоящих в стороне домовиков вышла, застенчиво улыбаясь, молоденькая эльфиха. Судя по благоговейному взгляду, каким она взирала на своего обожаемого жениха, за личную жизнь Добби можно было не волноваться.

— Великий Гарри Поттер, — застенчиво теребя белый передничек с гербом Хогвартса, невеста присела в реверансе, — Добби так много рассказывал о вас — о вашем благородстве, мужестве, вашей безграничной отваге и верности дружбе... Мы решили назвать в вашу честь нашего первенца.

Юноша представил маленького зелёненького Гарри с огромными ушами и вечно вытаращенными глазищами размером с шарики для пинг-понга, и у него подогнулись колени. Неправильно истолковав его чувства и приняв ужас за выражение признательности, Добби подхватил Терри под руку и важно произнёс:

— Я же говорил тебе, что он — сама скромность и благородство? Ох, ну что же мы стоим, надо же угостить дорогого гостя!

Тут же вся кухня забурлила, и перед Гарри, как по волшебству, возник стол, заставленный огромными блюдами, на которых громоздились горы пирожных, кексы, пудинги, пироги, конфеты, мармелад... — этого бы хватило, чтобы накормить весь пятый курс, включая Крэбба с Гойлом. Даже если предварительно неделю держать последних на голодном пайке.

Гарри вежливо принял протянутую чашку с чаем и взял большой шоколадный эклер. Под внимательными взглядами эльфов сжевал его и потянулся за следующим. Постепенно атмосфера на кухне разрядилась, эльфы снова продолжили праздновать, хотя куда более тихо и робко, чем раньше. Отметив, что интерес к его персоне (гостя?) притупился, Гарри решил вернуться к интересующей его теме.


— А тот ход, из слизеринского подземелья — он обвалился или его засыпало камнями? — между прочим спросил юноша, протягивая руку к блюду с помадками.

— Да, там несколько завалов камней, — рассеянно откликнулся Добби, размышляющий, чем бы ещё угостить, — я предложил Дамблдору расчистить его, но он сказал, что можно всё оставить, как есть, вряд ли кто сумеет найти вход...

Глаза эльфа снова наполнил ужас, но прежде чем домовик успел сделать рывок к печи, Гарри быстро поменял тему:

Кстати, Добби, что-то я не вижу Винки. Где она?

За столом тут же воцарилась мёртвая тишина. На Гарри смотрели так, словно он сделал что-то ужасно неприличное. В гробовом молчании несколько эльфов, сидевших к нему ближе всех, заёрзали и отодвинулись подальше.

— Винки пропала. Никто не знает, где она. Мы не говорим об этом, — тихо ответил Добби и, опустив глаза, добавил, — уже поздно, Гарри Поттеру пора возвращаться в спальню. Возьмите с собой, — на коленях у Гарри оказался увесистый свёрток, из которого доносились упоительные запахи. — Спокойной ночи. Свадьба состоится через две недели. Терри просит вашу подругу мисс Грейнджер оказать ей честь и стать подружкой невесты.


***


Гермиона открыла глаза. У неё было такое чувство, словно её что-то разбудило. Она посмотрела на часы и в ужасе вытаращилась: какой кошмар — проснуться в пять утра в воскресенье! И в тот миг, когда она решила устроиться поудобнее и ещё чуть-чуть подремать, осторожный стук в дверь повторился.

— Кто... Кто там? — спросила она севшим от сна голосом.

— Мисс Грейнджер, — приглушённый голос профессора Макгонагалл был наполнен тревогой, Гермиона слышала это даже через дверь. — Немедленно одевайтесь и, будьте добры, спуститесь в Большой Зал.

Гермиона торопливо натянула халат, потом, подумав, переоделась в тёплые брюки и свитер, плеснула в лицо водой и на цыпочках побежала вниз, на ходу расчёсывая волосы и заматывая их в тугой узел на затылке.


Вокруг преподавательского стола стояли и сидели хмурые учителя и заспанные старосты. Привидения растерянно разводили руками в ответ на подробнейшие расспросы профессора Снейпа. Профессор Флитвик успокаивал бледную, как смерть, мадам Хуч, на лице профессора Макгонагал застыло выражение сердитого отчаяния. Один Пивз жизнерадостно кувыркался под потолком, весело мурлыча очередную не слишком приличную песенку. В конце концов, устав взывать к его сознательности, профессор Флитвик поднял свою палочку, и полтергейста вынесло в ближайшее окно.

Гермиона, поприветствовав всех вежливым кивком головы, мышкой замерла в уголке, чувствуя, что её охватывает беспричинная паника.

— Сегодня ночью, — тихо начал Дамблдор, когда подошла профессор Спраут, ведя за собой трущую сонные глаза старосту Хаффлпаффа, — кто-то взломал комнату, в которой хранились принадлежности для завтрашней игры. Мадам Хуч и Виктор Крум были вынуждены провести повторную проверку на случай злокозненных заклятий. К сожалению, их подозрения не были лишены оснований: одна из мётел оказалась заколдована. На неё были наложены сильнейшие Тёмные Чары. Увы, избежать несчастного случая не удалось, хотя всё могло бы оказаться ещё трагичнее: окажись на месте Виктора Крума неопытный студент, он непременно бы погиб. Крум спасся чудом — исключительно благодаря тому, что он хороший спортсмен. Он сильно пострадал, но, похоже, жизнь уже вне опасности. Сейчас мадам Помфри делает всё возможное.

— Воистину: memento mori, — пробормотал себе под нос стоящий неподалёку профессор Гатто. Мантия на нём была наброшена поверх длинного — в пол — халата отвратительного канареечного цвета. Прокашлявшись, профессор спросил громче:

— Простите, директор, а чья была метла?

Дамблдор поднял глаза. Но смотрел он не на профессора, а на Гермиону. У той зашлось сердце.

— Это была метла ловца Гриффиндора Гарри Поттера.


***

В воскресенье погода смилостивилась: ветер, надрывавшийся в последнее время, похоже, наконец-то, выдохся и утих, оставив после себя "меньшого братца", который лишь робко шелестел начавшими желтеть листочками. Гарри спускался на завтрак, испытывая какой-то странный внутренний дискомфорт. Конечно, перед игрой он всегда немного нервничал — иногда чувствовал себя подавленно, иногда был на подъёме — но сегодня к обычному волнению добавилось что-то ещё.


Он прекрасно понимал, в чём причина, хотя и не хотел это признавать. Всё дело было в Чу. Вернувшись в школу и снова встретившись с ней, Гарри так и не сумел понять, куда подевались нежные и трепетные чувства, переполнявшие его почти полтора года. Вернее, куда подевались сами чувства, он прекрасно знал. Но вот то, что они ушли, не оставив после себя никаких добрых и тёплых воспоминаний, его здорово удивляло. Теперь он смотрел на предмет своих былых тайных воздыханий, дивясь, что же его так притягивало к этой девушке (разумеется, кроме симпатичной внешности)? Ведь ему так и не удалось приблизиться к ней ни на шаг — она была по-прежнему далека, незнакома и непонятна, как и полтора года назад, когда они впервые вышли друг против друга в игре между Гриффиндором и Равенкло.

Сейчас Чу стала живым воплощением разбитых детских мечтаний и несбывшихся надежд. Каждый раз, когда он видел её, в голове начинали мелькать картинки — вот он приглашает её на бал, она, краснея отказывается, "Я иду с Седриком, Седриком Диггори"...потом — мёртвое, пустое лицо Седрика, освещённое тусклым лунным светом. Белое лицо в чёрной траве, похожее на забытую кем-то маску — тело прятала в темноте тень от могильной плиты. Лицо Чу, распухшее от слёз...шепотки за его спиной и постоянно бьющаяся в голове мысль — "это из-за меня, это из-за меня..."

Замершая под корочкой времени боль и вина так и норовили прорваться наружу — теперь вид Чу был для Гарри невыносим.

Видимо, и она испытывала к нему те же чувства: симпатия, если и была, сменилась устойчивой неприязнью. Юноша понимал — она обвиняет его в смерти Седрика, с которым, по слухам, её связывали нежные чувства. Но Гарри и в голове не держал мысли об упрёках: он и сам не мог простить себе тот миг, когда предложил Седрику разделить победу в Тремудром турнире...

Главное — не давать воли подобным настроениям во время матча, — подумал Гарри и, зевая, спустился по винтовой лестнице в гостиную. Там ещё никого не было, он поднялся раньше всех. Впрочем, в день матча он никогда не залёживался в кровати.


Большой Зал был тоже почти безлюден — стол преподавателей пустовал, за факультетскими столами сидело от силы по одному-два заспанных студента, за исключением, разве что, Равенкло. Бросив первым делом взгляд на стол соперников, Гарри удостоверился, что они, судя по бодрым и собранным лицам, находятся в полной боевой готовности. Чу сидела к нему спиной и что-то воодушевлённо говорила, размахивая тостом с джемом.

Гарри замер и прислушался к себе — он ещё так хорошо помнил, как кувыркалось сердце в груди от одного её вида, от звука её голоса... Но сейчас оно билось ровно и равнодушно. Вздохнув, он повернулся и пошёл к своему столу. Где-то далеко впереди, на самом краю, съёжилась маленькая фигурка. Гарри присмотрелся и почувствовал, как внутри всё сжалось.

Гермиона сидела на своём месте и смотрела в тарелку с овсянкой, даже не пытаясь взяться за ложку. Против обыкновения, перед ней не было учебника — одного этого было достаточно, чтобы понять, что с ней явно что-то не так. Синий свитер подчёркивал мертвенную бледность лица и серые круги под глазами. Девушка остекленело смотрела в тарелку, вряд ли, вообще, осознавая, где находится.

Был бы тут Рон, можно было бы попросить его узнать, что случилось, — в отчаянии подумал Гарри. Ноги сами несли его к ней. Опустившись рядом, он ещё раз покосился — и испугался, не наложили ли на неё заклятье Памяти: ему ещё никогда не приходилось видеть на лице Гермионы такого пустого и безрадостного выражения. Девушка по-прежнему смотрела в тарелку с остывшей и уже заветрившейся овсянкой, похоже, не заметив, что к ней кто-то подсел (она вряд ли бы сейчас обратила внимание даже на подошедшую поздороваться мантикору).

— Гермиона...э...передай мне масло, — растерявшись, произнёс Гарри первое, что пришло в голову. Маслёнка стояла аккурат рядом с его тарелкой.

Она, словно робот, протянула руку и, не произнеся ни слова и даже не изменив выражения лица, ткнула маслёнкой ему в ладонь. Гарри перепугался не на шутку и встревожено окинул взглядом Зал — народу прибавилось, но от первокурсников помощи ждать не приходилось, а из старшекурсников были только команда Равенкло и Малфой со своей вдвое увеличившейся свитой; и тех, и других, по понятным причинам, юноша звать на помощь не хотел.


Гарри осторожно тронул её за плечо и похолодел: похоже, его предчувствия верны — не иначе, какое-то заклятье. Или она, всё же, довела себя уроками и заданиями до нервного срыва? Девушка была напряжена до такой степени, что казалась высеченной из камня.

— Эй, Гермиона, что случилось? — тревожно спросил Гарри, чуть понизив голос. — Гермиона! Да что с тобой?

Она, наконец-то, подняла пустые и усталые глаза на Гарри.

— А... Это ты, Гарри... Нет-нет, со мной всё хорошо. Ночью кто-то взломал чулан с вашими мётлами, — без всякого перехода произнесла она, так что Гарри даже не сразу понял, о чём идёт речь. — Когда Виктор проверял твою метлу... В общем, кто-то наложил на неё сильнейшее разбивающее проклятье.

— И? — с замершим сердцем спросил Гарри.

Гермиона судорожно вздохнула.

— Нас подняли ночью. Мы обыскали весь замок и не нашли — ничего и никого. Потом обыскивали окрестности. Хагрид до сих пор ещё не вернулся из Запретного леса... Дамблдор отменил матч. Макгонагалл объявит на завтраке...

Гарри пытался осознать услышанное, у него с трудом укладывалось в голове то, что она ему только что сказала. Неужели всё началось снова? Неужели меры безопасности, предпринятые Дамблдором, оказались бессмысленными?

— А где сейчас моя метла? — брякнул он первое, что пришло в голову.

— Метла? Какая метла? — не понимающе переспросила Гермиона. — Ах, метла...её отправили в Лондон, в Гильдию Авроров. Возможно, удастся установить, кто мог наложить такие сильные чары. Это очень могучий и злой волшебник, как сказал Дамблдор...

— Ага, — кивнул Гарри и вдруг заметил, что намазывает уже четвёртый бутерброд, машинально складывая их себе на тарелку. — А что говорит...Крум? — через силу выдавил он из себя его фамилию.

— Он ничего не может сказать. Виктор в лазарете. Мадам Помфри делает всё возможное. Кризис уже миновал, так что прогнозы благоприятные, — механически произнесла Гермиона и замолчала. Её лицо было совершенно спокойно. Взяв один из бутербродов с тарелки Гарри, она откусила кусочек. Гарри сидел и тупо смотрел на неё. Где-то в подсознании мелькнула мысль, что выражение его лица один-в-один напоминает выражение лица Гермионы, когда он к ней подошёл.


— Ч-что?

Вздохнув, девушка снова заговорила — медленно, словно размышляя вслух:

— Мадам Хуч рассказала, что, едва Виктор взялся за твою метлу, руки словно намертво приклеились к ней — он не мог ни отцепиться, ни спрыгнуть вниз. Она не успела даже палочкой взмахнуть, как метла вышибла окно и помчалась к Дракучей иве. И скинула его прямо на дерево.

Гарри передёрнулся. Страшно было даже подумать, как свирепая ива, всегда отвечающая ударом на удар, могла встретить обидчика.

— Получается, он спас тебе жизнь... — будь Гермиона в другом состоянии, она бы в жизни не сказала ничего подобного. Но сейчас она просто размышляла вслух, и её мало волновало, что подумает по этому поводу Гарри...или кто другой.. — Ты зайдёшь к нему в лазарет?

— Не знаю... Нет, — поколебавшись, буркнул юноша. Меньше всего на свете он хотел, чтобы его спасали. Хотя нет — меньше всего на свете он хотел, чтобы его спасал Крум. — Я не просил его это делать. И вообще, — проверяя мётлы, он просто выполнял свою работу, так что я ему ничем не обязан.

— Как ты можешь так говорить, Гарри! Ты его не видел — да на нём живого места нет! — подняла на юношу укоряющий взгляд Гермиона.

— Зато, как я погляжу, ты на него насмотрелась, — он сам не знал, зачем сказал это, но слова сорвались с языка раньше, чем он успел захлопнуть рот. Гарри тут же проклял всё на свете, но было уже поздно.

Усталость, страх и раздражение вырвались на волю: Гермиона рассердилась. Очень сильно рассердилась.

— Гарри Поттер! — звонкий голос девушки разнёсся по пустому Большому Залу, эхом отражаясь от высокого потолка, и все головы разом повернулись в их сторону. — Ты — ревнивый бессердечный эгоист! Бестолковый эгоист, ослепший от ревности и думающий только о своих проблемах!

— От ревности? — задохнулся Гарри, краснея. — От какой такой ревности?

— Ты же просто ревнуешь — и не видит этого лишь дурак!

В Зале воцарилась нехорошая тишина: предвкушая скандал, слизеринцы, хмыкая и улыбаясь, торопливо подтягивались поближе. Драко Малфой облизывался, как кот над сметаной. За ним торопились два первокурсника, те самые, которых Рон с Гарри видели в поезде. Чу фыркнула и, демонстративно подняв голову, вышла из зала. Парни из команды Равенкло, переговариваясь, последовали за ней.


— Я ревную? — голос Гарри звучал тихо, но это не могло обмануть Гермиону: он был в бешенстве. — С чего ты это взяла?

Она смешалась.

— Да мне совершенно наплевать... — взорвался Гарри, все последние силы бросая на то, чтобы контролировать себя и не заорать в полную силу. — Иди и...и целуйся со своим Крумом! Исцеляй его раны своими слезами!

Гермиона дёрнулась, словно он её ударил, и тут же упрямо вскинула голову.

— И пойду!

— И иди!

— Ну и пойду!

Он отшвырнул ножик, которым намазывал очередной бутерброд, вскочил и быстро пошёл к выходу.

— Гарри! — воскликнула она ему вслед, но он уже не слышал. — Разве ты не понимаешь — на его месте должен был быть ты. Дурачок... — шёпотом закончила она.

— Да что ты, вообще, знаешь о моих проблемах, что ты, вообще, понимаешь, — яростно бормотал он себе под нос, прыгая через две ступеньки по лестнице, ведущей к выходу. — Я ревную!.. Надо же такое придумать!

Пинком распахнув тяжёлые двери, он замер. Потом медленно двинулся в направлении Запретного Леса. На душе было противно, как никогда. В голове эхом отдавались слова Гермионы и его собственные — юноша шёл, всё больше распаляясь, продолжая спорить и обвинять её. Он дошёл до избушки Хагрида — та была заперта, даже Клык не ответил лаем из-за двери. Подёргав ручку, Гарри решил, что, наверное, это и к лучшему: ему сейчас стоило побыть одному. А потому он развернулся и медленно побрёл в сторону озера.

Позже, вспоминая то утро, Гарри не уставал поражаться своей слепоте и глупости, но сделанного не воротишь: если в отношениях с Гермионой и оставался призрак терпимости и мифический намёк на былые дружеские чувства, то в тот день с ними было покончено. И следующий разговор между бывшими друзьями состоялся очень нескоро и при весьма драматических обстоятельствах...


***

— Он будет очень недоволен, Червехвост. Очень. Мне даже страшно подумать, что он может с тобой сделать, — голос колдуна сочился сладким ядом. — Он может даже решить, что ты это сделал специально...неправильно приготовил зелье...или дал ей неверные указания.


— Ты прекрасно знаешь, что это не так, — голос невысокого круглого человечка оставался ровным, хотя на лбу выступили крупные капли пота. — Я всё сделал по тем инструкциям, что дал мне ты. Так что, если и произошла ошибка, то причина — в тебе.

— Что ты хочешь сказать? — глаза второго волшебника превратились в лёд, а голос перестал нежно журчать и начал жалить, как отравленный кинжал. — Ты подвергаешь сомнению мою преданность Господину?

— Нет, — скривился первый, — но и я всё сделал, как велено.

— Так в чём же дело? Почему он остался жив?

— Не знаю, — Червехвост опустил глаза, пряча затаившийся в их глубине ужас. — Она должна была выполнить то, что я сказал.

— И?

— Она всё сделала, как надо, — я её полностью контролирую.

— Ты в этом уверен? Можешь за неё ручаться? — в голосе колдуна послышалась откровенная издёвка и насмешка.

— Да.

— А за него?

— Тоже, — Червехвост постарался не выдать обуревавших его сомнений. Но маленькие глазки предательски заметались по комнате.

— Не очень-то похоже. Что ж, у вас есть ещё один шанс, — колдун сунул в руки Червехвосту тёмный флакон с плещущейся в нём жидкостью. — И на этот раз без осечек. Иначе мне придётся объяснять Хозяину, кто же виноват. И, боюсь, мне будет очень сложно защитить тебя, Хвост... — высокий волшебник коснулся рукой зеркала и исчез.

— Защитить меня, — пробурчал под нос тот, кого называли Червехвостом. — Да вели он убить меня, ты бы не стал поручать это никому другому, а с удовольствием сделал бы сам.


***

Эшли потянулась, открыла глаза и сладко заулыбалась. День предвещал массу приятных сюрпризов, и они начались, едва она отдёрнула полог своей кровати: на тумбочке лежало несколько записочек, красивая открытка и цветок. Записочки она пробежала одним глазом, рассеянно скомкала и бросила под кровать — в них не было ничего нового. Слёзные мольбы Дэниэла, перемежаемые угрозами и подозрениями, два приглашения на свидание (хм...в принципе, она ничего не имела против свидания с Симусом Финниганом — он такой весёлый...). Куда больше удовольствия ей доставила открытка, подписанная угловатым размашистым почерком.


Удобно устроившись на кровати, Эшли подоткнула подушку себе под спину и, исполнясь предвкушения чего-то невероятно приятного, начала читать:

"Эшли(дальше было зачёркнуто. Эшли потянулась за палочкой и прикоснулась к открытке — из-под чернил показалось слово "любимая". Она удовлетворённо вздохнула, чуть покраснев от удовольствия, и начала сначала.)Эшли, любимая! Я тебя уже три дня не видел. И ты не ответила ни на одну мою записку. Если ты не ответишь и на эту, я торжественно клянусь, что покончу с собой на глазах у всей школы, схватив Гарри за мантию, когда он сегодня будет гнаться за снитчем. Если он не убьёт меня в воздухе, то непременно сделает это, приземлившись. Приходи сегодня после ужина к нашему фонтанчику. Я так скучаю по тебе.


(зачёркнуто)Рон."

После очередного взмаха палочкой подпись стала немного иной: "твой Рон."

На обратной стороне была приписка: "Цветок заколдован: положи его себе под подушку, и тебе будут сниться только самые чудесные сны — про нас с тобой".

Эшли с сомнением посмотрела на цветок и, хмыкнув, отложила его в сторону. Пожалуй, эта записка была одной из лучших, что ей приходилось получать, — угроза самоубийства, всё так романтично... У остальных хватало фантазии разве что на банальное воспевание её нежных губ и чудесных глаз. Она презрительно фыркнула. И всё же...у неё остался какой-то неприятный осадок.

Ох уж этот Гарри Поттер... Рон всегда с ним, просто не разлей-вода! И ухитрился всунуть его даже в любовную записку! Нет, однозначно, с этим надо кончать: уж коль они поспорили, что Рончик будет целиком и полностью принадлежать ей, — так тому и быть. Тем более, времени осталось не так уж много, так что следует поторопиться...

Призвав перо и пергамент, Эшли на миг задумалась и начала торопливо писать ответ.

Глава двадцать первая. В которой вовсю плетутся интриги, происходят покушения и убийства, а дружба висит на волоске





Сказать, что студенты не остались безучастны к случившемуся в воскресенье утром в Большом Зале, - значит, не сказать ничего. О размолвке между Гарри и Гермионой слухи ходили давно (а Пенси Паркинсон даже подкрепила их достопамятной колдографией с кубка Болгарии по квиддичу, вырезанной из летнего номера Квиддич-экспресса. Той самой, на которой Крум целовал Гермиону), но ссора, прогремевшая в стенах школы, дала новый толчок уже начавшей было угасать сплетне.

Подробности передавались из уст в уста, обрастая всё новыми красочными деталями. Через три дня школьницы на полном серьёзе шушукались, что Гермиона беременна тройней, нападение на Крума устроил сошедший с ума от ревности Поттер, и бедному профессору удалось выжить лишь благодаря чуду. И теперь обоим грозит Азкабан - одному за покушение на убийство и использование Тёмной магии, а второму - за растление несовершеннолетних.

Как переносили шепотки и хихиканья за спиной сами виновники происшествия, и чего им это стоило, было известно только им одним, но вот Малфой откровенно ликовал. Он пустил в ход весь арсенал издевательств и насмешек, венцом которого стала несмываемая переливающаяся надпись на мантии Гарри: "Мальчик-Которого-Послали". За что Гермиона тут же сняла десять очков со Слизерина. А Гарри, обозвав Малфоя скунсом, на глазах всех присутствующих разукрасил его ухоженную серебристую шевелюру чёрно-белыми полосками. Джастин Финч-Флечтли потом клялся, что, когда их растаскивали, он увидел под мантией Малфоя хвост.

Как бы то ни было, оба факультета лишились по полусотне очков - к несчастью, во время инцидента поблизости оказался Карло Гатто: в сопровождении слизеринца-семикурсника устрашающих размеров он как раз шёл на свою лекцию.

После памятной истории с Фредом Уизли, когда профессор провёл три часа привязанным к столбу в загоне с мантикрабами, он не показывался в коридорах без телохранителя, справедливо полагая, что зуб на него имеют куда больше юношей, чем ему самому хотелось бы. Однако изменить своим сластолюбивым привычкам сеньор Гатто оказался не в силах, а потому красивым девушкам Хогвартса приходилось непросто: "аquila non captat muscas.Орел не ловит мух".


Правда, объяснить необходимость охраны Дамблдору оказалось весьма непросто; в конце концов, директор взглянул синими, похожими на живых рыбок глазами поверх очков на итальянца, юлящего и несущего что-то невообразимое про фазы луны и потерю памяти, и подписал разрешение. Гатто был готов поклясться, что тот при этом улыбался.

Весь следующий урок Защиты от Тёмных Искусств профессор провёл, перемежая рассказы о Волеподавляющих ритуалах и зельях философскими разглагольствованиями о непостоянстве людских чувств, непременно апеллируя при этом к Гермионе: "молва не всегда ошибается- haud semper errat fama, ах, вам ли не знать, мисс Грейнджер?"

Но прошло время, и эти страсти тоже постепенно улеглись, и если что и напоминало о грандиозных слухах и скандалах, так это выцветшие серые полоски в шевелюре Малфоя да странный запах, который он, как ни старался, так и не сумел вытравить из школьной мантии. Даже Фред и Джордж уже перестали демонстративно зажимать носы при его приближении.

Дни потекли своим чередом: по утрам лужицы уже подёргивались корочкой льда, Запретный лес становился всё прозрачней и прозрачней, а тыквы на грядках Хагрида горделиво раздувались в преддверии Хеллоуина.

Единственным человеком, которого весть о скандале между Гарри и Гермионой практически не задела (хотя всё должно было быть как раз наоборот) оказался Рон. Он вообще сейчас мало что замечал, погрузившись в водоворот первой счастливой любви. И ему было совершенно невдомёк, что, под чутким руководством Эшли, время, которое он проводил с Гарри, всё сокращалось, а общение с Гермионой, с которой Рон, вроде бы, и не ссорился, свелось к её напоминаниям о несделанных домашних заданиях и его вялым отговоркам. Но если бы кто-то сказал ему, что узы их когда-то незыблемой дружбы превратились в тоненькую ниточку, так и норовящую перетереться и оборваться, Рон тут же вскипел бы от праведного гнева.

А четверокурсница Эшли Макферсон, при всей своей юности и хрупкости, ум имела хоть недалекий, но весьма практичный и была не по годам расчётливой. Выгоды она не упускала, да и какая дура откажется от полусотни галлеонов, можно сказать, за просто так? Всего-то навсего - на спор рассорить с друзьями по уши влюблённого в неё рыжего гриффиндорца. Нет, она просто обязана выиграть это смешное пари, что при её трудолюбии и упорстве в достижении цели казалось совсем несложным. Особенно с учетом того, что Уизли-младший был таким наивным и невинным лопухом, каких поискать.


- Если б я дожидалась, пока он решится сам меня поцеловать, мне пришлось бы терпеть лет до тридцати. А люди столько не живут, - Эшли вздохнула, взглянула на себя в зеркало и поправила чёлочку. Если она всё рассчитала верно, то сегодняшний вечер станет решающим, и завтра кое-кому придётся раскошелиться.

Она отправилась на уроки, сжимая в кулаке записочку. Как и ожидалось, Рон уже стоял на лестнице - первым уроком у четверокурсников была Гербология, он всегда провожал её к Теплицам. Чинно дойдя до первых кустов, она тут же кинулась ему на шею, и, не успел растерявшийся гриффиндорец прийти в себя от всплеска страсти, как девушка уже исчезла, засунув ему за шиворот смятый клочок пергамента.

Он бережно расправил записку, прочитал и подскочил, издав победный индейский вопль. И с этой секунды время начало тянуться для него безбожно медленно, превратив ожидание в сладкую пытку.


***


Когда намёк на то, что Гарри просто обязан сходить в лазарет и высказать слова благодарности человеку, спасшему ему жизнь, прозвучал от Макгонагал, Гарри сдался и пообещал (себе, в первую очередь) непременно это сделать. Вообще-то, он и сам понимал, что его вынуждают простые правила вежливости: во-первых, он отдыхал у Крума летом, а, во-вторых, как ни крути (Гарри вздохнул, перо дрогнуло, и на домашней работе по Астрологии расплылась сочная клякса) - он ведь, и правда... ну... спас его. Не уговори тогда Крум мадам Хуч на повторную проверку мётел, быть бы сейчас Гарри пациентом Отделения Безнадёжных Травм Госпиталя Св.Мунго. И то - только в случае невероятного везения.

Правда, Гарри, как мог, оттягивал неприятный визит, день сменял день, но, наконец, деваться было некуда: на обеде Парвати Патил сказала, что мадам Помфри завтра отпустит Крума из больничного крыла. А она всегда знала самые свежие новости: её сестра Падма проводила у постели тяжелобольного каждую свободную минутку (к большому неудовольствию остальных поклонниц нового преподавателя, устраивавших дуэли за право подать ему воды или поднести лекарство. К слову сказать, Гермиона в этих поединках не участвовала и, вообще, - появилась у Крума за всё время только дважды, что причиняло тому невыносимые страдания, но он убедил себя, что причина в её нежелании снова становиться объектом сплетен).


Единственное, к чему Гарри был не готов категорически, - это идти в лазарет в одиночку, а потому он решил уговорить Рона составить ему компанию. Но тот, как назло, опаздывал - до начала Зелий оставалось совсем чуть-чуть, студенты уже расселись, пустовало лишь место рядом с Гарри. Замершая в дверях Блез Забини метнулась за парту, трагическим шёпотом оповестив, что Снейп идёт по коридору. Но вместо Снейпа, красный и задыхающийся, в класс ворвался Рон, опередив профессора от силы на минуту.

Разумеется, за неуважение к учителю и недостойный ученика вид (брюки Рона были забрызганы грязью, галстук сбился набок, а несколько пуговиц на рубашке застёгнуты наперекосяк), Снейп немедленно уменьшил запасы Гриффиндора на пять очков. Но Рона это ничуть не озаботило: сияя, как начищенный кнат, он тут же начал толкать Гарри ногой под партой, явно собираясь поделиться чем-то совершенно сногсшибательным. Правда, решение Снейпа провести тест по зельям на основе ядов немного охладило его пыл и отложило рассказы до ужина.

Определённо: пятница столь же отвратительный день, как и среда, - размышлял Гарри, пытаясь оттереть руки. У соседней раковины плескался Рон. Сегодня Гарри повезло ещё меньше, чем обычно: Снейп рассадил неразлучную пару, и ему пришлось трудиться над Суперотчищающим зельем вместе с Невиллом. Первое, что сделал Лонгботтом, - перепутал последовательность добавления в котёл компонентов, в результате чего зелье приобрело синий цвет (хотя должно было стать коричневым) и очень подозрительно зашипело. Робко оглянувшись и увидев, как профессор что-то объясняет работающим в паре Пенси Паркинсон и Крэббу, Невилл аккуратно вылил то, во что превратилось зелье, и они с Гарри начали всё сначала. Гроза разразилась, когда по классу пополз подозрительный дымок, причина которого была установлена Снейпом немедленно.

- Только не говорите, что вы просто вылили его... - прошипел профессор, медленно меняя цвет лица с обычного желтоватого на грязно-белый. - Это зелье разъедает всё на своем пути. Мистер Лонгботтом, если в нашем библиотечном хранилище развалятся стены, в моей лаборатории провалится пол, а замок рухнет в тартарары - отвечать будете вы, и восстанавливать Хогвартс вам придётся тоже за свой счет! Я сегодня же поставлю вопрос о целесообразности продолжения вашего обучения перед директором и отпишу вашим родственникам!


То ли настроение Снейпа было хуже, чем обычно, то ли причина крылась в том, что за обедом профессор Гатто позволил себе довольно громко и грубо пошутить насчёт внешности профессора Зельеделия (Brutto com il chesso - Снейп итальянского не знал. Зато, по понятным причинам, знал Гатто. И зельевар небезосновательно подозревал, что ничего доброго в этой фразе нет. Да уж, фраза весьма оскорбительная. Прим. авт.), но после инцидента с Лонгботтомом копилка Гриффиндора заметно опустела - к несказанному ликованию слизеринцев, наконец-то, вырвавшихся вперёд в соревновании за Кубок Школы.

Гарри тоже досталось - за то, что, потеряв бдительность, позволил Лонгботтому испортить даже то, с чем бы справилась и дрессированная обезьяна. Сам Невилл до конца урока боялся шевельнуться и сидел, дрожа и кусая губы.

- Рон, ну, пошли? - бросив безрезультатные попытки оттереть с пальцев зелёные пятна от сока опунции, Гарри обречённо взглянул на друга. Дорога до лазарета показалась мгновением, и вот они вошли в больничную палату.

За окном потихоньку темнело, наступали ранние осенние сумерки, и в лазарете уже вовсю пылали факелы. Крум лежал на дальней кровати у окна, тумбочка рядом была завалена открытками с пожеланиями скорейшего выздоровления и признаниями в любви, стопками книг и пергаментами. На уголочке приютился серебряный кувшин с водой и кубок.

С ощущением, будто к каждой ноге привязали по гире, Гарри поплёлся вперёд и, заикаясь, забормотал слова приветствия и благодарности, Рон поддерживал разговор, по большей части, междометиями.

- У меня тут появилось немного свободного времени, - слабо улыбнулся Крум, махнув рукой на своё перебинтованное до самого подбородка тело, - и я попробовал выяснить, что за заклятье было наложено на твою метлу. Не могу сказать, чтобы я преуспел, думаю, только Гильдия Авроров сможет сделать окончательные выводы, но я нашёл упоминания о похожем заклятье. Оно очень древнее - тут написано, - он поднял ветхий фолиант, - что давным-давно, в правилах только что изобретённого квиддича специально оговаривался запрет наложения этих чар на мётлы соперников. Нарушитель карался смертью. А последний раз оно применялось во время второй мировой магической войны к штурмовым отрядам противника во время битвы под Арнгеймом. Гриндевальдом.


От неожиданности Гарри поперхнулся и закашлялся. Рон начал хлопать его по спине - безрезультатно, кашель только усиливался.

Рон торопливо плеснул в кубок воды из серебряного кувшина на тумбочке и сунул в руку Гарри, но в этот миг с подносом, наполненным пилюлями и порошками, вошла мадам Помфри.

- Мистер Крум, ваше лекарство... Что с вами, мистер Поттер? - в глазах мадам Помфри вспыхнул профессиональный интерес. - Коклюш? Ларингит?

- Поперхнулся, - хмуро ответил Гарри, наконец-то, приходя в себя и вытирая выступившие слёзы. Он машинально протянул так и не тронутый кубок Круму.

Мадам Помфри бросила на визитёров многозначительный взгляд и зашуршала порошками; торопливо распрощавшись, ребята двинулись на выход, к несказанному облегчению и радости Гарри, чувствовавшего себя здесь ужасно сковано и неуютно.

Когда двери за спинами гриффиндорцев уже закрывались, внимание Рона привлёк металлический звон и какой-то странный звук. Он обернулся и в ужасе замер, вытаращив глаза: Крум, хрипя и сжимая руками горло, медленно заваливался набок. У кровати валялся серебряный кубок.


***


Через час вся школа гудела, и к ужину история с неудачным покушением приобрела совершенно иное звучание. В Гарри тыкали пальцем, особо нервные младшекурсники шарахались при его приближении, Пивз радостно кукарекал и орал "Поттер-отравитель!", а неугомонный Малфой громко оповестил слизеринцев, что теперь не рискнёт есть с Поттером даже за соседним столом - боится быть отравленным. Даже гриффиндорцы разделились во мнениях: старшие курсы не сомневались в невиновности Гарри, первоклашки же испуганно засуетились, стоило виновнику переполоха появиться в гостиной.

Гарри не знал, что позже Гермиона устроила им выволочку и пригрозила снять очки и наложить взыскание на каждого, кто будет слушать и распространять дурацкие сплетни. А со студентами третьего и четвертого курса по её просьбе поговорила Джинни - и, судя по всему, неплохо справилась с поручением.


Когда Гарри вернулся от Дамблдора, Рон в сотый раз пересказывал подробности визита к Круму, сопровождая рассказ драматической жестикуляцией. Не в силах слушать очередной предсмертный хрип, удававшийся Рону раз от раза всё лучше, Гермиона с Косолапсусом под мышкой демонстративно ушла в свою комнату, а Гарри просто взял друга за шкирку и уволок в спальню аккурат на том моменте, когда Рон в лицах изображал, как профессор Снейп серебряным кинжалом разжал Круму челюсти и влил противоядие.

- Но главное, - уже с лестницы прокричал Рон, изо всех сил сопротивляясь попыткам Поттера зажать ему рот, - я ведь сам налил в кубок воды и дал Гарри. И выпить его должен был Гарри, понимаете?..

- Прекращай этот балаган, - сердито зашипел Гарри, толкнув Рона, возмущённого тем, что его прервали на самом интересном месте, на кровать, - допрыгаешься - кто-нибудь из особо впечатлительных накропает заметочку для Риты Москиты. Не терпится нацепить на нас лавры отравителей? Хочешь засветиться на первой полосе Пророка? Что до меня, я вовсе не горю таким желанием - мне вполне хватило истории с метлой.

- Слушай, ты второй раз оказываешься на волосок от смерти! - глаза Рона всё ещё горели от возбуждения, а руки нервно теребили край балдахина. - Представляешь, что было бы, выпей ты этой чёртовой водички! Бедняга Крум... Ты видел, какого цвета он стал? Просто чудо, что Снейп оказался настолько запасливым и предусмотрительным! Обалдеть! А как он хрипел! - Рон восхищённо закатил глаза.

- Ещё одно слово, и я за себя не ручаюсь... - предупредил Гарри, и, взглянув на него, Рон послушно умолк.

- Думаешь, кого-то из вас настойчиво пытаются убить? - после паузы спросил он. - Но кого? И кто? Ну, с метлой всё просто - они же даже не ставили на двери анти-алохомору. Туда кто угодно мог влезть, было бы желание. Но вот кто мог подсыпать Круму яд в кувшин? Только... - Рон вытаращил глаза, и голос его упал до шёпота, - мадам Помфри. Но это же бред, правда?


- Бред, - согласился Гарри. - А насчёт метлы ты не прав - Гермиона, - голос Гарри предательски дрогнул, - мне сказала, что такие чары на Всполох мог наложить только очень умелый тёмный маг...

- Так, давай рассудим логически: кто в нашей школе может ненавидеть тебя и Крума и при этом иметь самое прямое отношение к Тёмной магии?

- Вот это уж точно бред, - тряхнул головой Гарри, - при чем тут Гатто?

- Ага, но согласись - ты в первую очередь подумал именно о нём! - торжествующе воскликнул Рон.

- Просто он учитель по Защите - только и всего. Я не понимаю, за что ему ненавидеть меня? Да и Крума тоже...

- Как за что? А Гермиона? Он же готов делать пакости всем ухажёрам приглянувшихся ему девчонок! Вон, Фред ещё ни разу не ушёл с Защиты без взыскания или снятых баллов! А вспомни, что Гатто сказал Дину на последнем уроке?

Гарри мрачно кивнул: фраза "А вам бы я даже не советовал готовиться к переэкзаменовке по С.О.В. На вашем месте я бы побеспокоился насчёт другого места учёбы... " намертво впечаталась бы в чью угодно память.

- Он что - и к Гермионе подкатывал? - кулаки Гарри непроизвольно сжались. - Откуда ты знаешь?

- Она же и сказала... Да ты не волнуйся - Гермиона давно поставила его на место... - успокоительно заверил друга Рон. - А может, он затаил злость и решил отомстить...

- Рон, что ты несёшь? Зачем убивать меня - или Крума? Причём тут Гермиона? - застонал Гарри.

- Ну, не знаю - может, у них в Италии так принято, - пожал плечами Рон и наморщил лоб, - как это называется... вендетта на почве любви. Или нет! - завопил Рон, осенённый новой идеей. - Я всё понял: яд в кувшин подсыпал сам Крум и хотел он отравить именно тебя! От ревности!

- Мне кажется, он уже получил то, чего ему так хотелось, - сухо ответил Гарри. - И поводов ревновать ко мне у него, совершенно, нет.

- Ну, я не стал бы так утверждать, - подмигнул Рон. - Могу тебе сказать, что Гермиона...


- Рон, ты сбрендил, - перебил его Гарри, не желая поднимать больной вопрос. - У тебя, видно, на почве твоей любви совсем ум за разум зашёл. Пойди-ка, погуляй на свежем воздухе, проветрись. И вообще, - ядовито добавил он, покосившись на часы, - ты не забыл, что уже почти девять часов?

Рон ахнул и заметался по спальне, как буйнопомешанный. В мгновение ока приведя себя в порядок, он замер у дверей.

- Ну, пожелай мне удачи, - задыхаясь от волнения, произнёс он, - всё-таки это моё первое свидание...

- Ты каждый раз так говоришь, - фыркнул Гарри.

- Что ты понимаешь! Это НАСТОЯЩЕЕ свидание - мы пойдём в Астрономическую башню, - понизив голос, пояснил Рон.

- Ну-ну... Не свалитесь, астрономы... Надеюсь, твой рассказ про неудавшееся отравление будет иметь большой успех.

Рон погрозил кулаком и метнулся за дверь, но не успел Гарри упасть на кровать, как в комнату снова просунулась рыжая голова.

- Кстати, ты, по-моему, здорово заблуждаешься насчёт Гермионы. Если я хоть что-то понимаю в любви, - Рон сделал многозначительную паузу, - она влюблена в тебя по уши.

В дверь полетела подушка, и голова исчезла.

Гарри вытянулся на спине и уставился в потолок, пытаясь осознать всё случившееся и услышанное от Дамблдора. Это у него получалось плохо.


***


- Рон, ой, какой ты смешной и глупый! Я бы и сама прекрасно перебралась через лужу, а теперь ты грязный с головы до ног! - голос Эшли серебряным колокольчиком звенел в темноте. - Пойдём обратно, тебе надо принять душ и переодеться!

- Эшли, а как насчёт вознаграждения за моё самопожертвование? Ммм... а ещё?

- Рон Уизли, убери от меня свои грязные лапы! Остальное потом. Не лезь целоваться - добьёшься того, что я тоже с ног до головы буду мокрая! В качестве вознаграждения я попробую устроить тебе вместо душа посещение ванной старост. Хочешь?

- Разве что с тобой...

- Я же сказала - убери руки! - строгость в голосе Эшли не могла его обмануть. - А то будешь купаться в туалете Плаксы Миртл!

- Ты что - всерьёз насчёт ванной старост? А как я туда попаду?

- Ой, за это не волнуйся. Я тебе всё устрою. На всякий случай захвати мантию-невидимку Гарри, ладно? А я подежурю снаружи, пока ты моешься.

- А как же наше свидание?

- Если не будешь засматриваться на русалок и не уснёшь в пене, мы ещё успеем до отбоя погулять по саду...


***


Рон слышал про ванную старост только от Гарри, и всегда считал, что тот приукрашивает - все эти чудеса, мрамор, пушистые полотенца и халаты... Однако, всё обстояло именно так и даже более того - в ванной, напоминавшей, скорее, небольшой бассейн, уже плескалась вода с какой-то диковинной пенкой, разноцветные пузырики музыкально лопались, во влажном воздухе переливалась радуга; русалка на картине, увидев его, сначала недоумённо вытаращила глаза, а потом расхохоталась, зарумянилась и игриво погрозила пальчиком, что-то бормоча про "молодых да ранних".

Рон стыдливо покосился на неё, потом, решив, что ей не привыкать, разделся, аккуратно сложил свои вещи на круглой банкетке в дальнем углу, подумал, прихватил с собой мантию-невидимку, положив её у края бассейна, ещё подумал и вернулся за мылом и губкой. Наконец, затаив дыхание от предвкушения удовольствия, он присел на краешек ванной и свесил было вниз ногу, чтобы попробовать, как вода, и тут...

В коридоре раздались шаги, ручка двери начала поворачиваться, и Рон с ужасом осознал, что, потрясённый всем этим средиземноморским великолепием, забыл закрыть дверь.

Палочка? - но нет, пока он добежит до своих вещей, его голая задница уже предстанет во всей красе перед нежданным гостем... нырнуть?.. выпрыгнуть в окно? (которого, кстати, всё равно нет)... о, идиот, ну конечно!

Рон схватил мантию-невидимку и, зачем-то прижимая кусок мыла к груди, как самый дорогой на свете талисман, забился в угол и постарался не дышать - ему казалось, что от стука его сердца должны оглохнуть все в радиусе двух-трёх коридоров, за исключением, разве что, глухих от рождения.


Чёрт, куда же подевалась Эшли?! Она же обещала...

Дверь отворилась, и в ванную вошла Гермиона. Вид у неё был мрачный и сосредоточенный. Только тут Рон осознал, что этот пушистый розовый халат на вешалке вовсе неспроста показался ему каким-то странным... странно-знакомым. Это был её халат. И ванну она тоже набрала для себя. И сейчас она будет... - Рон глубоко вдохнул и выдохнул, глядя, как Гермиона покосилась на себя в зеркало и начала расстёгивать рубашку. Сердце ушло в пятки, и по коже побежали мурашки размером с соплохвостов -... будет купаться.

Он зажмурился. Мысль, что надо как-то дать знать о своём присутствии, остановить её, почему-то пришла в голову последней. Вместо этого Рон зачем-то подумал о том, что, забравшись в ванную старост, нарушает школьные правила, и что Гермиона непременно снимет с него баллы.

Больше всего на свете ему хотелось оказаться снаружи. Пусть голым, мокрым... Рон случайно приоткрыл глаза, вытаращил их и тут же зажмурился ещё крепче, так, что под веками взорвались разноцветные фейерверки. Теперь он согласился бы оказаться снаружи голым, мокрым и даже без мантии - лишь бы снаружи.

Кой чёрт занёс меня...

Он почувствовал, что краснеет, что пальцы взмокли от пота, что непослушное мыло игриво возится в ладони, так и норовя выскользнуть на волю...

Тихое шлёпанье босых ног по полу... Наверное, она трогает воду... Так и есть - "Ой!"... наверное, горячая... Против воли у него перед глазами вставали картинки, от которых хотелось оторвать себе голову или, вообще, - сразу удавиться. Или...о, это мысль!- стереть себе память.

Интересно, а можно стереть память частично, чтобы завтрашнее задание по Истории магии в ней осталось, а вот... гм... неодетая...(Рон покраснел, как рак)Гермиона исчезла?..

- Algidus!..ох, горячо... Algidus! Ага...

Раздался шумный плеск. Рон чуть-чуть приоткрыл глаза - чтобы только различать дрожащие очертания предметов сквозь ресницы - точно, она нырнула и теперь плещется...


Чёрт! О, Мерлин... Гарри меня убьёт.

Его опять словно окатили кипятком, он непроизвольно охнул - хорошо ещё, что шум воды заглушил его голос...

Выхода не было. Только сидеть и ждать, когда это безобразие закончится.

Ничего-ничего, - утешал он себя, уткнувшись взглядом в свои мосластые коленки, -не будет же она здесь бултыхаться всю ночь...

Рон снова мрачно подумал о Гарри. И ведь не расскажешь - сначала поднимет насмех, а потом и по физиономии может дать. Нет, насмех - это вряд ли. Скорее, сначала по физиономии, а потом... А потом опять по физиономии. Он в отношении неё совершенно неадекватный. И необъективный. Особенно после их ссоры.

Псих влюблённый.

От грохота в дверь мыло выскочило-таки у Рона из рук и с весёлым свистом проскользило по полу.

- Рон! Рон Уизли!!! - это была она, Эшли. - Скорее выходи, мне сказали, что сейчас сюда придёт Гермиона! Быстрее-быстрее, ну что же ты молчишь? Накидывай мантию и выходи!

Гермиона медленно выпрямилась. Вода доходила ей до подмышек. Она не присела, не взвизгнула, даже не охнула. Протянув руку, стащила прямо в воду большое махровое полотенце, обмоталась им и медленно вышла.

- Рон, ты здесь? - спросила она голосом, от которого должна была замёрзнуть вода и в бассейне, и в кране, и, наверное, даже в озере - до самого дна. - Рон, где ты?..

Рон стянул мантию с головы и уставился в пол.

... голым, мокрым, без мантии и перед всей школой...

Её губы шевелились, но он едва слышал её слова:

- ... уходи. Это самый недостойный поступок, который я могла бы представить. Я не ожидала от тебя...

Рон поплёлся прочь, одной рукой придерживая мантию, а другой, прижимая к груди скомканный ворох одежды. Проходя мимо всё ещё пузырящегося и искрящегося бассейна, он поскользнулся на паскудном мыле, едва не выпустив всё из рук и не растянувшись на дурацком полу с морскими звёздами и прочей подводной дрянью. Гермиона смотрела ему вслед, заливаясь краской, - не смущения или стыда, а гнева, ярости и презрения:


- Да что с вами обоими произошло? Вы что - с ума посходили от гормонов? Один подглядывает за мной по ночам, устраивает представления, после которых в меня не тычет пальцем только безрукий, второй подсматривает за мной в ванной... Друзья называется!!! Сбрендили оба!

Какими словами утешала Рона топтавшаяся в коридоре Эшли, какой дорогой они добрался до спальни, когда он заснул и заснул ли вообще - Рон помнил плохо. На душе было отвратительно, он проклинал себя за бестолковость и нерешительность... И настроение не могли исправить ни прощальные поцелуи, в которые Эшли вложила столько нежности, ни её предложение перенести свидание на завтрашний вечер.


***


По понятным причинам Рон решил сохранить ужасное происшествие в тайне от Гарри - ему хотелось и из своей памяти вытравить его как можно быстрее. Гермиона теперь с ним не разговаривала, на Гарри тоже было стыдно поднять взгляд... в общем, даже мысль о вечернем свидании с Эшли не приносила ожидаемой радости.

Тучи начали сгущаться на Гербологии с хаффлпаффцами. Едва Рон и Гарри появились в классе (по плану намечалась работа с гербарием плотоядных растений. Кусающимся), как среди хаффлпаффцев пробежал шепоток. Кто-то засмеялся, кто-то неодобрительно поджал губы. Сьюзан Боунс закатила глаза и пробормотала что-то вроде "дальше падать уже некуда". Гермиона, покраснев, склонилась над гербарием. Весь урок класс негромко жужжал, на что ни Гарри, погружённый в размышления о том, как сегодня проникнуть в тайный ход у слизеринских подземелий, ни Рон, мрачно размышляющий над тем, как смотреть Гермионе и Гарри в глаза, не обратили ни малейшего внимания.

На уроке профессор Спраут была очень недовольна полным отсутствием внимания к такому важному вопросу, как снижение восприимчивости к ядам после укуса плотоядных растений:

- Надеюсь, вы понимаете, что в данном случае становитесь более устойчивыми к воздействию зелий на их основе? - трижды переспросила она.


Краем глаза Рон заметил, что Гарри последовал примеру большинства и тут же сунул палец в засушенный цветок, вцепившийся в него с плотоядным урчанием.

- Слушай, Рон, ты что сегодня какой-то варёный? - не выдержал Гарри, когда на перемене они пробирались сквозь гудящую толпу студентов. Гарри старался не обращать внимания на то, что, при их появлении лица у учеников вытягивались. Это, конечно, ужасно раздражало, но всю свою не столь уж долгую жизнь он только и делал, что учился держать себя в руках и игнорировать пристальные взгляды. А потому юноша шёл, полностью сосредоточившись на вечерней экспедиции. Правда, тонкий писк совести периодически напоминал о вчерашней беседе с Дамблдором и об обещании не влезать ни в какие авантюры до тех пор, пока не будет выяснено, каким способом Тёмная магия проникла в школу. Но, если честно, даже Дамблдор верил в это слабо, не говоря уж о Гарри, для которого пока всё было достаточно очевидно: ведь, так или иначе, все странные события последнего времени вели в одном направлении. А значит - надо выбраться из Хогвартса и снова проникнуть в таинственную подземную пещеру. Словом, голос совести остался в меньшинстве и, ещё немного поворчав для порядку, устало умолк.

Рон вяло пожал плечами, буркнул что-то вроде "не выспался" (что было чистейшей правдой) и раздражённо оттолкнул Колина Криви, пробиравшегося им навстречу с фотоаппаратом наготове. Летом Колин устроился внештатным корреспондентом в юношеское приложение "Ежедневного пророка", так что ни он сам, ни его фотоаппарат не сулили Рону и Гарри ничего хорошего.

Масла в огонь подлили Фред и Джордж, вышедшие из кабинета Трансфигурации. Скорбно покивав в ответ на гневные слова профессора Макгонагалл, сопровождающей в лазарет рыдающую слизеринку-семикурсницу со змеями вместо волос на голове, они, едва лишь завидев Гарри, пошли впереди, громко требуя освободить дорогу великим наследникам славного дела Борджиа!

…Всё произошло, когда Гарри во время обеда полез в сумку за приложением к учебнику по Трансфигурации. На стол выпорхнула записка, прочитав которую, он вытаращил глаза и, схватив Рона за рукав, вытащил за двери Большого Зала.


- Что это значит?! - он ткнул записку Рону под нос.

Если хочешь узнать, почему Гермиона не разговаривает с Роном, спроси, чем они вчера вечером занимались вдвоём в ванной старост.

Рон, сжимающий в руке вилку с куском тушёной моркови, позеленел и замер. Его потрясло даже не само содержание записки, а почерк, которым она была написана. Ровные строчки с аккуратно нанизанными бусинками-буквами. Рон стоял, не в силах оторвать глаз от клочка пергамента и чувствовал, что всё внутри замерзает и рассыпается ледяной пылью. Мир потускнел. Жизнь потеряла смысл. Стало больно дышать, грудь заломило.

- Что это значит?! - повторил Гарри.

- Я... не знаю...

Рон взял записку. Перечитал. Потом ещё раз. Снова - и так до тех пор, пока слова не утратили свой смысл, оставив только странное головокружение и гул в ушах.

Зачем она так поступила?

- Я вчера совершенно случайно попал в ванную старост, - наконец, заговорил он тусклым голосом. Теперь ему было всё равно. - А потом туда пришла мыться Гермиона. Я сидел в углу. Вот и всё.

Гарри слушал, не меняясь в лице.

- Почему ты мне с утра всё не рассказал?

- Да? - безжизненно рассмеялся Рон. - И что же я должен был тебе сказать? "Вчера на нашем свидании с Эшли я свалился в грязь, и она провела меня в ванную для старост. И когда я уже разделся, туда пришла Гермиона. Только не подумай ничего плохого: она мылась, а я сидел под мантией-невидимкой".

- А почему ты не попросил её выйти? Оделся бы - и дело с концом.

Рон вяло пожал плечами.

- Сам не знаю. Сначала растерялся, а потом уже было поздно. Она могла подумать, что я специально ждал, пока она разденется.

- А зачем ты мантию брал? И почему меня не спросил?

- Мне Эшли посоветовала...

- То есть ты своей Эшли и про мантию-невидимку проболтался? А осталось что-нибудь, что ты ей не рассказал? А?

Рон прислонился к стене, жалко и вымученно улыбаясь.


- Я дурак, да? - он не стал дожидаться ответа на риторический вопрос. - Хорошо, пусть я дурак, полный кретин - но... за что она со мной так, а? - он опустил к записке тусклый взгляд, и Гарри вдруг понял, что верит Рону и не может на него сердиться, хотя и пытается себя заставить. - Зачем она решила растоптать всё, что мне дорого? Я думал, она любит меня... А она... - он снова опустил глаза к записке и схватился рукой за грудь, словно ему было трудно дышать. - За что? - он поднял на Гарри заблестевшие синие глаза.

Гарри даже не подозревал, как скоро он узнает ответ. И как ему этот ответ не понравится.


***


Гермиона сидела у камина и клевала носом над книгой. Мысль о том, чтобы пойти в комнату и снова остаться наедине со своими сомнениями и чувствами, пугала, поэтому староста тянула время и пыталась довести себя до такого состояния, чтобы упасть на кровать и уснуть, не донеся голову до подушки.

Все давно разошлись, гриффиндорская гостиная опустела и затихла, лишь пламя монотонно хрустело сучьями в камине. Сон дразнил, но, похоже, боялся приблизиться из-за мрачных размышлений, переполнявших девушку. Сколько раз они сидели тут втроём, сколько историй и разговоров подслушал бы этот камин, имей он уши... Воспоминания не приносили ей радости, они ранили ещё сильней. Всё, что сейчас осталось Гермионе, - это тишина и одиночество.

Её сонные глаза оторвались от созерцания прыгающих за решёткой оранжевых языков и метнулись к пустующему креслу рядом.

Рон бесшумно скользнул в него, уставился в камин, потом перевёл взгляд на неё и спросил напряжённым голосом:

- Тебе он нравится, да?

- Рон, зачем ты говоришь глупости? - она нахмурилась и нервно начала щёлкать страницами толстенного фолианта, лежащего на коленях.

- Просто... - он замялся, не в силах подобрать слова, - получается, вся наша дружба - она что, больше для тебя ничего не значит? Я, Гарри - мы больше не нужны тебе?


- Как ты можешь так говорить!

- Могу! - упрямо нахмурился Рон. - Ты целыми днями торчишь с ним - то в библиотеке, то вообще, неизвестно где. Разве ты ничего не видишь?

- И что же я должна видеть?

- Да он же втрескался в тебя! Таскается за тобой хвостом, - покраснел Рон. - А ты, вместо того, чтобы послать его подальше, разводишь всякую канитель. Он же тебе не нравится - ну, так и скажи ему прямо. Ведь он же тебе не нравится?

Гермиона молчала. Она не знала ответа.

- Не нравится? - повторил Рон, и голос его предательски дрогнул. - Или... Ах, вот в чём дело... Может, ты к нему и домой поедешь, а? Я слышал, как он тебя приглашал!

- Что - тебе никто не говорил, что подслушивать нехорошо? - покраснела она.

- А тебе никто не говорил, что предавать друзей...

- Я никого не предаю!

- А что ты делаешь? Что?! - Рон сейчас сам напоминал раскалённый язычок пламени. - Ну, и ладно: если тебе так нужен твой дорогой Крум - и водись с ним, а к нам больше не подходи! - он вскочил и умчался вверх по лестнице раньше, чем Гермиона успела хоть что-то возразить.

Расстроено вздохнув, она устроилась в кресле.

- Я все знаю: ты... ты просто использовала меня! - перед ней, сжимая кулаки, стоял Гарри. - Предательница! Иди и... и целуйся со своим Крумом! Исцеляй его раны своими слезами!

Книга с грохотом упала на пол, и Гермиона проснулась. Щёки были мокрые, облизнув губы, она почувствовала солёный привкус слёз.

А ведь всё так и есть,- с какой-то истеричной беспощадностью к себе подумала она, -я сама прогнала лучших друзей, я сама завалила их глупыми требованиями, претензиями и упрёками. Что меня интересует, кроме учёбы и соревнования за Кубок Школы? Что я про них сейчас знаю? Я сама во всём виновата. Я не имела права так поступать. И получила по заслугам.

Внутренний голос тут же возразил ей, напомнив о вчерашнем происшествии в ванной. Гермиона покраснела, но решила не сдаваться и продолжила самобичевание.


Ну и что? Подумаешь! Рон не мог за мной подсматривать - он не такой, к тому же он по уши влюблён в свою хаффлпаффскую вертихвостку. Наверняка, свернулся калачиком и зажмурил глаза... Надо было всё перевести в шутку... Будь на моём месте Лавендер...- Гермиона фыркнула: не далее, как пару недель назад самая красивая девушка Гриффиндора, поправляя перед зеркалом свои роскошные светлые волосы, во всеуслышание заявила, что запросто бы повторила подвиг леди Годивы. Это вызвало несказанное оживление среди мужской части факультета. -Она бы, поди, попросила его подать ей полотенце. Или нет, - она бы вылезла из ванны и сама за ним пошла. К вешалке. И ещё, наверное, разговаривала бы по дороге на отвлечённые темы, - Гермиона вздохнула и бледно улыбнулась. - Хотя нет, вряд ли. Я что-то не замечала, чтобы Лавендер интересовалась Роном. Вот будь на его месте Малфой...

О том, что Лавендер неровно дышит к ненавистному слизеринцу, пятикурсницы давно шушукались в спальне. Сама Лавендер все упреки отметала небрежным движение головы и томным ну, и пусть он мерзавец, зато такой стильный красавчик...И вообще, я разве говорила, что собираюсь с ним встречаться?

С однокурсников мысли Гермионы плавно перетекли к учёбе, потом - к проблемам факультета и логично вернулись к Гарри и Рону, хотя, на этот раз, с другой стороны. Мальчишки "отрастили" столько "хвостов", что теперь, чтобы прилично подготовиться к экзаменам и не оставить Гриффиндор за бортом общефакультетского соревнования, им нужно было, не разгибаясь, корпеть над учебниками день и ночь. И если раньше Гермиона могла это проконтролировать, то сейчас всё, что ей оставалось, - пытаться достучаться до них ни к кому конкретно не обращёнными сакраментальными "Пятый курс - вы не забыли, что объём эссе по Истории Магии должен составлять два свитка?", "Все помнят, что завтра первая контрольная по Трансфигурации?"

Правда, - вздохнула Гермиона, -толку от этого никакого...


Не далее, как на прошлой неделе Макгонагалл вызвала её в учительскую и, пряча глаза, строго произнесла:

- В ваших же интересах решить вопрос с успеваемостью Поттера и Уизли в ближайшее время, иначе, как ни прискорбно, мне придётся поднять вопрос о вашем несоответствии занимаемому посту старосты. Какими бы ни были ваши отношения, вы - староста и не должны путать личное и общественное.

Неожиданно портрет скрипнул, и в гостиную кто-то вошёл. Пригнувшись, Гермиона осторожно выглянула из-за спинки кресла, возмущённо вытаращила глаза и покосилась на часы на руке. Первый час ночи!

Через гостиную на цыпочках пробирались Трейси и Кевин. В руках они несли объёмистые пакеты, происхождение которых отнюдь не было для старосты тайной.

Как быстро они нашли дорожку на кухню, - мысленно улыбнулась она. - Помнится, нам на это потребовался не один год...

Но когда воплощением богини возмездия она поднялась из кресла, её вид был более чем суров.

- Мисс Алесини, мистер Сторм, соблаговолите объяснить, почему вы нарушаете правила и находитесь после отбоя не в своих кроватях, а бродите по школе?

Трейси пискнула, и из её пакета на пол посыпались кексы и выпал кусок тыквенного пирога.

- Я... м-мы... - заикаясь, начал Кевин.

- Пять очков с Гриффиндора и немедленно отправляйтесь в свои спальни.

- Будто ты никогда не бродила по школе ночью, - обиженно буркнула Трейси, собирая кексы.

- Бродила, - с неожиданной даже для себя самой лёгкостью согласилась Гермиона. - Но меня, в отличие от вас, никто не ловил.

- Как это? А когда профессор Макгонагалл сняла с вас за одну ночь полторы сотни очков?

- Откуда вы знаете? - с подозрением поинтересовалась Гермиона. Репутация старосты в глазах младшекурсников должна быть незапятнанной - этому правилу она следовала неукоснительно.

- Нам рассказала... - начал Кевин, но тут же умолк, потому что Трейси чувствительно пихнула его локтём в бок. - Да всем это известно!


- А твои друзья, Гермиона... Нам говорили, что вы всегда были вместе, - ты, Рон Уизли, Гарри Поттер... Вы поссорились, да? Из-за чего?

Я бы сама хотела это знать, - тоскливо подумала Гермиона, машинально принимая из рук Трейси кекс. -Словно кто-то сглазил нашу дружбу...

Но вслух она сказала лишь:

- Вот что, молодые люди, если не хотите лишить наш факультет ещё десятка баллов, немедленно отправляйтесь спать! А доверительные разговоры перенесём на более подходящее время.

Но не успели первокурсники дойти до лестницы, как портрет снова отворился, и в гостиную вошёл Гарри.

Он был ужасно взъерошен и помят, а в руках комкал что-то, немедленно узнанное Гермионой. Мантия-невидимка. Бросив странный взгляд на Гермиону, он молча взлетел наверх.

- А как же - "пять баллов с Гриффиндора"? - с ехидной улыбкой спросила Трейси, но, не успела староста и рта раскрыть, как они с Кевином растворились на ведущей к спальням лестнице.


***


Гарри вошёл в спальню пятикурсников. Было так тихо, что звенело в ушах. У окна сладко вздохнул и заворочался Дин Томас. Невилл всхрапнул во сне: "Не надо, профессор, не надо!.."

Гарри бесшумно скользнул к кровати Рона, взялся за полог и замер. Оттуда не доносилось ни звука. Заглянув внутрь, он увидел съёжившуюся фигуру: Рон сидел в темноте, обняв руками колени и уткнувшись в них лицом.

Вздохнув, Гарри опустился рядом. Желание немедленно рассказать то, что он только что узнал, испарилось. Он сидел, прислушиваясь к мерному сонному сопению и похрапыванию одноклассников, и машинально разглаживал ладонью простыню.

- Знаешь, - неожиданно прошептал Рон, - так странно, когда это случается с тобой... Меня ведь никто никогда не обманывал и не предавал. Ну - Фред и Джордж - эти их шуточки, но это всё не то... Ты понимаешь... Ох... лучше б меня избили...

- Угу, - кивнул в темноту Гарри.

- Понимаешь, она говорила мне такие слова... Что я самый-самый... что лучше она не встречала... Мне никто такого не говорил, - шёпот Рона задрожал. - Я думал, это правда... Зачем она предала меня? Я не понимаю.


- Я тоже...

- Я был таким дураком, я думал, что теперь-то у нас всё будет хорошо: вы с Гермионой помиритесь, и мы повсюду будем ходить вчетвером. Вместе искать приключений, вместе отдыхать на каникулах... Каким же я был дураком, - Рон захрустел пальцами. - Зачем она написала тебе, зачем подстроила всё в ванной - ведь она же знала, что туда вот-вот должна прийти Гермиона?.. Я не понимаю, у меня в голове не укладывается - зачем ей нужно было нас ссорить?

Гарри снова вздохнул. Он не знал, как поступают в таких случаях: надо ли сказать Рону правду или же не сыпать соли на свежую рану?

- Может, она это сделала специально? - осторожно предположил он вслух. - Ну, не знаю - на спор или ещё что...

- Гарри, ты что-то знаешь? Давай, выкладывай. Да не бойся, - толкнул его Рон, почувствовав неуверенность в голосе друга, - мне уже всё равно.

Поколебавшись, Гарри решился:

- Я случайно слышал её разговор. Она поспорила, что сможет нас всех перессорить...

- Не может быть... - ахнул Рон. - Наверное, её вынудили... Нет, не может быть, она не могла... Она всегда говорила о вас только хорошее, расстраивалась, что у вас не ладится с Гермионой, завидовала нашей дружбе... По-хорошему завидовала. Наверное, - чуть помедлив, добавил Рон. - А с кем она разговаривала?

- Не знаю, - соврал Гарри, не зная (не в силах предугадать?), на что в нынешнем состоянии способен Рон и побаиваясь возможных эксцессов. - Но её никто не вынуждал. Я слышал, как с ней расплатились.

Повисла долгая пауза. Потом Гарри услышал, как Рон судорожно вздохнул.

- Вот значит как... И почём нынче ценится наша дружба?

- Пятьдесят галлеонов.

- О... дороговато. Хоть это радует, - в голосе Рона зазвучали пугающие нотки.

- Рон...

- Не надо, Гарри, - Рон стряхнул с плеча руку друга, - я конченый дебил. Слепой и глухой. Конечно - как я мог подумать, что она, и правда, мной интересуется. Такая девушка - за ней столько парней бегали, а она вдруг выбрала этакого придурка, как я... Идиот. Так мне и надо.


Рон опять уткнулся лицом в колени. Теперь, когда глаза Гарри привыкли к темноте, он видел, как Рон судорожно сжимает пальцы. В тишине раздавались глухие сдавленные вздохи.

Сказать было нечего, но уйти Гарри не мог. Скинув ботинки, он с ногами забрался на кровать Рона и сел рядом в той же позе.


…Он специально выбрал время, когда коридоры уже опустели, и никто не мог увидеть, как в стене у слизеринского подземелья появляется зияющий проём. Видимо, не он один предпочитал тихие ночные часы: во втором коридоре он едва не налетел на разговаривающую вполголоса пару. Одним из собеседников была Эшли, а вторым... Гарри удивлённо приподнял брови - хотя, мало ли, чего не бывает, и у слизеринских старшекурсников могут обнаружиться общие дела с хаффлпаффцами, которых они всегда чурались, - и собрался было прокрасться на цыпочках мимо, но прозвучавшее в этот момент имя Рона заставило его прирасти к полу.

Следующие пять минут он стоял, чувствуя, как от ярости сжимаются кулаки, и с трудом удерживал себя от желания немедленно пустить палочку в ход.

Пересчитав деньги, Эшли отправилась к себе, Гарри на цыпочках двинулся за ней.

С тобой, дрянь этакая, я разберусь потом, - подумал он, услышав, как вдалеке открылась и закрылась дверь в слизеринскую гостиную.

Едва Эшли и невидимкой преследующий её Гарри удалились на приличное расстояние, как он вытащил палочку и пробормотал под нос заклинание. Эшли взвизгнула и схватилась за лицо, покрывшееся мерзкими зелёными фурункулами.

- Пятидесяти галлеонов тебе как раз хватит, чтобы привести себя в порядок, - шепнул ей Гарри в самое ухо. Она снова взвизгнула, подскочила, выхватила свою палочку и начала слепо размахивать ею, в надежде поразить невидимого врага. Но юноша был уже далеко.

- Знаешь, Гарри, - голос Рона вернул его к настоящему, - наверное, только что-то потеряв, начинаешь это ценить, как следует. Я вот только сейчас понял, как нам было хорошо втроём... Какими мы были счастливыми. Надо бы помириться с Гермионой...


- Ага, - согласился Гарри. - Только я не представляю, как подойти и заговорить с ней, после всего, что мы друг другу наговорили и чего наделали...

- Я тоже...

Услышь сейчас их Гермиона, она бы вздохнула и повторила эти же слова.


***


Между камней мелькнула длинная юркая тень. Скользнула в узкую щель, метнулась по каменному полу. В подземелье было темно и сыро. В углу сжалась маленькая фигурка.

- Дрянь! - сейчас в его голосе не было ни подобострастия, ни страха. Только неуёмная ярость. - Его опять спасли! Не смогла справиться даже с такой ерундой, а ведь я предупреждал, что ты не имеешь права ошибаться.

Фигурка пискнула и умоляюще воздела руки, но колдун не обратил на это ни малейшего внимания. Его палочка взорвалась зелёной вспышкой, и бесформенной кучей фигурка сползла по стене. Он брезгливо пнул её ногой, снова взмахнул палочкой... Лёгкий сизый дымок развеялся в воздухе, в углу осталось лишь несколько обрывков ткани.

Теперь его лицо стало задумчивым.

Что ж, если не получается так, попробуем сделать это по-другому... И, кстати, кое-кто здорово путается под ногами. Определённо - его надо убрать, этот проныра вовсе не дурак...


Глава двадцать вторая. В которой Крум покидает Хогвартс, Гермиона, к своему удивлению, сочиняет стихи, а также повествуется о том, что подслушивать иногда бывает полезно.

— Мистер Томас, где ваша рука? Мисс Патил, где ваше колено? — профессор Гатто просто исходил ядом. Дин покраснел и отодвинулся, Парвати торопливо зашуршала пергаментом, её уши заалели. — Я понимаю, личные проблемы для вас куда важнее учебных — отсюда и столь плачевные результаты. Что ж, посмотрим, на что вы годитесь... Коль скоро мистер Томас так умело работает руками, давайте выясним, что ещё он сумеет ими изобразить, и как он усвоил новый материал. Как говорили великие — без гнева и пристрастия: sine ira et studio. Попрошу к доске.


Остальной класс с облегчением перевёл дух и проводил Дина Томаса полными сострадания взглядами. Ещё ни разу не случалось, чтобы оказавшийся у позорного столба, как за глаза студенты называли эту процедуру, не уходил оттуда оплёванным и униженным. Очередного опроса ждали, словно пытки. Хотя — как ни крути — результатов подобным подходом Гатто добивался: конспекты уроков и дополнительную литературу по Защите от Тёмных Искусств все курсы штудировали очень добросовестно и изрядно продвинулись вперёд в постижении специфики борьбы с Тёмной Магией.

— Заклинание Защитной Сферы или Заклинание Munimentum, — энергично начал Дин, но запала хватило ненадолго: забуксовав на метафизическом уровне, он только с третьего раза справился с необходимым для исполнения заклинания движением палочкой. Гатто с деланным сочувствием смотрел на неудачные попытки, кивая головой:

— Так-так... ничего-ничего, продолжайте, мы учимся не для школы, а для жизни — non scholae, sed vitae discimus... 

— Servo involucrum! — наконец-то, с палочки сорвалось что-то вроде струйки мыльных пузыриков, звонко полопавшихся через мгновение.

Гатто триумфально улыбнулся.

— Я так и знал. Stupido come il legnio. Конечно, коленки мисс Патил тоже имеют сферическую форму... гм... видимо, это единственная сфера, готовая сдаться вам без боя, — он усмехнулся и обратил свой взор к Парвати, от стыда сползшей под парту. — Подытожим: в силу полной неспособности класса изобразить что-то более-менее приличное, все останутся после урока, и будут тренироваться до тех пор, пока не произведут защитное поле, которое мне не удастся проткнуть пальцем. А недовольным, — метнул он взгляд в сторону мученически воздевшего глаза к небу Симуса Финнигана, — хочу напомнить, что данное заклинание используется не для баловства, а для отражение проклятий. Понимаю, все ваши мысли сейчас уже на обеде, в Хогсмиде и на праздничном пире... Но право отправиться туда придётся заслужить примерной учёбой, — по классу пронёсся недовольный гул, который Гатто заглушил одним движением брови. — Ну-с, sic agite — повторяйте за мной! Servo involucrum!


Волшебная палочка Гатто (кстати, никому из студентов не приходилось видеть ранее ничего подобного — палочка была покрыта позолотой. Судя по пальцам, унизанным разнокалиберными перстнями, Гатто отдавал явное предпочтение презренному металлу. Некоторые студентки сплетничали, что профессор носил кольца даже на ногах) вывела в воздухе замысловатую кривую, и вокруг профессора возникла серебристая переливающаяся сфера.

— Servo involucrum! — раздался нестройный унылый хор. С тихим шипением из палочки Невилла выползла струйка розового дыма. И только.

— Да, ce peccato, успехи просто грандиозные. Смотрите и учитесь. Мистер Уизли, я попрошу вас кинуть в меня чем-нибудь тяжёлым, — голос профессора звучал немного приглушённо, как сквозь вату.

Рон, похудевший и побледневший за последние дни, поднялся, мрачно кивнул и, не раздумывая, запустил стулом. Все ахнули, но стул врезался в сферу, как в желе, упруго отскочил и упал на пол.

— Что ж, думаю, достаточно наглядно. Так, теперь попробуем заклинания. Мисс Браун, попрошу вас. Любое заклинание. Только постарайтесь прицелиться и попасть именно в сферу, чтобы не получилось, как в прошлый раз... 

Лавендер покраснела: однажды, поглощённая мыслями о свежем маникюре, она невнимательно взмахнула палочкой — и классная доска рассыпалась полчищем мадагаскарских тараканов. Эти огромные — с ладонь — твари премерзко шипели и кусались. Словом, оставили незабываемые впечатления.

— Rictusempra! — не решившись экспериментировать, она остановилась на проверенном заклинании — младшие курсы частенько им баловались, заставляя друг друга смеяться до колик. С палочки сорвалась яркая вспышка, ударилась в серебристый бок сферы и срикошетила, угодив точнёхонько обратно в Лавендер. Захлебнувшись смехом, девушка сползла на пол.

— Да-с, забыл сказать, — с иезуитской улыбочкой Гатто взмахнул рукой, отвлекая внимание класса от корчащейся на полу студентки, покрасневшей так, что казалось, она вот-вот лопнет, — при попытке разрушить сферу заклинанием надо быть очень осторожным, иначе оно может угодить в вас самих. Что и продемонстрировала нам мисс Браун. Поблагодарим же её за это еx toto animo, от всей души. И поправьте кто-нибудь ей юбку, а то это уже переходит всякие границы приличия.


— Finite Incantatum, — взмахнула палочкой пришедшая в себя первой Гермиона.

Красная и растрёпанная, Лавендер поднялась с пола, юркнула на своё место и беззвучно разрыдалась от унижения.

— Кто-нибудь ещё желает попробовать? — поинтересовался Гатто. 

Гарри, как раз раздумывавший, не испытать ли на итальянце Заклятье Мгновенного Скальпирования или Взрывающее, не рискнул поднять руку, зато Дин Томас просто-таки рвался в бой.

Правда, после пяти минут безуспешной бомбардировки сферы сногсшибателями, сдался и он.

— Finite Incantatum. Ну-с, мои друзья, думаю, всё было достаточно наглядно... 

Следующий час класс провёл в бесплодных попытках создать нечто, более-менее приближенное к серебристой сфере. Преуспела, как ни странно, не Гермиона, а заплаканная Лавендер: её защитная оболочка, правда, вряд ли бы поместила в себе и мышь, зато была достаточно плотной. То, что вышло у Гермионы, напоминало большое дымное облако, а у Гарри снова ничего не получилось, сплошные мыльные пузыри — как и тогда, когда он пытался отработать заклятье в Солнечной башне замка Крума.

В конце концов, Гатто надоело созерцание безуспешных потуг и, высмеяв всех по очереди, он распустил класс, велев к следующему уроку научиться делать защитную сферу для своих животных.

— Я собственноручно проверю, на что вы годны. В случае неудачи рекомендую заказать себе в Волшебном зверинце какую-нибудь новую зверюшку, там как раз недавно был новый завоз. Но всё же, думаю, стоит серьёзно отнестись к работе. Особенно это касается вас, мистер Лонгботтом. Как говорится, повторенье — мать ученья. Repetitio est mater studiorum. Так что, возможно, у вашей жабы есть шанс.

Невилл выходил из класса, прижимая Тревора к груди. В глазах у обоих стояли слёзы.

Остальные учителя в преддверии Хеллоуина тоже, словно с цепи сорвались: Гарри не припоминал, чтобы раньше приходилось столько читать, писать и практиковаться. Теперь даже по ночам его преследовал не привычный кошмар, раз от раза становившийся всё более детальным, а бесконечные улицы, освещённые неоновыми формулами.


Макгонагалл пообещала устроить контрольный тест по Циклическим превращениям сразу после Хеллоуина, Снейп обрадовал сотней дополнительных вопросов к экзаменам по С.О.В, а тут ещё Анджелина напомнила, что приближается матч со Слизерином и со следующей недели начинаются тренировки ("Надеюсь, Гильдия Авроров к тому времени вернёт Всполох. Иначе советую тебе подумать о новой метле", — заметила она в лучших традициях Вуда).

В общем, хоть и Рон, и Гарри запаслись разрешениями на посещение Хогсмида (которые Макгонагалл подписала с о-очень большим скрипом), но настроения идти куда-то веселиться не было, а потому они решили остаться в гриффиндорской башне и в относительной тишине, наконец-то, позаниматься. Разумеется, после того, как расчистят хотя бы пару метров завала в подземном ходе в Хогсмид, — Гарри рассказал другу и про Добби, и про забитый камнями туннель, и про свои библиотечные исследования, и Рон чуть-чуть воспрял духом: это немного отвлекло его от унылых мыслей, не дающих покоя ни днём, ни (судя по совершенно зелёному лицу) ночью. И неудивительно: Гарри мог только догадываться, что испытывает Рон, глядя, как уже вернувшаяся из лечебницы Эшли, как ни в чём не бывало, кокетничает с очередным кавалером. На этот раз из Слизерина. Ни Рона, ни Гарри она демонстративно не замечала. Хотя Гарри иногда казалось, что он ловит на себе подозрительные взгляды.

После обеда башня начала пустеть, и уже через час из всех старших курсов там остались только трое — Рон, Гарри, да Алисия Спиннет, простудившаяся во время дополнительной тренировки для Охотников, которую Анджелина устроила накануне. Насморочно шмыгая носом, она уселась поближе к камину и погрузилась в подготовку выпускной работы по Трансфигурации.

Младшекурсники занимались своими делами: шуршали книгами, играли в шахматы или карты — на Рона и Гарри, к их огромной радости, никто не обращал особого внимания. Закончив с расчётами по Астрологии неожиданно быстро, Гарри прикинул, что успеет дописать для Трелани эссе по сновидениям — надо было выждать ещё хотя бы час, прежде чем спускаться в слизеринское подземелье, не боясь, что на тебя кто-нибудь налетит. А Рон угрюмо вздыхал над дополнительным сочинением, заданным ему Гатто, — даже "Ритуальные оргии Чёрной магии" не смогли поднять настроение.


В полтретьего пополудни, они переглянулись, отнесли письменные принадлежности и свитки в комнату и, стараясь не привлекать к себе внимания, выскользнули из гостиной.


***


Лишь только взглянув на письма, что держал в руке Дамблдор, я испытал неприятное чувство: а чего собственно, было ждать? К тому же федерация меня предупредила, что копии будут отправлены Дамблдору и Английскому Министерству Магии.

— ... видите ли, мистер Крум... гм... Виктор, после всего случившегося в стенах школы, я не могу упрекнуть представителей вашей страны в том, что эти письма... гм... носят немного резкий характер. Я прекрасно понимаю причины — знаменитый спортсмен, гордость Болгарии в течение менее чем месяца, дважды подвергается нападению и, можно сказать, находится на грани гибели... В любом случае, выбор за вами: я соглашусь с любым решением, которое вы примете, — не думаю, что найдётся человек, который рискнёт обвинить вас в трусости. Я не требую ответа сейчас, вы можете дать его после вашего возвращения.

— Профессор Дамблдор, — подхватил я, едва дав ему закончить, — я готов ответить немедленно: я остаюсь. Конечно, мне придётся покинуть школу на несколько дней — ближайшая игра требует подготовки, но я вернусь, как только смогу. Я подписал контракт с Хогвартсом до конца года, у меня есть ученики и обязательства перед ними. 

Дамблдор вздохнул и чуть качнулся вперёд, пристально глядя мне в глаза поверх очков:

— Но ведь дело не только в этом, верно?

Я молчал. Он ждал. Он знал. Я сдался.

— Да, не только. 

— Мистер Крум... я понимаю, вы — взрослый человек, и я не могу советовать вам что-либо... но... — Дамблдор вздохнул, словно взвешивая и подбирая слова. — Я понимаю ваши чувства к мисс Грейнджер, но не могу, да и не имею права их приветствовать — ни с какой из возможных точек зрения... 

Я не мог вынести обсуждения моих чувств — ни с ним, ни с кем бы то ни было.


— Разве я давал вам какой-либо повод для упрёков? — тихо спросил я, чувствуя, что от напряжения у меня опять начала дёргаться щека. — Я необъективен к ней на уроках? Позволяю неприличные замечания? Выделяю среди прочих студентов? Или... — я сделал многозначительную паузу, — вечерами приглашаю в свой кабинет, чтобы поизучать дополнительную литературу?

Дамблдор поморщился.

— Да-да, профессор Гатто, я понимаю... Определённо — что-то не ладится в Хогвартсе с должностью преподавателя по Защите от Тёмных Искусств. Уже восьмой год сплошная чехарда, с тех пор, как нас покинул профессор Сенсус. Но кто мог предусмотреть? Шармбатон дал профессору превосходные рекомендации, его публикации в "Тенденциях современного мракоборства" весьма занимательны и интересны — не могли же мы принимать решение об отказе в приёме на работу, опираясь только на слухи... 

Я хмыкнул, вспомнив величавую поступь и стать мадам Максим. Кажется, их отношения с Дамблдором во время Тремудрого Турнира не очень-то сложились. С её стороны это была маленькая, эффектная и очень женская месть.

— И всё же, я позволю себе вернуться к вашим чувствам к мисс Грейнджер... 

— Профессор, я не нарушил ни единого школьного правила. Хотя одному Богу известно, чего мне это стоило, — негодование и отчаяние переполняли меня, я не мог сдержаться. — Газетчики и их внештатные корреспонденты, которых полно и в школе, следят за каждым моим шагом: оступись я, это бы немедленно появилось и на страницах вашего Пророка, и на страницах Квиддич-экспресса. Да, история с моим неудачным отравлением имела огласку, но я сделал всё, чтобы имя мисс Грейнджер не упоминалось. Равно как и имя Поттера.

— Я очень ценю ваше беспокойство о наших студентах и чести школы.

— Так разрешите мне хотя бы в глубине души оставаться самим собой, не отнимайте у меня права любить. Директор, поверьте — я не заслужил ни единого из обвинений, которые вы готовы мне несправедливо предъявить... 


— Виктор... — он произнёс это так мягко, что я оторвал глаза от полированной поверхности огромного стола и потрясённо взглянул на него. Я ожидал увидеть на старческом лице что угодно — раздражение, гнев, готовность спорить и отстаивать свою точку зрения, но... Но в его глазах была только печаль. — Позволь мне сказать тебе несколько слов, мальчик... — я всегда ненавидел подобное обращение, но тут из меня, словно, выдернули пробку: плечи сами собой поникли, слова отповеди застряли в горле, и я покорно кивнул. — Я давно наблюдаю за тобой. Ещё с прошлого года, когда ваша делегация прибыла в Хогвартс. Ты талантлив во всём, за что берёшься, мальчик. Тебе много дано: ты можешь стать великим спортсменом. Великим учёным. Великим магом. Светлым. Или... — он помедлил и накрыл мою руку своей — пергаментной, сухой, но излучающей невероятную силу ладонью, — тёмным. Или не стать никем. Отказаться от всего, что можешь достичь. Всё, что ты имеешь, и чего мог бы добиться, ты положил к ногам девочки, которая... — он замолчал. Я сидел, затаив дыхание, и слышал, как гулко пульсирует в ушах кровь. Дамблдор вздохнул и, когда снова заговорил, голос его был полон сочувствия, — которая не любит и никогда не полюбит тебя... 

— Это неправда, — прошептал я, сам не зная, какое затмение на меня нашло, но остановиться уже не мог. — Она просто не хочет скомпрометировать ни себя, ни меня. Она любит меня или... или полюбит. Она обязательно полюбит... Ведь я... — мои руки затряслись, горло свело, и я умолк, чувствуя, как лицо судорожно дёргается, и трясутся губы. Я не знал, что со мной происходит, но от доброго и, в то же время, беспощадно-проникновенного взгляда печального старика, сидящего напротив меня, появилось сильное желание разрыдаться. Грудь давило изнутри, казалось, что меня вот-вот разорвёт от боли. Больше всего хотелось облегчить душу, рассказав о преследующих меня странных кошмарах, о мучительных видениях, не дающих покоя ни днём, ни ночью. О страшных предчувствиях, о постоянном страхе за неё... Но едва эта мысль коснулась разума, как мрачный и холодный внутренний голос — наверное, гордость или что-то в этом же роде — приказал не уподобляться слюнтяям, готовым разрыдаться на плече первого, кто сказал им ласковое слово. Я взял себя в руки и замолчал. 


— Виктор, — Дамблдор поднялся, подошёл ко мне и положил руку на плечо. Это был удивительно родственный жест — так в детстве касались меня сёстры, так я сам успокаивал рыдающих племянников, так до сих пор делала мать, когда видела, что со мной что-то не в порядке, — знаешь, как бы я поступил на твоём месте? Я бы уехал. Студентам мы всё объясним, сообщим, что дело в поправке здоровья перед приближающимися отборочными матчами. Никто не осудит тебя и уж, тем более, не упрекнёт в трусости. Ты — национальное достояние, гордость мирового квиддича... ради чего ты хочешь уничтожить себя? Да-да, — кивнул Дамблдор, почувствовав, как я дёрнулся от его слов, — ведь то, что ты с собой делаешь, называется именно так... Ради чего ты продаешь свою душу, уничтожаешь себя, летишь в бездну?

— Я люблю её, — одними губами прошептал я. — Я боюсь за неё.

— Мы сможем позаботиться о ней.

— Нет, — перед глазами всё плыло — то ли от напряжения, то ли от слёз. — Можно... я пойду, директор? Мне нужно ещё собраться — поезд вечером... 

Дамблдор устало кивнул и перевёл взгляд на затрепыхавшегося на жёрдочке феникса.

— Любовь — странное чувство... Оно может вознести тебя в небеса, а может низвергнуть в адские глубины, — донеслось до меня, когда я подходил к дверям. — И если мисс Грейнджер действительно что-то угрожает, то, боюсь, причина кроется именно в вас. Создателю дороги ваши намерения, но не дела... — впрочем, за последние фразы ручаться не могу, возможно, они прозвучали лишь в моём воспалённом воображении.


***


Гермиона критически оглядела стопку книжек на столе и решительно выбрала одну. Пожалуй, в Трёх мётлах она полистает учебник по Заклинаниям — на ближайшем уроке Флитвик пообещал устроить серьёзное практическое занятие, совсем не мешает освежить полученные знания.

В дверь кто-то постучал.

— Войдите, — не глядя, откликнулась Гермиона и потянулась за тёплым шерстяным плащом. Повернувшись к гостю, она похолодела: в дверях, нервно теребя край мантии и явно не зная, куда девать руки, совершенно непохожий на себя самого — спокойного, уверенного, непроницаемого — стоял Виктор Крум. — Профессор? — удивлённо ахнула она и замерла.


Он дрогнул, будто от удара, и совершенно спокойным, так не вяжущимся с его нервозностью голосом спросил:

— Могу я войти, мисс Грейнджер?

— Но... вы же знаете, что это нарушение правил... А как вы попали в гриффиндорскую гостиную?

— Меня впустили второкурсники. Так я могу войти?

— Может, лучше будет, если мы поговорим в коридоре? — Гермиона понимала, что настаивать, наверное, невежливо, но его вид откровенно пугал.

— Хорошо, — он шагнул назад и, пройдя немного по коридору, остановился у окна. Она вышла из комнаты, взмахнув палочкой, заперла дверь и медленно двинулась к нему. В коридоре было совершенно безлюдно. Сквозь окно сочился хилый ноябрьский день. — Гермиона... Я уезжаю.

Она с трудом удержала в себе вздох облегчения и едва открыла рот, как он продолжил:

— Ненадолго: предстоит две игры, несколько тренировок... Я вернусь через десять дней, — он стоял, пытливо глядя ей в лицо и стараясь поймать её взгляд. — Я не мог уехать, не попрощавшись с тобой.

— Счастливой дороги... Виктор. Береги себя, — выдохнула она. — Значит, ты решил остаться? Сегодня во время обеда Малфой говорил, что в Министерство пришла нота протеста в связи с... — она замялась. — В общем, говорили, что ты думаешь уехать из Хогвартса и вернуться в Болгарию. Я слышала — не знаю, может, это только слухи, — тебе предложили место в Отделе Внешних Сношений вашего Министерства Магии... 

— Это не слухи. Но я остаюсь. Хотя это не избавляет меня от обязательств перед моим клубом и сборной. Поезд сегодня вечером, в шесть.

— Счастливой дороги, — умирая от неловкости, повторила она.  Мерлин, а если кто-нибудь сейчас пойдёт по коридору? — Возвращайся, тебя все будут ждать.

— А ты? — он взял её за руку, и она обмерла от страха.

— Конечно, и я тоже, — она потрясла руку Крума в дружеском рукопожатии и осторожно вытащила пальцы из его хватки. — Э... А ты заедешь домой?


— Вряд ли. Хотя, возможно, у меня и будет свободная минутка. А что?

— Нет-нет, ничего. Передавай привет всем — сёстрам, госпоже Лее, племянникам... Стане... и этому... Младену, — Гермиона выдавила из себя улыбку.

— Стану я точно не увижу: она сейчас в школе и появится дома только на Рождество, — машинально откликнулся он и снова попробовал взять Гермиону за руку. Но она, скорее предугадав, чем увидев его жест, начала торопливо что-то искать в карманах. — Ты носишь его? — внезапно спросил он, и она оторопело замерла. — Кулон, что я подарил тебе, когда ты возвращалась в Англию?

— Ах, кулон... Да, — чуть удивлённо кивнула она, сунула руку за воротник и вытянула тускло блеснувшую половинку сердечка на тонкой цепочке.

— Хорошо, — с облегчением выдохнул он и, слабо улыбнувшись, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Через миг на его ладони лежал брат-близнец кулона Гермионы. — Не снимай его, пока меня не будет, ладно? Пообещай, что не будешь его снимать, — он пригнулся, стараясь поймать её взгляд.

Она торопливо закивала и фальшиво улыбнулась:

— Совсем забыла, мне надо кое-что взять из комнаты... Прости... 

— Я подожду?

— Нет-нет, не надо... на это может потребоваться время, не надо. Всего доброго, Виктор... — в это время дверь в коридор распахнулась. Одетая в тёплый зимний плащ и замотанная полосатым гриффиндорским шарфом по самые глаза из комнаты четвёртого курса вышла Джинни. — Да-да, спасибо, профессор, — официальным тоном громко произнесла Гермиона, — благодарю, что вы принесли мне эту книгу. Я так долго её искала... непременно изучу на досуге. Удачной вам игры.

Крум кивнул. Его лицо стало непроницаемым, только в глазах светился тусклый огонёк страха и боли.

— Всего доброго, мисс Грейнджер, мисс Уизли... 

— До свидания, профессор, — растерянно произнесла Джинни, провожая его взглядом. — Гермиона, ты идёшь в Хогсмид?

— Да-да, я пойду. Чуть попозже, увидимся в Трёх мётлах.


Джинни кивнула в ответ на её прощальный взмах рукой и заторопилась вниз. Гермиона присела на подоконник и взглянула в окно. Её захлестнули противоречивые чувства: боль, радость, вина, стыд. Но главным было облегчение.


***


Трейси и её подруга Дженнифер мрачно полировали таблички в Трофейном Зале. Филч ухитрился изловить их, когда они, заблудившись в бесконечных лестницах и переходах, забрели на седьмой этаж, куда вход первокурсникам был категорически запрещён.

— Хорошо бы успеть до пира, — пробурчала пухлощёкая Дженнифер, придирчиво изучая свою работу и снова берясь за тряпку и полировочную жидкость. — А то ужасно хочется есть... 

— У меня кекс в кармане, — с готовностью предложила Трейси, — правда, он немного засох... да и руки у нас воняют этой гадостью... 

— Всё равно давай, у меня от голода уже в животе бурчит. Сейчас только полчетвёртого, до пира я просто умру... 

У дверей Трофейного Зала кто-то остановился, девочки притихли и насторожились.

— Как жаль, что нам не удастся на это полюбоваться, — голос принадлежал первокурснику Слизерина, Джорджу Кенту. На Зельях он сидел позади Трейси и периодически дёргал её за волосы, а однажды сунул ей за шиворот живую жабу. Трейси посмотрела на Дженнифер и скорчила рожу. — Драко сказал, что сегодня он за всё с ней посчитается... 

— А он не боится? Ну, она всё-таки — староста Гриффиндора... — обладателем второго голоса был Дерек, товарищ и сосед Джорджа по парте и неменьший обожатель Драко Малфоя. Он даже пытался произносить слова так же, как кумир — лениво и нараспев. — Она и так сняла с него столько баллов... 

— А чего ему бояться, — в голосе Джорджа прозвучало превосходство: судя по всему, он знал что-то, неизвестное Дереку, и явно этим гордился. — Он сказал мне по секрету, что потом использует Заклятье Памяти... Ну, так ты пойдёшь? Я покажу тебе специальный приз Тома Реддла... Того-Кого-Нельзя-Называть... 


Трейси с ужасом опустила глаза к табличке, которую полировала, и жестом показала Дженнифер, что речь идет именно о ней. Быстро сунув её в витрину, девочки на цыпочках метнулись к окну и спрятались за тяжёлую портьеру.

Дверь заскрипела, раздались шаги.

— Фу, как тут воняет... Вон же, гляди... 

— И только-то?

— А ты что хотел? Большой золотой щит с чеканкой?.. Ладно, пойдём отсюда, у меня аллергия на сильные запахи, — Джордж чихнул и заторопился к выходу. — Удивительно, что они, вообще, оставили на виду эту табличку... Кстати, мне Драко сказал, что где-то тут есть и кубок этой грязнокровки. Вот бы найти и выбросить, а то позорят школьные стены... — он опять чихнул. — Слушай, давай быстрее, а то у меня уже глаза чешутся... 

Дверь снова заскрипела, шаги и чихание стихли, и первоклассницы выскользнули из-за портьеры. Обе были в пыли и паутине. Переглянувшись, они, слова не говоря, стремглав бросились к выходу, побросав тряпки на пол и сбив полироль.


***


Гарри с Роном вполне могли считать сегодняшнюю вылазку в подземелье удачной: в четыре руки дело пошло куда живее, и вместо полутора метров, о которых Гарри мечтал, они прошли все десять — завал оказался небольшим и несложным, с использованием Уменьшающего Заклятья они его быстро и осторожно расчистили. Рон, правда, постоянно присматривался, опасаясь пауков и пару раз дёргался: ему всё время мерещились в полутьме мохнатые восьминогие твари. Второй завал оказался посерьёзней; им удалось разобрать в нём лаз, сквозь который, хоть и с трудом, можно было протиснуться дальше, но на этом силы иссякли. Работать в душном и узком туннеле с непривычки оказалось тяжеловато, часа через полтора измотанные юноши решили отдохнуть, прийти в себя и продолжить после праздничного пира.

Осторожно выскользнув в безлюдный слизеринский коридор, они накрылись мантией-невидимкой и вдоль стенки медленно двинулись к гриффиндорской башне. Мантия для двоих была уже маловата (а ведь когда-то мы запросто помешались под ней втроём), поэтому приходилось прижиматься к друг другу (Не щекочись, извращенец! — хихикнул Рон, дёрнулся и наступил Гарри на ногу. Тот взвыл и чувствительно пнул Рона в лодыжку). К счастью, до лестницы из подземелий было не так и далеко; выбравшись в коридор, ведущий к Большому залу, они с облегчением скинули мантию.


— Ну, в гостиную? — спросил Гарри.

— Не, погоди: давай зайдём в библиотеку: мадам Пинс обещала подобрать для меня кое-что. Не ладится у меня с Трансфигурацией, — Рон расстроено развёл руками. — Может, сегодня перед сном посижу, полистаю... Циклические превращения — явно не моя стихия. 

— Да уж, — согласился Гарри. — Смотри, если надо, я могу вечером поработать и один — основное мы уже сделали, а у тебя столько хвостов... 

— Слушай, Гарри, роль заботливой тётушки тебе, определённо, не идёт, — фыркнул Рон и, взглянув на своё отражение в пыльном окне, начал торопливо отряхиваться. — Чёрт, у нас обоих такой вид, словно мы извалялись во всех каминах Лондона. Посмотри на себя — у тебя даже волосы серые. И на физиономии чёрные разводы.

В библиотеке было сумрачно и полупустынно. За тёмными столами прилежно корпели младшекурсники и несколько выпускников — в том числе и капитан Равенкло, Крис Дэйвис, с которым у Рона в начале осени состоялась памятная дуэль. Едва завидев Уизли и Поттера, он оторвался от разложенных перед ним книг и свитков, некоторое время сидел, не сводя с гриффиндорцев глаз и о чём-то сосредоточенно размышляя, потом резко поднялся и двинулся к Рону.

— Эй, Уизли, можно тебя на минутку?

Напрягшись и явно преодолевая внутреннее сопротивление, Рон шагнул ему навстречу. Они отошли к дальнему книжному шкафу, забитому какой-то многотомной энциклопедией с одинаковыми зелёными корешками. Гарри старался не прислушиваться, но до него долетели обрывки разговора:

— Я хотел извиниться перед тобой — ну, за дуэль и прочее... — Дэйвис хмурился. Ему было явно непросто подбирать слова. — Кто знал, что она окажется такой лицемерной стервой... В общем... — капитан Равенкло протянул Рону широкую ладонь.

Кивнув, Рон молча пожал её и вернулся к Гарри, меланхолично изучающему стеллаж с табличкой, гласящей, что здесь собрана литература по магической истории. Он уже почти наизусть знал его содержимое, но всё равно, попадая в библиотеку, каждый раз старательно смотрел, не появилось ли на полках что-нибудь новое. Это уже стало чем-то вроде ритуала. Внимание Гарри привлекла тоненькая брошюрка, он вытащил и наспех просмотрел первые страницы — определённо, там вполне могло бы оказаться нечто любопытное... 


Мадам Пинс критически оглядела пыльных и чумазых, не смотря на все старания, юношей и протянула Рону растрёпанный журнал.

— То, что вы просили, мистер Уизли. Кстати, мистер Поттер, вас искали первокурсники вашего факультета, — сообщила она, отмечая в формуляре Гарри взятую им брошюрку. — По-моему, вы им были очень нужны: они уже дважды сюда наведывались, — губы библиотекарши недовольно изогнулись, словно за беспокойство и суету был ответственен лично Гарри.

— Значит, найдут, если нужен, — равнодушно пожал он плечами и в очередной раз подумал о том, через кого можно было бы добыть фолиант по рукотворным монстрам ХХ века.

Едва мальчишки вошли в гостиную, как к ним подлетел Кевин:

— Рон, Гарри, Дженнифер и Трейси уже с ног сбились, разыскивая вас! У них что-то ужасно важное! — затараторил он.

Опешив, Гарри смотрел на первокурсника, плохо понимая, о ком идёт речь и при чём тут они с Роном.

— Это связано с Гермионой, — понизив голос, пояснил Кевин. Его лицо от волнения горело. — Они говорили, что слизеринцы во главе с Малфоем надумали её проучить... 

Не дослушав, Гарри выхватил палочку.

— Как, говоришь, зовут тех, кто меня искал?

— Трейси Алесини и Дженнифер Грин, — непонимающе повторил Кевин, — а что это ты собрался... 

— Accio Трейси Алесини! — воскликнул Гарри и через миг, задыхаясь и путаясь в полах мантии, в гостиную задом наперёд ввалилась растрёпанная первокурсница.

— Вот это да! Целых два этажа! — восхищённо ахнула она, но тут же, увидев Гарри, вцепилась ему в рукав и потащила в угол. — Гарри, где же тебя носит: мы уже битый час мечемся по школе, всех на уши поставили... 

— Мы заметили, давай к делу, — бесцеремонно перебил её Рон.

— Мы сегодня были в Трофейном зале, чистили... в общем, неважно. Туда зашли двое слизеринцев — ну, вы всё равно их не знаете... Словом, мы слышали, что Малфой задумал какую-то гадость. Из-за того, что Гермиона сняла с их факультета много баллов. А потом, говорят, он хочет стереть ей память... Они громко сокрушались, что не смогут полюбоваться на это зрелище.


— Когда она ушла в Хогсмид? — Гарри схватил девочку за плечи и тряхнул так, что та охнула. — Прости. Она говорила, куда собиралась пойти?

— Да, она обещала нам принести пирожных и сливочного пива из Трёх мётел. А мальчишкам — петарды. И ещё — новые перья и пергаменты, — Гарри застонал: придётся обегать все лавки и магазинчики. — А вот во сколько она ушла — я не знаю. Но в три часа она была ещё у себя в комнате, мы заходили к ней перед тем, как... 

Но Гарри уже не слушал. Он взглянул на часы: раньше шести они в Хогсмид никак не попадут. И что могло случиться за это время — одному Богу известно.

— Рон, разрешение на выход из школы у тебя с собой?

Тот уже мчался по лестнице вниз, размахивая пропусками и перепрыгивая через две ступеньки. Юноши выбежали из гостиной и рванули к выходу.


***


Ноябрь был мокрый и сопливый — во всех отношениях. Но перед Хеллоуином неожиданно подморозило, и земля застыла в ледяном окаменении. Гермиона шла по лугу, по холодной, ломкой и острой, словно сделанной из тонкой жести, траве. Ветер теребил её за полу мантии и посвистывал в полупрозрачных кустах. Девушку переполняли странные чувства — короткий разговор с Виктором произвёл двойственное впечатление: ей показалось, что он то ли хотел что-то сказать ей, то ли ждал каких-то слов от неё самой... Она была рада, что он уехал, и корила себя за это, но поделать ничего не могла — в последнее время, даже мимолётно думая о нём, она испытывала жуткие угрызения совести. Про Болгарию, вообще, не могла вспоминать — зажмуриваясь, как от боли, руками и ногами гнала прочь и мысли, и встающие перед глазами картинки.

Глаза Виктора... глаза Гарри... тёмная, тягучая страсть, таящаяся в одних, и отчаянная мальчишеская искренность, выплёскивающаяся из других... 

Чего я добилась? Чего хотела? Где допустила ошибку? Почему всё случилось именно так, а не иначе? 

Гермиону снова посетило лёгкое, почти неуловимое ощущение, словно она безвольная пешка в чьей-то хитроумной игре. И всё, что она может увидеть, — лишь соседнее шахматное поле, тогда как опасность кроется впереди, куда её несёт неведомая рука. 


Было чуть-чуть страшно. Хотелось петь что-то торжественное и печальное. И почему-то басом. Она открыла, было, рот — петь она любила, но всегда этого стеснялась, — однако тут же отказалась от своих намерений: порыв ветра забил рот её же собственными густыми растрепавшимися волосами. 

Окаменевшая тропинка со слюдяными стёклышками замёрзших лужиц петляла между деревьев, Гермиона шла, звонко чеканя шаг по промёрзлой земле. Неожиданно в голове зазвучали рифмованные строчки, поразив её до глубины души: Гермиона не просто никогда не писала стихов, — она даже не читала их, начиная зевать на первой же строфе. И всё же — цепляясь друг за друга, слова, выводимые чьей-то неведомой рукой, сами собой складывались в строки, рисующие какую-то мрачную картинку:


Внутри же — пустота, усталый мрак,

Как в домино костяшка "пусто-пусто".

Не узнаёт меня ни друг, ни враг,

Да и с друзьями у меня сейчас негусто.


Передо мной — пустынная тропа,

Над ней лечу я, словно привиденье.

Исчезнет плоть — душа давно пуста,

И стану я пугающею тенью... 


Мурашки — то ли от холода, то ли от страха — пробежали между лопаток. Гермиона зябко поёжилась и вздохнула. Изо рта вырывалось вырвалось облачко пара. Зажмурившись, она шепнула: 

— Fumus! — клубочек пара превратился в сердечко. Гермиона снова на мгновение прикрыла глаза, выдохнула и взмахнула палочкой — вокруг запорхал полупрозрачный белёсый снитч.

...В Хогсмиде было людно, наверное, именно из-за этого Гермиона чувствовала себя такой одинокой. Она гуляла, ходила по лавочкам и магазинчикам, перебрасываясь ничего не значащими фразами со знакомыми, покупала всякие необходимые мелочи. Наконец, в сумке за спиной заняли своё место перья и несколько связок пергаментов, кульки со сладостями из Сладкого королевства и три хлопушки, которые Кевин упросил купить в Зонко для Хеллоуина. Гермиона отправилась погреться к мадам Розмерте.


Как всегда, в Трёх мётлах было шумно, людно и тепло. Под потолком реяли летучие мыши и светильники в виде оранжевых тыкв. За потемневшими от времени скоблёными столами с отпечатками кружек и стаканов и полустёршимися надписями и рисунками весёлых студентов (Слизерин:Равенкло — 220:100 Уррра! — змея, держащая в зубах снитч; свеженькая Это Снейп — мерзкая физиономия с высунутым языком над бутылкой с надписью "яд" — со свежим же комментарием, написанным знакомым резким убористым почерком Мисс Морн, 20 очков с Хаффлпаффа!) галдели, размахивали руками, смеялись студенты, преподаватели, жители Хогсмида, проезжие и приезжие.

Крепко стиснув под мышкой учебник, Гермиона пробралась в уголок и уселась на тяжёлый деревянный табурет. Она специально хотела устроиться где-нибудь в сторонке, подальше ото всех. Признаться, её и раньше не очень-то любили, но она не обращала на это внимания: рядом всегда были Гарри и Рон, и их ей вполне хватало, теперь же она чувствовала себя отрезанной от всего мира. 

Перед носом мелькнуло белоснежное полотенце, на стол облокотились пухлые, с ямочками на запястьях, ручки: мадам Розмерта спешила принять заказ. 

В её сочувственном взгляде Гермиона прочитала: "Такая милая умненькая девочка... Как не повезло. Ох, уж мне эти мальчишки!"

Гермиона попросила две бутылки сливочного пива... нет, четыре (чуть не забыла, что обещала Трейси!), тыквенный сок, плюющийся эклер — и уткнулась в толстый фолиант. В конце концов, не сидеть же в одиночестве, с тупой тоской разглядывая остальные столики! Она меланхолично пробегала глазами строчки, и невнимательно прислушивалась к доносящимся до неё обрывкам разговоров.

— ... иерархии демонов?.. Три свитка?.. Он с ума сошёл... 

— Да прекрати, на самом деле, Демонология — это не так уж сложно... смотри, десять архидьяволов соответствуют... прекрати, не надо записывать! Сатана, Вельзевул, Люцифер... 

Гермиона навострила уши — точно, свои: она узнала голоса пятикурсников из Хаффлпаффа и Гриффиндора. У востроносенькой белокурой Ханны Эббот был ужасно расстроенный вид, её утешала Парвати Патил.


— Возьми в библиотеке пятый том "Падших ангелов и духов тьмы" и первую часть "Сада демонов" — справишься за пару дней... Мерлин, за что нам такое наказание: как подумаю об этом мерзком Гатто — сразу выть от тоски хочется. Не жалуйся — он всех за коленки хватал... И перестань хныкать, смотри, вот идёт твой Джастин... 

Гермиона вздохнула и вернулась к непослушным, не желающим складываться в слова буквам. Она пыталась обмануть себя, говоря, что никого не ждёт, — как бы не так, каждый раз, когда распахивалась дверь, она незаметно (для себя самой, конечно, никто вокруг и так не обращал на неё внимания) косилась на входившего — нет, это Хагрид... хорошо, что я сижу далеко, он меня не заметил... ужасно не хочется ни с кем говорить.

Так ли уж и ни с кем? — тут же уел её внутренний голос.

Вот профессор Флитвик... сидит, строчит что-то на пергаменте ... толпа горластых третьекурсников... для них всё в новинку, первый поход... 

Она вздохнула, вспомнив, как два года назад они с Роном вдвоём сидели здесь за столиком — вот за тем, во втором ряду, где сейчас расселся Драко Малфой со своими прихлебателями... 

Словно почувствовав её неприязненный взгляд, Драко, продолжая что-то говорить с благоговейной тупостью внимающим ему Крэббу с Гойлом (интересно, они ему ещё не надоели?), повернулся и презрительно хмыкнул. У Гермионы замерло сердце, когда он вдруг поднялся и пошёл в её сторону.

— А ты сюда что пришла, грязнокровка? Хочешь отравить мне удовольствие от сегодняшнего вечера?

— Да уж не за тем, чтобы любоваться на ваши физиономии, — отрезала Гермиона и уткнулась в учебник, чувствуя, как от злости и страха волосы у неё встают дыбом (она запомнила ощущение встопорщившейся на загривке шерсти, когда, испив Оборотного зелья, превратилась в кошку и от ужаса чуть не упала в обморок прямо в туалетной кабинке).

— Эй, я с тобой разговариваю... — Драко запнулся: проходивший мимо него в этот момент Рон чувствительно задел его плечом и всем видом продемонстрировал, что этим дело может не закончиться. За спиной Рона с напряжённой улыбкой и злыми глазами маячил Гарри. Гриффиндорцы, несмотря на промозглый день, были красными и вспотевшими, словно только что пробежали марафон. Малфой замялся, потоптался, но счёл за лучшее ретироваться.


Гермиона в ожидании замерла, у неё засосало под ложечкой... Но нет — не снижая темпа, бывшие друзья прошли дальше и уселись за столик к ребятам из Равенкло. Теперь она оказалась к ним спиной и даже повернуться незаметно не могла. Сжавшись, она невидящим взглядом уткнулась в учебник, не чувствуя вкуса, сжевала эклер (Не ешь меня, противная девчонка! — возмущённо попискивал тот, брызгаясь кремом), ещё немного посидела, потом, сделав вид, будто ей дует от окна, демонстративно поднялась и села лицом к столику с юношами.

Гарри мгновенно вскинул взгляд и мгновенно же отвернулся — это и порадовало (значит, он не упускал меня из виду), и огорчило Гермиону: казалось, встреться они взглядами, он бы обязательно улыбнулся в ответ, и стена молчания и обиды рассыпалась бы в тот же миг. Она бы... да-да, конечно! — позвала его жестом, он бы подошёл, сел рядом... Взглянул на учебник, посетовал, что даже сюда она ухитрилась приволочь книги... а потом бы они все вместе пошли домой, мечтая вслух, чтобы скорее закончилась эта холодная сырость и выпал бы снег, — а с ним пришли и рождественские каникулы... 

Гермиона почувствовала, что у неё задрожали губы, буквы в книге запрыгали и начали расплываться за пеленой слёз. Она с остервенением вцепилась в остатки эклера и допила своё сливочное пиво. 

Сама виновата. И вообще — нечего тебе здесь делать! 

С грохотом хлопнув толстенным учебником об стол (все вокруг вздрогнули и удивлённо воззрились на сердитую гриффиндорскую старосту), она решительно поднялась, накинула капюшон, потуже завернулась в мантию и, высоко подняв голову и даже не взглянув напоследок на провожавших её напряжёнными взглядами Поттера и Уизли, направилась к двери.

На улице смеркалось, зажигались оранжевые тыквы-фонари. Колючий и заметно похолодавший ветер совершенно бесстыже укусил её за коленки и накинул на голову подол мантии. Поёжившись, она закуталась поплотнее и заторопилась вперёд, из Хогсмида до Хогвартса путь был не самый близкий.


Вот раньше, когда они шли втроём, смеясь и шутя... Она вздохнула, сморгнула предательски выползшую слезинку и прибавила шагу.

Взгляни она назад, она бы увидела, что двери Трёх мётел отворились, и из них выскользнула высокая фигура.


Глава двадцать третья. В которой происходит колдовская дуэль, Гермионе приходится лечить Драко Малфоя, а Крум упускает снитч.


На полпути Гермиона почувствовала, что коленки замёрзли так, что, наверное, если стукнутся друг об друга, то зазвенят и непременно разобьются. Наклонившись, она потёрла их, пытаясь согреть, выронила книгу, протянула руку, чтобы поднять, и в этот момент услышала чьи-то быстро приближающиеся шаги.

Кто-то с силой ударил её в спину, и, не успев не то, чтобы обернуться, но даже охнуть от боли и неожиданности, она полетела носом вперёд в жёсткую и сухую, словно ненастоящую траву.

Малфой нависал над ней, ещё более высокий сейчас, когда она, ошеломлённо задрав голову, машинально отряхивая ладони и поправляя мантию и юбку, сидела в какой-то замёрзшей луже.

- Попалась, Грейнджер, неустрашимая гриффиндорская староста? - Малфой лениво крутил в руках волшебную палочку. Гермиона дёрнулась было за своей, но его палочка тут же нацелилась ей в грудь, - даже и не думай. Ещё одно движение, и ты об этом здорово пожалеешь, - она покорно замерла, лихорадочно соображая, что же делать. - Ну, что вытаращилась, грязнокровка? Можешь кричать свои "сто баллов со Слизерина "- тут это не сработает. И никто к тебе на помощь не прибежит, хоть оборись. Да и кому ты нужна - вон, даже твои верные телохранители - и те разбежались. Где наш трогательный героический сиротка? А наш рябой оборванец? - губы Малфоя презрительно искривились. Гермиона оторопела от звучащей в его голосе ненависти и тёмного, мрачного торжества. Медленно, но верно, её начал захлёстывать ужас - настоящий ужас, от которого волосы встают дыбом, внутри образуется пустота и начинает бить мелкая дрожь. - Ничего, доберутся и до них, резвиться осталось недолго - скоро раздолье закончится, и найдутся те, кто отправит Поттера его придурошным родителям. Я буду этому только рад. А Уизли самая дорога на свалку - нечего позорить своим видом волшебную кровь! Но что это я всё о них, да о них... - слизеринец дёрнул бровью. Гермиона, которая думала, что страшнее уже быть не может, от этого неуловимого движения впала в настоящую панику. - Я так долго ждал момента, чтобы посчитаться с тобой, ведьма лохматая... Будь уверена, тебе предстоит много интересного... - он наклонился к ней, теперь их лица разделяли какие-то дюймы, его дыхание щекотало ей губы, она чувствовала, что от него пахнет сливочным пивом, морозом и одеколоном, вызывающим ощущение странного холода. - Начнём, пожалуй?..


Договорить он не успел, слова слились в какой-то нечленораздельный вопль: вытаращив глаза, Малфой взлетел в воздух и звонко шмякнулся об землю.

Гарри и Рон стояли плечом к плечу, нацелив на него палочки. Малфой сделал резкое движение, дёрнувшись к своей, лежавшей в футе от его руки... 

- Даже и не думай об этом, Accio! - и палочка ( 14 дюймов, красное дерево, сухожилие дракона- прим. автора) взвилась в воздух и послушно приземлилась на ладонь Рона.

Гарри молча подошёл и подал Гермионе руку. Девушка с трудом поднялась - упав, она здорово ушиблась, разорвала колготки и в кровь разбила коленку и ладонь. Её била дрожь от пережитого потрясения.

- Больно? - участливо спросил он, словно бы они не промолчали почти три месяца, а только что расстались в Трёх мётлах.

Она кивнула и, не в силах сдерживать душащие её слезы, ткнулась носом ему в грудь, захлёбываясь от унижения, боли, только что пережитого ужаса и - как ни странно - счастья. 

Запах... его запах, - её затрясло от рыданий, она стиснула кулаки, чтобы не плакать в голос, - напряжение, которое не отпускало последние месяцы, ушло, осталась только радость - радость от того, что они снова вместе, что он неловко и нежно похлопывает её по спине и растерянно бормочет какие-то успокоительные слова... 

- Ну, Малфой, теперь ты, действительно, попал. Ты у меня сейчас не слизняков жрать будешь!.. - яростное шипение Рона не предвещало ничего хорошего.

- Стой, Рон, - Гарри в последний раз погладил Гермиону по спине и, пробормотав что-то вроде "ну-ну, не плачь, уже всё хорошо... ", отстранил её от себя и подошёл ко всё ещё сидящему в траве с ошалевшим видом Малфою и возвышавшемуся над ним красному от бешенства Рону, волосы которого стояли дыбом, напоминая разгоревшийся в осенних сумерках костёр. - Я вызываю тебя, Малфой. Вызываю при свидетелях, прямо сейчас. И если ты не трус и способен сам ответить за свои поступки, ты будешь драться со мной на дуэли. Немедленно. Здесь.


Лицо Малфоя дрогнуло - то ли от испуга, то ли от недоумения; с ленивой грацией он поднялся с земли, неторопливо отряхнулся и прищурился:

- Тогда мне нужен секундант. Не будет же им этот рыжий придурок или твоя грязнокровка... - нараспев протянул он, брезгливо сморщив нос.

Спокойно, спокойно/..- кулаки Гарри сжались, он был готов броситься на слизеринца и придушить голыми руками... -Он просто меня провоцирует...

- То есть ты трусишь, и без своих телохранителей не способен ни на что? - так же прищурившись, в тон ему уточнил Гарри.

Драко побелел ещё больше, тонкие ноздри раздулись от ярости.

- Хорошо, я принимаю вызов. Но у меня нет палочки - не будешь же ты нападать на безоружного. Великий Поттер не может себе этого позволить, - он уже совершенно пришёл в себя и теперь кривил губы в саркастической ухмылке.

Рон заколебался, взглянул на палочку Малфоя, потом на Гарри - бледного и решительного:

- Ладно. Но только посмей сделать что-то не по правилам. Я наплюю на дуэльный кодекс и превращу тебя в мясную лапшу.

- Как аппетитно, - перевёл на него надменно-презрительный взгляд слизеринец. - Сразу видно, что в детстве тебе приходилось недоедать, и кормили тебя всякими объедками.

Гермиона подошла поближе, держа свою палочку за спиной. Ей было по-настоящему страшно: сейчас может произойти (а зная Драко Малфоя, можно было утверждать это почти наверняка) что-то совершенно ужасное. Но, взглянув на мрачных юношей, от которых шла волна ярости и гнева, она поняла, что лучше не встревать. В такие минуты рассерженные маги превращают всё, что им мешает, во что-нибудь безмолвное. И малоподвижное. Например, в черепаху. Или в камень. Девушка просто стояла и ждала. В груди стало пусто-пусто, сердце гулко стучало, как часы в огромном безлюдном доме... 

Рон, всё ещё крепко держа в руке обе палочки, отмерил дюжину шагов. Замявшись, он вопросительно взглянул на Гарри.


Тот встал на своё место и кивнул. 

- На счет "три", Малфой, и если ты ещё раз попробуешь сыграть не по правилам, клянусь, ты об этом пожалеешь.

Рон кинул Драко палочку, тот поймал её, и его губы растянулись в не предвещавшей ничего хорошего улыбке.

- Раз... - начал отсчёт Рон.

У Гермионы засосало под ложечкой.

Драко вскинул палочку в издевательском приветствии и встал в позицию.

- В любом случае, Поттер, я останусь в выигрыше: я один против вас троих.

- Ты один против меня, Малфой, - Гарри вскинул руку в салюте и тоже встал в боевую стойку.

- Да, но кто этому поверит? - дёрнул бровями слизеринец.

- Два... Я тебе схитрю, Малфой... - пригрозил Рон.

Гермиона прикусила губу. В голых кустах уныло пел ветер, хрустя одиноким бурым листом.

- А кто поверит тебе, зная, кто ты есть? - ветер откинул волосы Гарри назад. В сумерках лицо казалось бледным пятном, на скулах алел лихорадочный румянец.

Малфой не ответил, он сосредоточенно о чём-то размышлял.

Гермионе перестало хватать воздуха.

- Три!

Не успел Рон закрыть рта, как одновременно раздались два заклинания:

- Igneus pulsus!

- Incutio cervix! 

Палочка Гарри полыхнула оранжевый вспышкой. Из палочки Драко вырвался огненный шар и взорвался, ударив Гарри в грудь. Перекувырнувшись, гриффиндорец отлетел назад и бесформенной кучей рухнул на землю.

Гермиона взвизгнула и кинулась к нему - Гарри был весь в крови, копоти и саже. Мантия и рубашка на груди превратились в окровавленные лохмотья.

- Больно дышать... Кажется... ребро... сломано... - еле шевеля губами, прошептал он. Из уголка рта на подбородок потекла тёмная густая струйка крови.

- Да я его сейчас убью! - взвыл Рон, метнулся в сторону Драко и замер.

Гермиона повернула голову: Рон с недоумевающим видом, так не сочетавшимся с этим воинственным воплем, стоял над лежащим на земле Малфоем.


- Что с ним? - крикнула Гермиона, не в силах отойти от Гарри, который слабел на глазах.

- Не знаю... - развёл руками Рон и попинал Малфоя носком ботинка в бок. - Я только видел, как в него ударило заклятье Гарри - вспышка, и он улетел сюда... Он без сознания, но целый. Пока, - Рон ещё раз пнул Малфоя в бок. - И дышит. Кажется... 

- Их надо немедленно отправить к мадам Помфри, - в напряжённые моменты Гермиона начинала очень быстро соображать. - Рон, прекрати его пинать и отойди. Вдруг у него повреждены внутренние органы!

- Я ему сейчас и наружные тоже поврежу! - мстительно пробурчал Рон, но отодвинулся. - Что с Гарри?

Она махнула палочкой в сторону Драко.

- Mobilicorpus!

Тело Драко безвольно заколыхалось в воздухе. Гермиона снова повернулась к Гарри. Глаза юноши потускнели, дыхание было частым и поверхностным. На лбу, кажущемся мертвенно-бледным в сгущавшихся сумерках, поблёскивали бисеринки пота. Холодный ветер трепал чёрные волосы. Она машинально потянулась за платком, чтобы обтереть ему лицо, но лишь размазала тёмную кровь по подбородку. Гарри застонал и прикусил губу.

Ей стало по-настоящему страшно.

...Нельзя, сейчас бояться нельзя: ему необходима срочная помощь. Я должна это сделать.

- Рон, нам нужны носилки. Мы не должны его поднимать, мне кажется, это опасно. Возможно, задето лёгкое... 

- Чему вас там учат на Первой помощи?.. - растерянно спросил Рон. Он смотрел на распростёртое на сухой каменной земле окровавленное тело друга и бледнел на глазах.

- Нас этому ещё не учили, - отрезала Гермиона. - Ferculum!

Через мгновение процессия уже направлялась в замок: Рон пинками гнал вперёд покачивающегося над травой Малфоя, похожего на неплотно набитую ватой тряпичную куклу, а Гермиона вела за собой плывущие невиданной лодкой носилки, на которых всё тише и тише постанывал впадающий в забытьё Гарри.

***



Мадам Помфри взмахнула палочкой, и дверцы старого шкафа со скрипом закрылись. Раздался металлический лязг задвижки. Удовлетворённым взглядом окинув лазарет, она погасила свечи. Дыхание Хеллоуина чувствовалось и в этом не самом праздничном месте: из больших тыкв-ночников под потолком лился приглушённый свет, придавая строгим рядам белых кроватей (сейчас пустовавших, к большой профессиональной гордости мадам Помфри) уютный и очень домашний вид. Кокетливо поправив белоснежную наколочку в волосах, мадам Помфри посмотрела на часы: кажется, она слегка опаздывает. А она этого очень не любила и была пунктуальна во всём, не зависимо от того, касалось ли это сезонных профилактических мероприятий или же сегодняшнего праздничного пира.

"Сегодня вы опаздываете, а завтра перепутаете Слабительное Зелье по Снотворным!" - с этой фразы начались занятия по Первой Магической Помощи, которые она вела у старшекурсниц.

Запирая двери лазарета, медсестра услышала какой-то странный шум и заторопилась вниз. Картина, представшая перед её глазами, была поистине душераздирающей: иссиня-бледные от ужаса и холода пятикурсники Рон Уизли (успокоительное, и немедленно! - профессионально определила мадам Помфри) и Гермиона Грейнджер (тут будет достаточно горячего питья...) сопровождали... 

За свою долгую работу в школе мадам Помфри повидала многое, но от увиденной картины у неё похолодело в груди. Одного взгляда на покачивающиеся в воздухе носилки с Гарри Поттером и на зависшего в воздухе бесчувственного Драко Малфоя было достаточно, чтобы понять, кем стоит заняться в первую очередь.

Через миг лазарет был залит ярким светом, шкаф с пилюлями, зельями и порошками распахнут, в воздухе хороводом кружились бинты, вата, блестящие инструменты, порошки... 

- Мисс Грейнджер, мистер Уизли, выпейте вот это и возьмите себя в руки. Мне будет нужна ваша помощь, - скомандовала мадам Помфри, и в посиневшие от холода руки ребят влетели дымящиеся кружки. - Быстро: что произошло.


- Дуэль, - лаконично ответил Рон, клацая об край кружки зубами.

- Заклинания? - медсестра взмахами палочки откинула одеяла с двух кроватей в разных концах лазарета.

- Igneus pulsus и Incutio cervix, - Гермиона поставила уже пустую кружку на тумбочку и, розовея на глазах, начала переодеваться в хрустящий крахмальный халат, белым лебедем опустившийся на плечи.

Лицо мадам Помфри посерьёзнело.

- Мисс Грейнджер, займитесь мистером Малфоем. Там, скорее всего, сотрясение мозга. Проведите диагностику и окажите первую помощь. Мистер Уизли, помогите мне переложить Гарри на кровать. Действуйте очень осторожно. Возможно, у него перелом рёбер и задето лёгкое. Это наиболее часто встречающееся последствие заклинания, применённого мистером Малфоем... На счёт "три".

Побледнев, Рон дрожащей рукой поднял палочку, и совместными усилиями они осторожно опустили окровавленного и бледного Гарри на белоснежные простыни. На их фоне его лицо казалось серым.

С металлическим звуком задвинулась ширма.

В руках мадам Помфри сверкнул нож, и Рон, охнув, опустился на ближайший стул.

- Ну же, мистер Уизли! Держите нож! Режьте!

- Что резать? - губы Рона даже не дрожали, а прыгали от страха. - Я... я крови боюсь... 

- О, Мерлин... Режьте одежду! Его надо раздеть! 

Вжик-вжик - и то, что осталось от рубашки Гарри, упало на пол. Рон дрожащими руками взялся за штанины, и через миг брюки Гарри лежали на полу кучей тряпья.

Сейчас, взглянув на полуобнажённого, окровавленного и совершенно беспомощного друга, распростёршегося на больничной койке, Рон испытал страх, отчаяние и внезапно накатившую злость. Неужели именно так всё и заканчивается - тряпичное, испачканное кровью тело на неприятно-белоснежных простынях, неестественно неподвижное лицо, синие губы и испарина на лбу? Рон невольно потянулся и тронул Гарри за руку. Та была прохладной и мягкой. Безвольно, равнодушно мягкой.


Рон прикусил губу. В голову полезли дурацкие мысли - первая встреча с Гарри. Первые слова. Первые ссоры. Первые примирения. Первые приключения... Рон почувствовал, что на глаза наворачиваются слёзы, и сердито заморгал.

Лицо мадам Помфри было на редкость серьёзным. Она колдовала над Гарри, шепча какие-то не очень понятные Рону слова, из которых он уловил, что дела у друга неважные:

- Переохлаждение... Закрытый пневмоторакс... Перелом рёбер... ранение лёгкого острыми обломками. Необходима плевральная пункция... Accio согревающее одеяло! Мистер Уизли, ступайте, помогите мисс Грейнджер с мистером Малфоем. И никакой самодеятельности! - она предупреждающе сверкнула глазами, снова взмахнула палочкой и склонилась над Гарри. Из шкафа журавлиным клином к ней полетели блестящие инструменты, от одного вида которых Рону стало дурно. Он непроизвольно попятился.

- Мадам Помфри, - срывающимся голосом спросил он напоследок, - это очень опасно?

- Достаточно, - не поднимая головы, ответила фельдшерица. - Не волнуйтесь, с Гарри всё будет в порядке. Думаю, к концу недели он уже будет на ногах. Хорошо, что вы сообразили с носилками: его нельзя было поднимать - вы могли повредить внутренние органы.

- Это Гермиона, - зачем-то уточнил Рон.

- Я знаю. Ступайте, - в руках мадам Помфри оказалась длинная игла кошмарного вида, и Рон торопливо выскользнул из-за ширмы. - Aether! - донеслось до него из-за белоснежных занавесок, и тут же резко запахло эфиром.

Над Малфоем, распластанным на кровати в углу, склонилась Гермиона. Вид у неё был сосредоточенный и очень ответственный, словно она сдавала экзамен. Рон с неудовольствием отметил, что с раздеванием Малфоя девушка справилась самостоятельно: мысль о том, что ей пришлось трогать этого белобрысого слизняка, едва не убившего их лучшего друга, была отвратительна.

Сейчас, укрытый по пояс согревающим одеялом, Малфой казался беззащитным и абсолютно невредимым, будто просто спал. Почему-то от этого Рон взбесился.


- Ну, что с этим придурком? - негромко спросил он и с удовольствием вытер ноги о чёрную бархатную мантию слизеринца, валяющуюся на полу.

Гермиона не ответила. Засветив кончик волшебной палочки, она, приподняла веки Драко и направила лучик ему в зрачки, потом посчитала пульс, держа за запястье, затем выслушала при помощи длинной деревянной трубки - словом, по мнению Рона, делала совершенно неприличные вещи. А уж когда она стала осторожно трогать юноше шею, Рон не смог сдержаться:

- Прекрати его щупать! - возмутился он. - Видел бы это Гарри!..

- Рон, перестань! Мне нужно исследовать ригидность мышц затылка для выявления субарахноидального кровоизлияния, - Гермиона даже не повернула голову. - Что с Гарри?

- Мадам Помфри говорит, что он выкарабкается, - Рон постарался придать своему голосу безмятежное звучание. - Но, вообще-то, сейчас не очень - она говорила про какой-то... пневмо... торкас, что ли... 

- Пневмоторакс? - Гермиона продолжала какие-то манипуляции над бесчувственным слизеринцем, но Рон увидел, как на ресницах блеснули слёзы. Когда она заговорила, голос дрожал. - Она делает пункцию?

- Не знаю. Вроде, что-то делает. Там к ней налетела целая куча всяких железяк... А что это такое?..

- Ничего хорошего, - Гермиона прикусила губу, в её взгляде, устремлённом на слизеринца, неожиданно вспыхнула ярость. - Как же я тебя ненавижу, Малфой! - прошипела она, пальцем ткнув Драко в бледную грудь. - Ну, погоди, вся школа узнает, что ты носишь трусы с гербом Слизерина на самом интересном месте!

- Мисс Грейнджер! - позвала из-за ширмы мадам Помфри, и Гермиона опрометью бросилась к импровизированной операционной.

- Рон, надень на него пижаму, ладно? - бросила она.

В глазах Рон вспыхнул недобрый огонёк. 

- Пижаму, говоришь? Непременно! Так-так, и что у нас тут... 

Когда Гермиона вернулась, на Драко была доверху застёгнутая больничная пижама в синюю полоску. Рон с невинным видом сидел на стуле рядом.


- Что Гарри?

- Всё в порядке. Уже в порядке... - Гермиона улыбнулась - устало, вяло.

Налив в стакан из большой тёмной бутыли какого-то зелья, она раздвинула Малфою губы и осторожно влила жидкость в рот. Слизеринец закашлялся и приоткрыл глаза. Некоторое время он беспомощно моргал, потом, присмотревшись, простонал:

- Грейнджер?.. Уизли?.. Какого чёрта? Где я? - неожиданно он схватился за горло и свесился с кровати. - Ты меня отравила? Меня тошнит... О... лучше б я умер вчера... 

- Не сомневаюсь, - сквозь зубы прошипел Рон и, усмехнувшись, добавил, - посмотрим, что ты скажешь завтра... 

- Кстати, Малфой, - произнесла Гермиона холодным тоном, в котором Рон не без удовольствия услышал злорадные нотки, - когда тебя в следующий раз вырвет, постарайся не попасть на свою мантию. Бархат плохо отстирывается. Пойдём, Рон. Завтра Гарри уже можно будет навестить. 


***


Большой зал напоминал разгоревшийся в ночи пожар. Оранжевые огоньки заливали его радостным светом: они плавали в воздухе, таинственно моргали в огромных тыквах (Хагрид, скромно потупив глаза, с явным удовольствием принимал поздравления учителей), переливались на столах, запутывались в мантиях. Блез Забини, наловив несколько штук, прицепила их к волосам и сразу же стала похожа на устроившуюся за слизеринским столом рождественскую ёлку. 

Под потолком, усыпанным звёздами, реяли сонмы летучих мышей; привидения, нарядившись по случаю Хеллоуина в торжественные одеяния, празднично серебрились. 

Всеобщее возбуждение достигло пика в момент, когда Дамблдор, высокий колпак которого был увенчан целой пригоршней оранжевого света, взмахнул руками, и столы просели под тяжестью блюд, ваз, тарелок. Среди студентов ходили слухи, что после пира будут танцы; кто-то даже клялся, что видел прибытие в Хогвартс "Безумных гоблинов".

Но несколько человек в Зале буквально не находили себе места от беспокойства, и, как ни странно, в подавляющем большинстве это были слизеринцы: Джордж Кент и Дерек Барнетт - первокурсники из свиты Малфоя, растерянные Крэбб и Гойл, так и не сумевшие обнаружить своего предводителя ни в Хогсмиде, ни в Хогвартсе, ни по дороге, а также Пенси Паркинсон, уже трижды бегавшая в слизеринскую гостиную на поиски Драко и теперь смотревшая на пустое место напротив с отчаянием и тоской. 


За столом Гриффиндора царило радостное оживление. На уголочке, у самых дверей, шушукались взволнованные Трейси, Кевин и Дженнифер, которые никак не могли решить, рассказать кому-нибудь про слизеринский заговор и Гарри с Роном, побежавших на выручку Гермионе, или же подождать ещё чуть-чуть. И если рассказать, то кому. Остальных гриффиндорцев отсутствие неразлучной когда-то троицы ничуть не взволновало: Гермиона вечно засиживалась за учебниками и терпеть не могла шумные мероприятия. А то, что произошло в последнее время с Гарри и - особенно - с Роном, тем паче к веселью не располагало.

Утолив первый голод, студенты начали развлекаться - сначала изредка, а потом чаще и чаще хлопали петарды, раздавались взрывы смеха; даже за столом профессоров царило оживление.

Дамблдор о чём-то беседовал с разрумянившимся Хагридом, то и дело прикладывавшемся к огромному кубку с тыквенным вином, профессор Снейп, приподняв бровь, внимательно слушал мадам Пинс, на губах его мелькала слабая улыбка. Флитвик со смаком уплетал третий кусок тыквенного пирога, и с набитым ртом безуспешно пытался поведать что-то профессору Вектор, поминутно стряхивавшей вылетавшие у него изо рта крошки со своей мантии. Профессор Гатто напропалую кокетничал с профессором Синистрой, подливая ей вина и невзначай пожимая под столом ручку, от чего та краснела и смущённо улыбалась. Макгонагалл, сидящая рядом с Дамблдором, неожиданно наклонилась и что-то спросила у него, указав на пустовавшие за преподавательским столом места - не было Крума и мадам Помфри. В Большом Зале уже стоял негромкий, но ровный гул, поэтому ответа она не расслышала. Однако переспросить не успела: одна из тыкв, висящих под потолком, оглушительно взорвалась, засыпав ползала сочной оранжевой мякотью, и оттуда вылетел Пивз в огромном оранжевом колпаке и с трепыхающейся летучей мышью вместо бабочки на шее. 

- Море крови! Горы трупов! Жертвы и разрушения! Последние известия с полей сражений! - загнусавил он, пародируя голоса дикторов "Магической волны". - Поттер при смерти! Малфой без сознания! Грейнджер и Уизли - бесстрашные спасители дуэлянтов-неудачников! Мадам Помфри вторые сутки не отходит от операционного стола! - он сделал пируэт над головами онемевших студентов и преподавателей, задудел в невесть откуда взявшуюся трубу и, кинув в середину зала водяную бомбу, с триумфальным хохотом вылетел через дверь.


Через миг тишина в Зале взорвалась топотом и гамом, студенты Гриффиндора и Слизерина сорвались с мест и рванулись к выходу.

- Спокойно! - глядя на на сухощавую фигуру директора трудно было даже заподозрить в нём такую мощь: жалобно звякнули стёкла, эхом откликнулся высокий потолок. - Всем вернуться на свои места. Профессора Макгонагалл и Снейп сейчас сходят в лазарет к мадам Помфри и сообщат нам, что случилось. 

Снейп и Макгонагалл, неприязненно переглянувшись, торопливо нырнули в маленькую дверь за преподавательским столом. Всё внимание растерянно замерших за столами и в проходах студентов было приковано к ним, поэтому никто не заметил, как сидевшие у самой двери гриффиндорские первокурсники осторожно - шажок за шажком - добрались до выхода и опрометью кинулись по коридорам, ведущим в лазарет. 

Правда, на полдороги они в буквальном смысле наткнулись на бредущих рука об руку Рона и Гермиону, и только вмешательство Рона, вовремя подхватившего старосту под руку, смогло во всех смыслах удержать её на высоте.

- А ну, разуйте глаза! - рявкнул он. - А, это вы... Уже знаете?

Они торопливо закивали и затеребили старшекурсников:

- Что случилось? 

- Пивз... он нёс какую-то ерунду про жертвы и разрушения... 

- Вы успели?

- Сейчас уже всё хорошо, - у Гермионы не был сил даже улыбнуться. - Спасибо вам, ребята... Не знаю, что было бы, если бы вы не... если бы не вы. Пойдёмте обратно - мадам Помфри закрыла лазарет и сказала, что каждого, кто будет рваться туда в неурочный час, напоит Слабительным зельем... С Гарри уже всё хорошо.

- А с Малфоем? - подозрительно поинтересовалась Трейси.

- И с ним тоже, - ответил Рон, и на его губах, к её удивлению, появилась удовлетворённая улыбочка.

- Жаль, - выдохнул Кевин. 

Первоклассники смущённо затоптались на месте. 

- Ну, мы тогда вернёмся в зал? - робко предложила Дженнифер. - Пир в самом разгаре, потом обещали танцы... Пойдёмте, там столько вкусного... 


Гермиона улыбнулась.

Жизнь продолжается... 

- Нет, мне уже ничего не хочется. Вы простите, я вам не принесла обещанного - потеряла сумку по дороге... Может, завтра схожу поискать, если отпустят, - она виновато развела руками.

- Я тоже, пожалуй, пойду в спальню. Что-то нет у меня желания ни с кем говорить и никому ничего рассказывать, - вздохнул Рон.

В гриффиндорской гостиной было пусто. В камине трещал огонь, за окнами завывал ветер. Не сговариваясь, Рон и Гермиона прошли к креслам и взглянули друг на друга:

- Я так по вас скучала... 

- Мы тоже... 


***


Все последующие дни в Хогвартсе только и говорили, что об этой дуэли. Несмотря на потерянные баллы, оба её участника, по-прежнему находящиеся в больничном крыле, стали героями своих факультетов. Дамблдор собственноручно снял с каждого Дома по 50 очков, причём на следующий день во время обеда сделал объявление: дуэли отныне запрещались категорически, впредь нарушители будут немедленно исключены из школы, а их факультеты безжалостно оштрафованы.

Вдобавок на следующий же день деканы - Снейп и Макгонагалл - отправили Малфоям и Дурслям уведомление о нарушении школьных правил и несчастном случае. И если у Гарри это вызвало только невесёлую ухмылку ("Бедные Дурсли, как они будут разочарованы: и снова им не удалось от меня отделаться!"), то Малфой, похоже, расстроился и даже напугался. Особенно после того, как зашедший проведать его Снейп сообщил, что в ближайшую неделю в Хогвартс собирается прибыть Люциус Малфой собственной персоной.

Мадам Помфри была очень недовольна шумихой; лазарет превратился в проходной двор: студенты Слизерина и Гриффиндора толпами навещали своих ловцов, пара драк состоялась прямо в больничной палате. Ей регулярно приходилось выводить синяки и приводить в порядок разбитые носы. Фред и Джордж демонстративно приходили со своими дубинками отбивал на плечах, в результате чего заглянувший в лазарет Снейп (ясно, что по наущению Малфоя) заявил, что выставит у кровати слизеринского ловца охрану из троллей.


- Троллей? - фыркнули близнецы, едва за профессором Зелий закрылась дверь. - Зачем так напрягать школьное начальство? У Крэбба с Гойлом и мозгов столько же, и внешность подходящая: в серой униформе никто не заметит разницы!

- Кстати, об униформе, - медовым голосом заметил Рон, поворачиваясь к Малфою, - слизеринская змея на трусах - это твоё собственное изобретение или фирменный знак вашего факультета?

Время было выбрано как нельзя более удачно: из слизеринцев в палате присутствовали только Крэбб с Гойлом да осунувшаяся от безмолвных страданий Пенси Паркинсон, тогда как Гриффиндор был представлен полным составом квиддичной команды и почти всеми однокурсниками Гарри. Повисла звенящая тишина.

Никто не думал, что Малфой может покраснеть до такой степени - теперь его лицо напоминало спелый помидор. Крэбб с Гойлом вопросительно взглянули на Драко, но, прежде чем тот успел дать им знак, Пенси взвилась со своего стула: 

- Что ты несёшь, Уизли! 

Рон всем корпусом развернулся к ней, словно наводя крупнокалиберное орудие:

- Если ты, Пенси, думаешь, что я получил удовольствие, натягивая пижаму на его худосочное тело, то ты ошибаешься. Правда, Гермионе пришлось ещё хуже, она его раздевала. Слышь, Малфой, - он сделал эффектную паузу, любуясь, как цвет лица Драко становится пепельно-белым, - у тебя змея на трусах, и правда, шевелится или ей показалось?

Гриффиндорцы взорвались хохотом, даже девушки хихикали, прикрывая ладонями рты. Малфой, снова ставший пунцовым, рухнул на подушку и натянул одеяло до самых бровей.

- Кстати, - не смог удержаться Рон, - так себе змейка, говорит, - маленькая... 

- Рон, - сквозь слёзы всхлипнул Гарри, - Гермионе бы не понравилось то, что ты сейчас рассказал... 

- Это ещё не всё, - конспиративным шёпотом, который можно было услышать даже в коридоре, продолжил Рон, - у него... - он наклонился к тут же сблизившим головы юношам. Лазарет потряс очередной взрыв хохота.


- Не может быть!

- Чтоб меня мантикора укусила!

- О! Я хочу это видеть!

Крэбб с Гойлом, наконец-то, сообразившие, что происходит, подскочили со стульев, у Пенси был такой вид, будто она вот-вот вцепится Рону в физиономию. От очередной драки лазарет уберегло только появление мадам Помфри, решительно разгородившей противников ширмами. В конце концов, чтобы визитёры не встречались друг с другом, дни посещений были поделены между Гриффиндором и Слизерином. 

Исключение сделали только для Гермионы. Трудно сказать, чем конкретно тронула гриффиндорская староста сердце строгой медсестры, но она могла проводить рядом с Гарри столько времени, сколько ей хотелось. Чему они оба - и Гермиона, и Гарри - были несказанно рады.

... Когда он впервые пришёл в себя, серый тусклый мир покачивался в мутном тумане. Белые занавески, запах лекарств - место, где он находился, нельзя было ни с чем спутать. Гарри прислушался к ощущениям: перебинтованную грудь ломило, было немного больно дышать, но руки-ноги находились в целости и сохранности. А вот попытка сесть оказалась не очень удачной: тело взорвалось болью, едва Гарри попробовал приподняться на локтях. Негромко охнув, он рухнул на подушку.

Что-то звякнуло, раздались быстрые лёгкие шаги, и за ширму вошла мадам Помфри в белом халате. 

Стоп. Мадам Помфри?

Гарри захлопал рукой по тумбочке в поисках очков, на пол посыпались бумаги и коробка с Шоколадными лягушками.

- Гермиона? - недоверчиво уточнил он, хотя уже прекрасно видел, что это она.

Девушка стояла, держа в руке стакан с водой, и растерянно смотрела на Гарри. Он не менее растерянно смотрел на неё. 

Наверное, надо что-то сказать,- крутилась навязчивая мысль, но ничего умного в голову не приходило. Он просто лежал, глядя на белый халат явно с чужого плеча - слишком широкий в талии, на её порозовевшее - от смущения? неожиданности? - лицо, на тёмные круги под глазами, в которых угадывались и бессонные ночи, и выплаканные в подушку слёзы, на сжимающие стакан пальцы с несмываемыми чернильными пятнами. Внезапно Гарри почувствовал, что улыбается, и увидел отражение своей бледной улыбки на её лице. Она медленно подошла, опустила стакан на тумбочку и присела на краешек его кровати.


- Гарри?

Он так давно не слышал в её голосе нежности и тепла, что даже не сразу понял, что она назвала его по имени, - оно рассыпалось музыкальной капелью. Гермиона сидела и, кусая дрожащую нижнюю губу, смотрела на него. Её рука непроизвольно потянулась к его ладони, но вдруг замерла на полдороги. 

- Как ты себя чувствуешь? 

Он пожал плечами и сморщился от пронзившей грудь боли:

- По сравнению с профессором Биннсом у меня всё впереди.

Гермиона улыбнулась шире. Снова повисла неловкая пауза. Он вдруг понял, как волнуется. Словно спохватившись, она наклонилась и, подняв с пола уроненные Гарри бумаги (это оказался вчерашний выпуск Пророка), протянула ему.

- Смотри, что напечатано в передовице! - она нетерпеливо постучала пальцем по первой странице. Гарри с трудом оторвал взгляд от её склонившегося над ним лица и перевёл его на газету.

"Оправдание Сириуса Блэка! Раскрыта самая грандиозная мистификация последнего времени!!!"

- Ух, ты! - выдохнул Гарри и пробежал заметку глазами. - Вот это да... Молодчина Дамблдор! Как же ему это удалось?

- Не знаю, но, как мне кажется, тут большую роль сыграло то, что вопрос был поднят самим Дамблдором. Сейчас, когда он почти что министр Магии, с ним не спорят... - Гермиона держала газету, не сводя взгляда с юноши. - Так что, может быть, тебе теперь разрешат уехать от Дурслей... Гарри, - голос её странно изменился, и он вскинул глаза. - Я хочу тебе сказать... - она замялась и, решившись, выпалила, - я хочу сказать тебе - спасибо и прости меня, пожалуйста! Я была неправа, я вела себя просто ужасно, я так виновата... 

Он остановил её, взяв за руку:

- Не надо. Я был кретином.

Его рука была тёплой и крепкой, и она тут же почувствовала, как всё внутри затрепетало и откликнулось на давно забытое прикосновение.

- Гарри, я... 

- Не надо, - повторил он и чуть сжал её руку. Она покорно кивнула и протянула стакан. - Выпей, а потом я осмотрю тебя. Нужно сделать перевязку.


Гарри кивнул и выпил зелье, почувствовав, как горячее тепло разливается по всему телу. 

- Штаны снимать? - неловко пошутил он, и сам тут же смутился.

- Вот их, как раз, можешь оставить, - Гермиона помогла ему расстегнуть пуговицы на пижаме, и Гарри, опустив глаза, увидел, что на стягивающих грудь бинтах кое-где проступили пятна засохшей крови.

Взмахнув палочкой, Гермиона удалила бинты и склонилась над ним.

Гарри зажмурился, и весь сосредоточился на её осторожных прикосновениях: пальцы пробежали вдоль ключиц, потом коснулись груди, откликнувшейся на эти лёгкие касания тупой болью, замерли на рёбрах. Он подался вперёд, тут же скривившись от боли, но в этот момент Гермиона снова взмахнула палочкой, и свежие бинты туго обмотали Гарри от плеч до пояса.

- Ты теперь выполняешь обязанности мадам Помфри? - поинтересовался он, негнущимися пальцами с трудом пропихивая пуговицы в петли.

- Я тут ей много помогала в последние два дня, - неопределённо махнула рукой куда-то за ширму Гермиона, - так что она зачла мне экзамен по Магической Помощи и освободила от дальнейших занятий. И разрешила ухаживать за тобой. Мадам Помфри сейчас у себя - смешивает порошки и готовит новые зелья.

Она снова замолчала. Гарри лихорадочно думал, о чём бы ещё её спросить, - он так соскучился по звуку её голоса, по её взгляду, прикосновениям, что ему хотелось, чтобы она больше никуда не уходила, а вот так же сидела на краешке его кровати, рассеянно теребя поясок.

- А что Малфой? - неожиданно вспомнил он.

- Жив и здоров. Сотрясение мозга. Твой подзатыльник получился весьма увесистым... Гарри, мы так перепугались... - она тут же взяла себя в руки и постаралась улыбнуться. - Завтра придёт Рон - сегодня он сдаёт Флитвику "хвосты" по Заклинаниям. Весь Гриффиндор так за тебя переживает... - она вытащила из кармана стопку открыток, одна из которых тут же распахнулась и запела противным писклявым голосом. 


- Придави её чем-нибудь тяжёлым, - сморщился Гарри. - Кажется, я догадываюсь, от кого она... 

- Перестань, Гарри! Нельзя смеяться над чужими чувствами, - с напускной строгостью произнесла Гермиона, пряча улыбку. - К тому же, если ты думаешь, что она от Джинни, ты ошибаешься. Её прислал Колин Криви, - и она расхохоталась, увидев, как вытянулось его лицо.

- Какого чёрта ты разоралась, Грейнджер! - раздался сонный недовольный голос. - Дай поспать! - пружины кровати Малфоя запели, он завозился, что-то ворча себе под нос. - И принеси мне воды - у меня стакан пустой!

- Есть такое слово - "пожалуйста", - невозмутимо откликнулась Гермиона, не поднимаясь с места. Гарри нахмурился, но она успокоительно махнула рукой. - Он сейчас ужасно смешной и жалкий, - пояснила она, понизив голос. - После того, как мадам Помфри сказала, что его осматривала и лечила я, всё время говорит гадости, хорохорится и краснеет. Боится, наверное, не увидела ли я чего недозволенного.

- А ты его осматривала? - Гарри нахмурился ещё больше.

- Исключительно с медицинской точки зрения, - улыбнулась Гермиона. - Никакого удовольствия.

Гарри заглушил неприятное чувство внутри и постарался улыбнуться в ответ.

- Грейнджер, я кому говорю! - проныл тот же голос из угла лазарета. - Я пить хочу.

- Я тебе всё сказала.

- Хорошо - пожалуйста.

- Что "пожалуйста"?

- Дай воды.

- А теперь то же самое полным предложением.

Гарри был готов поклясться, что слышит скрежетание зубов.

- Дай воды. Пожалуйста, - выдавил из себя Малфой.

- Подождёшь, - отбрила Гермиона и, наклонившись, коснулась прохладными губами лба Гарри. - Мне уже пора. Я приду утром, - и, не успел он опомниться, вышла из-за ширмы. Он слушал, как журчала вода, как её шаги пересекли палату и замерли в дальнем углу, и в ноющей груди начало расти ощущение счастья.

- Давай сюда, - буркнул Малфой.


- Скажи "спасибо".

- Я хочу пить.

- Если не скажешь, отнесу обратно.

- Хорошо - спасибо.

- Держи. 

- Проваливай. 

- И тебе тоже спокойной ночи, Малфой.

Хлопнула дверь, и всё стихло.

- Чёртова нянька, чтоб тебе провалиться на полдороги, - пробурчал Малфой и, судя по скрипу пружин, снова завозился.

- Я бы не советовал тебе хамить, Малфой, - предупреждающим тоном заметил Гарри из-за своей ширмы. - Иначе можешь лишиться последних мозгов, коль скоро мадам Помфри утверждает, что они у тебя всё-таки есть.

- О, никак Поттер очнулся! - откликнулся слизеринец. - Какая жалость! - но тут же в его голосе появились страдальческие нотки, и по скрипу двери и донёсшимся шагам Гарри понял, что в лазарет снова кто-то вошёл. - Ах, мадам Помфри, меня опять тошнит, и мне больно - вот тут... тут... И ещё тут.

- Мистер Малфой, - раздался строгий голос медсестры, - прекратите симулировать. Почему вы не выпили порошки, что я вам дала?

- Они горькие, - капризно проныл слизеринец.

- Вы предпочитаете инъекции? Хорошо, разворачивайтесь! Я уже устала от ваших бесконечных жалоб! Если всё, действительно, настолько серьёзно, будем принимать решительные меры! Поворачивайтесь, ну же!

- Ой, что вы делаете!

Гарри с улыбкой прислушивался к возне на том конце лазарета.

- Мистер Малфой, прекратите вести себя, как ребёнок! Вы сами полежите или мне позвать кого-нибудь на помощь? Например, мисс Грейнджер - наверное, она ещё не ушла далеко? - в голосе мадам Помфри зазвучали ядовитые нотки. Возня сразу же прекратилась.

- Полежу, - буркнул слизеринец.

- И отпустите свои штаны - что вы в них вцепились. Вот так. О, Мерлин, что это у вас?!


***

Я краем уха слушал предматчевую речь Бажена и пытался настроить себя на игру. Да, Ангелы неба, и правда, очень хороши, но всё же баланс игр в нашу пользу - мы им уступили всего дважды, а выигрывали аж пять раз. Так что психологический перевес на нашей стороне. И, кроме того, - в последней игре их вратарь получил травму, сегодня им придётся выставить запасного, а он совсем зелёный, так что наши Охотники имеют все шансы отличиться. Свою задачу я знаю...да, четвертьфинал... если мы побеждаем, то полуфинал через неделю, и предстоит встреча с Ястребами... и, значит, мне придётся снова задержаться. Как же она там?


Я незаметно сунул руку под красную фуфайку со львом на груди и сжал в кулаке половинку сердечка. Оно начало разогреваться, и через миг мне стало жарко, словно я вернулся в тёплое августовское утро, когда провожал её из Софии. Значит, кулон на ней, и она в безопасности... 

Я закрыл глаза и изо всех сил сконцентрировался: передо мной замелькали какие-то обрывочные видения. Белая ткань... много белой ткани... больница? Я в ужасе вздрогнул - но тепло сердечка в моей руке было таким солнечно-безмятежным. Нет, она цела и невредима. Я снова сосредоточился. Солнечное утро... она улыбается?.. да, точно, - она улыбается... ей хорошо... она счастлива?.. - как странно, сколько я ни заглядывал в её душу, я ни разу не ощущал счастья... Печаль, усталость, грусть и боль - сколько угодно. Но счастье - никогда. Что же с ней произошло? Она удачно сдала тест? Получила десятку на Зельях?

- ...Ты понял, Виктор? Да очнись же ты!

Я вздрогнул и судорожно выдернул руку из-за пазухи.

- Да понял я, понял. Важны не очки, а победа. Я что - когда-нибудь вас подводил?

- Нет, просто у тебя такой вид, словно ты, вообще, не слышишь. Ты замёрз, что ли, в своей Англии - ходишь, ровно примороженный... 

Я мрачно покосился на Бажена, но тот уже подозвал Охотников, и они сгрудились около схемы поля. Взмах палочкой, и разноцветные стрелки начали танец на белом фоне.

Я стиснул метлу и пошёл к выходу. Мне было душно, хотелось на воздух. Удивительно - здесь совсем тепло, вернувшись из промозглой, сырой и ветреной Англии, я окунулась в мягкую осень. Я всегда так любил эти последние дни, дарящие обманчивую надежду, что зима никогда не наступит...

Но сердце моё осталось там.

Украдкой оглянувшись и убедившись, что на меня никто не смотрит, я снова сунул руку за пазуху и попробовал сконцентрироваться.

Она смеётся… мне показалось, что я даже слышу переливы её смеха. Я почувствовал, что тоже улыбаюсь. Когда закончится матч, тут же напишу ей.


Я говорил себе это каждый день, каждый день писал ей и... тут же рвал или сжигал письма - никакие слова не могли передать мои чувства; попадая на бумагу, они тут же жухли и скукоживались, превращаясь в тусклые банальности.

Да... она смеётся, она говорит с кем-то. Я не слышал её слов, только эмоции. Радость, счастье... а ЭТО что? Я стиснул сердечко так, что острый край взрезал мне ладонь. Нет, не может быть - мне показалось. Не может быть... 

Я тряхнул головой, отгоняя навязчивое чувство, и резко выпустил кулон, словно боялся, что могу услышать или почувствовать что-то, после чего отрицать очевидное будет невозможно.

Команда уже построилась и оседлала мётлы. Я занял своё место в строю. Свисток. Мы взмыли в воздух.

Ощущение полёта полностью захватило меня. Внизу переливалось разноцветное людское море. От скорости ветер шумел в ушах. Зависнув над полем, я услышал ровный гул толпы, грохот барабанов, взрывы петард. На трибунах полоскались красные и лазурные флаги. Я обыскивал глазами пространство, краем боковым зрением отслеживая перемещение по полю Велы Стояновой - ловца Ангелов.

Похоже, надежды наших тренеров на неопытность вратаря соперников вполне оправдались: к десятой минуте мы вели в счёте с перевесом в семьдесят очков. Я методично обследовал воздух, делая круги над полем, Вела следовала за мной на расстоянии. Знаю я эту женскую тактику: повиснуть на хвосте и надеяться на джентльменское отношение. Как бы не так! Мы с ней встречаемся не в первый раз, и в прошлой игре я получил в бок ногой. Уловка ей всё равно не помогла, а после матча она клялась, что это было чистой случайностью.

Я решил проверить свои подозрения, нырнув вниз и заложив крутой вираж. Точно. Она повторила мои действия, норовя проскочить у меня прямо перед носом. Что ж, тебе же хуже. Летаешь ты хорошо, но на малых высотах начинаешь нервничать и плохо справляешься с управлением. А потому... 

И в этот момент он появился. Солнечный луч вспыхнул на сверкающем боку, я метнулся туда раньше, чем успел понять, что это было. Снитч нырнул вниз, завис на миг и, резко сменив направление, помчался вперёд. 


Я уже ничего не видел, только его медленно приближающийся напоенный солнцем бок и размазанное марево бьющих крылышек. Позади висела Вела, норовя зацепить хвост моей метлы.

Послышался угрожающий гул. Резкий рывок вверх - и бладжер просвистел мимо. Снитч звал за собой, я снова нырнул вниз, стиснув метлу. Порезанную сердечком руку пронзила неожиданная боль.

Мы победим. И я остаюсь здесь ещё на неделю. Она счастлива. Полуфинал. С кем она сейчас?

В ушах свистел ветер, рёв стадиона смазался в какой-то невнятный гул, доносящийся до меня, как сквозь толстый слой ваты. Я протянул руку - до заветной победы оставался метр, не больше.

Я остаюсь здесь. Она там. Она смеётся. С кем она смеётся?

Я уже чувствовал колебания воздуха вокруг бьющихся крылышек, но в тот момент, когда я хотел сомкнуть пальцы, ощутил резкий удар в бок, и узкая ладонь скрыла от меня сияющий шарик.

Вела поймала снитч.



Глава двадцать четвертая. В которой Добби скрепляет себя узами брака, Люциус Малфой поучает сына, а военный совет заканчивается самым неожиданным образом.




— Гарри, что ты там застрял? Не можешь найти его? — шёпот Гермионы оторвал Гарри от задумчивого созерцания её коленок, и, подхватив с пола упавшее орлиное перо, он вылез из-под парты. — Скоро твоя очередь, — Гермиона явно волновалась куда больше его самого, — сосредоточься, как следует! Помни: ты всё можешь, у тебя всё получится, мы с тобой всё выучили...

— Гермиона, не дребезжи, — угрюмо буркнул сидящий по другую сторону от неё Рон. Макгонагалл зачла ему тест по Циклической Трансфигурации с большой натяжкой: его дикобраз, недовольно щёлкая, то сбрасывал иголки, то снова обрастал ими, что считалось серьёзной ошибкой.


В этот момент у доски раздался грохот. Когда клубы дыма рассеялись, на месте Лонгботтома уныло таращила глаза огромная жаба. Взмахом палочки Макгонагалл вернула ей человеческий облик.

— Похоже, никак не может отвлечься от предстоящей контрольной по Защитной Сфере, — шепнул Гарри. — Невилл вчера весь вечер практиковался, но совершенно безуспешно, а потом Тревору, вообще, надоело, и он сбежал... Я его понимаю, — уныло добавил он, — мне вот Хедвига даже палочку навести на себя не даёт — сразу улетает... 

— Гарри Поттер! — вызвала Макгонагал, и Гарри отправился к доске. Его задачей было превратить куропатку в подушку, а потом вернуть ей исходный вид, но, то ли мысли были заняты чем-то иным, то ли куропатка попалась какая-то неправильная, — подушка из неё оказалась украшенной россыпью красных сердечек. Которые, чуть побледнев, сохранились потом и на птичьих перьях.

Макгонагалл вопросительно приподняла бровь, но ничего не сказала. Покраснев, Гарри вернулся на своё место. Гермиона прятала улыбку и глаза, Рон улыбался от уха до уха.

— Не замечал в тебе столько сентиментальности, Гарри. Джинни была бы в восторге — у неё вся комната завалена такими же подушками и обклеена сердечками с твоим именем... 

Гарри смущённо уткнулся в учебник. Ему было ужасно неловко — одноклассники косились, многозначительно хмыкали и подмигивали. Гермиона сидела с каменным лицом и смотрела в сторону. Гарри неловко завозился, перо опять упало на пол, и он нырнул под спасительную парту, снова оказавшись наедине с её коленками. Он поднял перо, задумался на миг и, убедившись, что всеобщее внимание привлечено к попыткам Дина Томаса снова сделать расчёску ежом, пером пощекотал Гермиону под коленом. Её ноги вздрогнули, и ему погрозил появившийся под партой крепко сжатый кулачок, который Гарри поймал и пощекотал запястье. Гермиона задёргалась.

— Эй, у тебя что — нервный тик? — раздался шёпот Рона. — Гарри, ты где там?

— Тут я, — с невинным видом Гарри вылез из-под парты. — Дурацкие перья. Вечно летят куда не надо... 


Гермиона фыркнула. Рон посмотрел на друзей с подозрением.

— Слушайте, а что вы сегодня подарите Добби? — шёпотом, чтобы не услышала Макгонагал, поинтересовался Гарри.

Рон вытащил из кармана две пары носков: 

— Когда становятся грязными, начинают орать.

С трудом сдерживая смех, Гарри полез в свою сумку.

— А у меня розовые и голубые. Для жениха и невесты... Добби будет счастлив. Надеюсь, его избранница разделяет страсть к носкам.

— Мистер Уизли, мистер Поттер! — раздался строгий голос Макгонагалл. — То, что вы сдали тест, не значит, что вы можете ничего не делать и мешать другим. Ознакомьтесь со следующим параграфом и составьте конспект. Это касается и всех остальных.

— Допрыгались, — буркнул Рон и потянулся к пергаменту. — Гермиона, а что ты им приготовила?

— У мадам Малкин я заказала для них школьную форму — мантии, свитера, шарфы, — одними губами произнесла Гермиона. — С гербом Хогвартса... Надеюсь, им понравится. Кстати, не забудьте надеть парадные мантии — вы ведь всё-таки на свадьбу идёте... 

Звонок с урока заглушил ответ Рона, но, похоже, перспектива тащиться на кухню при полном параде его совсем не привлекала. 

Днём предстоял урок по Уходу за Магическими Существами и, судя по лицу Хагрида во время обеда, ему удалось подготовить для студентов нечто потрясающее. 

— Если не будете киснуть за столом, успеем до занятия заглянуть в библиотеку, — заметила Гермиона, накладывая себе полную тарелку рагу и пододвигая поближе блюдо с маринованными огурчиками и кувшин тыквенного сока. — Как же я проголодалась... 

— На солёненькое потянуло? Грейнджер, уж не беременна ли ты? — не удержался проходивший мимо Драко Малфой. — Поттер, надо быть предусмотрительнее, — стоящая позади слизеринца свита с готовностью загоготала, а Пенси Паркинсон аж хрюкнула от смеха. Гермиона устало вздохнула и остановила рванувшегося навстречу обидчику Гарри.


— Не обращай внимания, пусть болтает, — она невозмутимо пожала плечами и склонилась над своей тарелкой. — Ему только того и надо, чтобы ты дёргался.

Гарри в очередной раз поразился её выдержке — сам он краснел от одной только мысли о слухах про них с Гермионой, которые ходили по школе. Кстати, слухи были совершенно беспочвенны, — и, прислушавшись к себе, Гарри понял, что в самом-самом далёком уголке своей души, в который он не то, что никого не пускал, но но и себе почти не разрешал заглядывать; где хранились не самые приличные желания и не самые достойные тайны, имеющиеся у каждого, даже честного и чистого гриффиндорца, — так вот, в глубине души Гарри очень жалел о том, что это только слухи и ничего больше. Лёгкий и подозрительно дружеский поцелуй, которым коснулась его лба Гермиона, — ещё в лазарете, когда он только-только пришёл в себя, — вот и всё, что между ними было с тех пор, как они помирились. Умолкнувшая было ревность снова начала подавать голос.

Через полчаса Гарри, Рон и Гермиона уже копались в библиотечных закромах — благо, староста и лучшая ученица школы была облечена особым доверием мадам Пинс, а потому имела возможность добыть книги, о которых Гарри мечтал всё это время. Впрочем, им всё равно не повезло: и "Великая магическая война", и "Рукотворные чудовища и монстры" находились на руках, а у кого — мадам Пинс, как ни старалась, не смогла обнаружить — формуляры книг бесследно исчезли. Библиотекарша была сама этим потрясена, что не помешало ей с подозрением поинтересоваться, по какому это предмету им задали эссе, дополнительной литературой для которого являлись книги из Запретной секции.

— По Уходу за Магическими Существами, — не моргнув глазом, ответил Рон. — Мы решили сделать исследование по методам селекции и выведению рукотворных монстров, — он осёкся, потому что Гермиона пихнула его в бок.

— Как тебе не стыдно, Рон! Хагриду твоя глупая шуточка может дорого стоить! — выговаривала она, торопясь по школьному двору в направлении избушки лесничего, вокруг которой, кутаясь в чёрные мантии и натягивая на уши шапки и воротники, уже толпились студенты. День был промозглый и холодный, на мёрзлую землю сыпалась белая крупа, а ветер пребольно кусал за кончики ушей и нос. 


— Да ладно — пустяки! — после удачной шуточки с Малфоем Рон чувствовал себя просто королём каверз. Особенно, когда близнецы уважительно пожали ему руку, признавшись, что даже они не смогли бы посчитаться с Малфоем лучше. Сама же жертва, встречаясь с неразлучной, как и прежде, троицей, скрежетала зубами, но никаких активных действий не предпринимала. И Гарри с Гермионой совершенно справедливо полагали, что ничего общего со страхом, миролюбием или забывчивостью это не имеет... 

Они были очень близки к истине: Драко Малфой, потомок древнего и могущественного колдовского рода, единственный отпрыск одного из самых богатых волшебников Англии, истинный слизеринец и лучший студент своего факультета (не считая нынешней старосты... но она была семикурсницей, так что в следующем году Драко рассчитывал прицепить на грудь значок со словами "Драко Малфой, староста Слизерина") — так вот, он был не из тех, кто прощает обиды, и, тем более, публичные унижения. И уже во время завтрашнего матча между Слизерином и Гриффиндором он намеревался посчитаться с Поттером и Уизли за всё и, в первую очередь, за сделанную Уизли гнусную татуировку (хотя прямых доказательств у него не было, Драко знал наверняка, что это дело рук именно Уизли), в курсе которой была, по странному стечению обстоятельств, вся школа. 

Мадам Помфри потратила целых три часа, чтобы её свести. Оскорбительней процедуры Драко испытывать ещё не приходилось (наверное, Дадли разделил бы его чувства), да, вдобавок, после этого он два дня не мог лежать на спине и сидеть, что послужило новой темой для шуток: теперь даже тупоголовые хаффлпаффцы, завидев его, наперебой предлагали присесть — в ногах, дескать, правды нет... 

Что же касается душа... Для Малфоя, при его аккуратности и чистоплотности (дома он привык принимать ароматную ванну с пеной и розовым маслом хотя бы два раза в день) посещение этого места превратилось в сущую трагедию, хотя он применил бы Пыточное проклятье к первому, кто осмелился утверждать это вслух. Любопытствующие подстерегали внутри и беззастенчиво разглядывали, гадая, что же за изображение украшало его бледные ягодицы. Так что теперь Драко приходилось принимать душ или поздно вечером, или же рано утром, пока все ещё спали, и душевая была безлюдна, а вода — умопомрачительно холодна. 


Словом, причин для бешенства имелось вполне достаточно. И смыть оскорбление могла только кровь, — это была нежно лелеемая мечта: окровавленные, бездыханные Поттер с Уизли и втоптанная в грязь выскочка Грейнджер. И над ними — сжимая трепещущий снитч — он, Драко Малфой. А потом он разворачивается к трибунам и стирает всем память, чтоб больше никто и никогда не посмел бы попрекнуть его портретом Снейпа, увенчанным похабной надписью, на заднице. 

Драко почувствовал, что опять впадает в бешенство, и глубоко задышал, пытаясь взять себя в руки. Нет, он не будет опускаться до методов этих отбросов из Гриффиндора. Он не полезет в драку на публике — не дождутся... А вот завтра, во время квиддича... Сначала он посчитается с Уизли. О, он сделает всё, чтобы первый матч этого рябого придурка стал последним.

А потом — Поттер. Его вечный соперник. Тот, кому прощается всё, за что другого бы давно выкинули из школы. Тот, кто не заслуживает и тысячной доли расточаемых ему похвал и дифирамбов. Тот, кто строит из себя скромного спасителя мира, мечтая, на самом деле, сколотить неплохой капиталец на будущее. Тот, из-за кого Драко ещё ни разу не ощутил вкуса победы над гриффиндорскими выскочками. Тот, кто является "фирменным знаком" их школы. 

Ах, Драко, ты ведь из Хогвартса? Той самой школы, в которой учится Мальчик-Который-Выжил?— вспомнив фразу, преследовавшую его всё лето, Малфой с отвращением сплюнул на мёрзлую землю и направился на урок по Уходу за Магическими Существами. Ненавистный урок у отвратительного косматого неряхи — существа, которого и "преподавателем" назвать язык не поворачивался.

— Ненавижу. Ненавижу! — слизеринец стиснул кулаки.


*** 

Хагрид сиял, как свежеотчеканенный галлеон. С ощущением, что ничего хорошего им это не предвещает, Гарри присоединился к остальным гриффиндорцам. У ног лесничего стояли корзины, из которых не доносилось ни звука, — впрочем, это ещё ничего не значило: там могло находиться всё, что угодно — от драконьих яиц до фарша из лягушачьей печёнки. Студенты бросали на корзины подозрительные взгляды и старались держаться подальше — на всякий случай.


— Значится, так, — Хагрид, улыбаясь, потирал руки. — Сегодня мы начнём изучание всяких волшебных пернатых. Я тут для вас припас кое-что, — все, как по команде, шарахнулись назад, когда он наклонился и снял с одной из корзин крышку.

— Опять скучечерви? — разочарованно протянул Симус Финниган, ухитрившись встать на цыпочки и заглянуть в корзину через плечо стоящего впереди Рона. Все недовольно зароптали: кормить скучечервей — занятие, конечно, необременительное (знай, толкай в них салат), но уж больно нудное. Один Невилл вздохнул с облегчением: наконец-то, он мог не опасаться за целостность своих рук и ног. Кроме того, ему — единственному из всех классов — удалось точно следовать инструкциям Хагрида, а потому его подопечные не только не передохли, как у всех остальных, но и дали многочисленное потомство, которое сейчас вяло шевелилось в корзинах.

— Опять, — кивнул Хагрид, довольно улыбаясь в спутанную окладистую бороду. — Только сегодня они сами будут кормом. А вот для кого — вы догадаетесь самостоятельно. Вот ты, например, каких волшебных птиц знаешь?— и огромный узловатый палец лесничего нацелился прямо в лоб Крэбба, от неожиданности оторопевшего и потерявшего дар речи (и без того не слишком щедрый).

— Ну... э... — замычал тот и послушно забубнил, повторяя за стоящей рядом Пенси, которая подсказывала ему уголком рта, — авгур... выскакунчик... грифон... 

— Дириколь... — шепнула Пенси.

— Этот... на "д"... — не расслышал Крэбб.

— Дебил, — шёпотом прокомментировал происходящее Рон.

— Дебил, — громко повторил Крэбб.

Хагрид, благостно кивавший головой в такт названиям, оторопел и вытаращил глаза. Класс грохнул, вспугнув нахохлившихся ворон с ближайших кустов. Возмущённо каркая, птицы полетели в сторону Запретного Леса. Крэбб недоумённо захлопал глазами и, поняв, в чём дело, угрожающе погрозил Рону кулаком размером с небольшую тыкву.

— В общем, я тут приготовил вам пташек, — пряча в бороде улыбку, продолжил Хагрид. — Они из тёплых краёв, а потому работать сегодня будете у меня в сторожке. Там, конечно, немного тесновато... — он смущённо почесал переносицу.


— ... и грязно, как в свинарнике, — отчётливо прозвучал в морозном воздухе голос Малфоя, привалившегося к изгороди. Хагрид покраснел и, забыв, что хотел сказать, замер, не поднимая глаз от корзин со скучечервями и теребя свои огромные рукавицы. Гарри и Рон развернулись к Малфою.

— А ну, извинись. Немедленно, — тихим голосом произнёс Гарри.

— Сейчас, — хмыкнул Малфой. — Разбежался. Извиняться перед всякой... — он презрительно хмыкнул, — которую нам сунули в учителя.

Воцарилась тишина, казалось, что даже по-зимнему холодный ветер притих от изумления.

— Ты, хорёк недобитый! — рванулся на него грудью Рон, но был остановлен маленькой изящной рукой.

— Тридцать очков со Слизерина за оскорбление учителя и попытку сорвать урок, — Гермиона смотрела прямо в глаза Малфою. Он поднял на неё полный ненависти взгляд и распрямился. У него за спиной расправили плечи Крэбб и Гойл. Рядом ощерилась Пенси. Гермиона против них была тонкой щепочкой против дуба, но по сторонам от неё тут же выросли Гарри и Рон. К ним шагнул Невилл. Симус. Парвати. Дин Томас. К Малфою, вытаскивая палочки из карманов, подтянулись слизеринцы, напротив них решительно вскинули головы гриффиндорцы, и над всем этим топтался Хагрид, не зная, что делать с явно готовыми к стычке старшекурсниками. Ноздри Малфоя раздулись, рука медленно потянулась к палочке... 

— Всем приятного дня, — чуть растягивая слова, произнёс бархатный баритон, от которого все — и Малфой в первую очередь — вздрогнули. В нескольких футах от студентов, постукивая набалдашником трости по затянутой в черную перчатку ладони, стоял Люциус Малфой. — Вижу, урок в самом разгаре? Могу я поприсутствовать?

Если раньше тишину можно было назвать напряжённой, то теперь она стала гробовой. Хагрид хлопал глазами с видом школьника, застигнутого за списыванием со шпаргалки. Драко чуть побледнел и закусил губу. Кинув на него пристальный взгляд, Гермиона увидела, что слизеринец нервно теребит зажатую в кулаке волшебную палочку.


— Что же вы остановились? — с самой милой улыбкой поинтересовался Малфой-старший. — Прошу, продолжайте, многоуважаемый профессор, — тон его был нейтральным, но взгляд, который он метнул в Хагрида, переполнялся ядом и презрением, — не обращайте на меня никакого внимания.

С таким же успехом он мог просить не обращать внимания на развёрстую над головами пасть василиска.

— Ну... это... — дрожащим голосом начал Хагрид, явно не зная, куда девать руки, — сегодня я хотел показать вам... этих... дириколей. Ну, вы бы их покормили там... — лесничий замялся и тревожно покосился на Люциуса. Тот зябко кутался в чёрный меховой плащ и рассеянно смотрел по сторонам, абсолютно не обращая внимания на происходящее. Гермиона заметила, что он ни разу не взглянул на сына, который переминался на месте, уставясь себе под ноги и кусая губы. На скулах Малфоя-младшего горели два багровых пятна, и гриффиндорская староста подозревала, что к лёгкому морозцу они не имеют никакого отношения.

— Ну, пойдёмте, что ли, — тихо пробормотал Хагрид и, споткнувшись о корзину, побрёл к сторожке. Переглянувшись, гриффиндорцы подхватили и внесли корзины со скучечервями в дом. Слизеринцы вошли следом, демонстративно стараясь ни к чему не прикасаться и брезгливо оглядываясь. Последним поднялся Люциус Малфой. Взмахом палочки он прикрыл дверь и замер на пороге.

Внутри было жарко: пылал огромный камин, из висящего в нём чайника валил пар. На столе стояла ваза с горой самодельных бисквитов и целая батарея разнокалиберных чашек — и однотонных, и в горошек, и с цветочками; примерно треть щеголяла отбитыми ручками.

— Ну... это... кто замёрз, может выпить чаю, — упавшим голосом произнёс лесничий и чем-то загрохотал в углу. Присмотревшись, Гермиона поняла, что он просто перебирает развешанные на стенах фонари, ловушки, котелки, периодически роняя и снова цепляя их на большие медные крючья. Гарри и Рон переглянулись, решительно стянули мантии и, взяв на себя роль хозяев, начали в четыре руки разливать чай из огромного синего чайника в крупный белый горох. Гарри был даже готов пожертвовать половиной своих зубов и съесть все бисквиты, лишь бы порадовать Хагрида, видимо, мечтавшего превратить этот урок в интересное и занимательное занятие с чаепитием. 


Гриффиндорцы, помявшись, последовали их примеру и, покидав мантии в одно из кресел, столпились у стола, с удовольствием разбирая чашки и с интересом поглядывая по сторонам: большинству из них ещё не приходилось бывать в сторожке, где друзья давно чувствовали себя, как дома. Невилл решился, мужественно откусил бисквит, на секунду замер, прислушиваясь к своим ощущениям, и проглотил оставшуюся часть в мгновение ока. Настороженно наблюдавшие за ним однокурсники тут же расхватали угощение; даже следящая за фигурой Лавендер не удержалась и откусила кусочек. Постепенно и слизеринцы начали разоблачаться. Взопревшие Крэбб и Гойл невзначай подбирались поближе к столу, не сводя глаз с оставшихся в вазе бисквитов. 

Драко Малфой стоял, как вкопанный, кутаясь в чёрную школьную мантию, хотя у него на лбу выступили капельки пота. Люциус Малфой, замерший у двери, напоминал гибрид моли и летучей мыши — узкое бледное лицо, спадающие на плечи серебристые волосы и широкие полы чёрного плаща.

В избушке было уютно, весело хрустел камин, похрапывал Клык, и тишина дрогнула, рассыпавшись смешками, весёлым журчанием чайника, позвякиванием чашек, разговорами, которые звучали всё громче. Хагрид взял себя в руки и собрался с мыслями.

— Ну, в общем, вот они, дириколи, — он сдёрнул покрывало со стоящих в углу клеток и, раздвинув чашки, водрузил одну на стол, влюблёно глядя на её обитателей. — Ну, кто мне что-нибудь расскажет про них? 

Его взгляд привычно остановился на Гермионе, которая вскинула руку с таким рвением, что чашка с горячим чаем вылетела у Рона из рук, и весь кипяток выплеснулся ему на штаны. Рон взвыл и подскочил.

Прежде чем Хагрид успел открыть рот, заговорил Драко Малфой:

— Дириколь — нелетающая птица с пухлым телом и пушистым оперением, — Гермиона заметила, что слизеринец явно волновался, и говорил не как обычно — нараспев, лениво — а чеканил каждое слово. — Родиной дириколя является Маврикий. Птица примечательна своей способностью скрываться в случае опасности: дириколь исчезает в облаке перьев и возникает в другом месте — как и феникс. Интересно, что магглы в течение определённого периода времени знали о существовании дириколей и именовали их "додо". Не подозревая о способности дириколей намеренно исчезать, магглы были убеждены в том, что полностью истребили данный вид. Поскольку это способствовало осознанию магглами опасности беспорядочного уничтожения братьев наших меньших, Международная Федерация Волшебников не сочла нужным информировать магглов о том, что дириколи по-прежнему существуют.


— Прекрасный ответ, Драко, — раздался негромкий голос Малфоя-старшего.

— Д-да... — растерянно кивнул Хагрид. — Это... пять очков Слизерину.

Гермиона раздосадовано опустила руку.

— Прямо по учебнику, — ревниво пробормотала она. — Даже дополнить нечего.

Рон, мрачно разглядывающий свои сырые штаны, придающие ему весьма двусмысленный вид, хмуро пробормотал:

— В следующий раз маши руками рядом с кем-нибудь другим. Я, конечно, понимаю, что с моей личной жизнью сейчас не всё гладко, но не теряю надежды, что мне ещё может пригодиться содержимое моих штанов.

— Рон, фу, как тебе не стыдно! — всплеснула руками Гермиона, едва не попав по чашке сидящего рядом с ней Гарри.

— Я, пожалуй, тоже поостерегусь, — фыркнул Дин Томас, отодвигаясь подальше, — а то Парвати будет очень недовольна... 

Гермиона покраснела и сердито нахмурила брови, но было видно, что она сама с трудом сдерживает улыбку. 

— А теперь вы должны с ними подружиться и накормить. Они ещё совсем птенцы, так что легко приручаются... — Хагрид сунул в клетку руку и вытащил оттуда сонный пушистый комочек.

— Ай, какая прелесть! — взвизгнула Блез Забини и протянула руки, но прежде чем она успела коснуться птенца, тот исчез.

— Не надо так кричать рядом с ними, — улыбнувшись, пояснил Хагрид, вытаскивая возмущённо попискивающего кроху из кармана. — Они тут же прячутся. А поскольку они совсем малыши, то и прячутся пока, как маленькие... — он ласково пощекотал огромным пальцем толстенькое пузико птенца, отчего тот восхищённо закатил глаза и закурлыкал. — Держи-ка... — он осторожно переложил дириколя на ладони Блез. — А теперь его надо накормить. Родители заталкивают червяков им прямо в глотку. Ну, выбирайте себе птенцов и кормите их. Только не напугайте.

Студенты столпились вокруг клеток, вынимая оттуда жмурящиеся пушистые комочки. Почему-то Гарри не понравился своему питомцу: сначала тот решил спрятаться в заднем кармане брюк Рона (который испуганно дёрнулся и чуть не придавил малыша), а потом пребольно клюнул юношу в палец. Однако угощение принял вполне благосклонно и под конец даже разрешил почесать себе шею. 


Девушки были в восторге: нежно мурлыча, они отщипывали кусочки скучечервей и мизинцами засовывали корм в распахнутые клювы. Как ни странно, от них дириколи не пытались спрятаться, а питомец Гермионы, исчезнув из её ладоней, тут же возник у неё на голове, горделиво поглядывая на всех из пышных волос, словно из гнезда.

— Да чтоб тебя! — Рон поскользнулся на скучечерве и грохнулся на пол, чертыхаясь от боли. Он попытался встать, но охнул и сел на пол. — Та же нога, — пробормотал он, растерянно глядя на Гарри. — Кажется, я её растянул... Ох, как больно... 

Гермиона подбежала и склонилась над Роном.

— Похоже на то, — согласилась она. — Его нужно проводить в лазарет. Гарри... 

Но Гарри не слышал: он стоял, не сводя глаз с Малфоя.

— Это ведь ты сделал, — тихо произнёс он. — Ты кинул ему под н