litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 ... 8 9
СТЕПАН КАРНАУХОВ



ВСЯЧИНА

рассказы, очерки, зарисовки




РОКОВОЕ ПИСЬМО

Рассказ




Скоро должен появиться почтальон, солдаты всегда его ждут с нетерпеньем. Да и кого же им ещё ждать здесь, на фронте? Когда обед или ужин подоспеет? Насчёт этого абсолютно ясно, рано или поздно, а непременно накормят. Появления старшины или кого-нибудь из командиров? Очень нужно их ждать, кроме команд иди туда, сделай то, снова тащись на НП или к пехоте на передовую ничего другого от них и не дождёшься. Почтальона ждут совсем по-особому, он весточки приносит из родных мест, которые для солдат, не первый год воюющих, они кажутся краше любого края на Земле. Тоска по дому порой становится невыносимой, чуть затишье — всё домашнее так и стоит перед глазами - отправился бы, сей миг, домой, к матери, к сестрёнкам, да куда отправишься, войне губительной ни конца, ни краю не видать. Каждый день гадаешь, придёт ли весточка оттуда? Иногда писем не бывает так долго, что хоть с ума сходи, хоть помирай, мысли в голову всякие лезут.

Мать, конечно, мать, дороже её никого нет, и всё-таки почему-то радуешься больше, когда получаешь письмецо от неё, от Иры Накутской. Это одноклассница, с первого класса с ней вместе, живёт поблизости, девчонка как девчонка была, вроде ничего особенного в ней. Года за два до армии стал замечать, будто всё-таки не такая, как другие из его класса, походка какая-то необычная, грациозная, что ли, пройдёт мимо, и хочется обернуться, полюбоваться, как она вышагивает, фигурку точёную несёт. А взгляд?! Прожигает насквозь, во всём теле трепетание наступает - нет, другой такой загадочной девчонки пока не встречал. Прежде нормально с ней общался, иногда даже шлёпнуть мог, так, играючи, а то и со зла, если в чём-то помешает, а вдруг непонятная робость ни с того, ни с сего охватывает, она как бы строже стала, не подходи, мол, а то обожжёшься. Только, когда в армию брали подошла, обняла и поцелуй в щеку, в тот день все так делали, на войну ведь уходил. А, может, все-таки не просто так, как другие, её поцелуй не был со значением? Не напрасно же вскоре письмо от нее получил, чуть не подпрыгивал от радости, даже некоторая заносчивость возникла перед ребятами.

Ничего в том письме особенного не было, писала про знакомых ребят и девчат, зима, сообщала, стояла необычно суровая и другие происшествия по мелочи описывала. И все равно радостно, старшина спрашивает, от чего Махов лыбишься, от невесты послание получил? Вот чудак! Об этом с ней ни только не говорил, но даже думать боялся. А он, видишь ли, невеста!


Конечно, ответил без задержки. И пошли ожидания от письма до письма. Писала не часто, но и не редко, письма два, а то и три в месяц, сразу же сочинял ответ. О многом хотелось ей поведать — о настроении, о своих делах фронтовых, а воин он не из последних, недавно вторая медаль “За отвагу” грудь украсила, а главное, старался донести до неё, как тоскует по ней, она всё время в его сознании, в мечтах, пытался рассказать, как растёт, набухает его чувство, хотел бы написать не хуже, чем читал у Пушкина, Тургенева, Бальзака. Не получается! В голове вроде всё складно, душевно и красиво, а как начнёт на бумагу выкладывать — лишь тягомотина какая-та, что-то сухое, скучное, как больничный рецепт, словно боится чего-то. Да так оно и есть! Не приучен к изъяснениям прямым и откровенным. Все, кто вокруг него, кого он знал — никогда вслух не произносили громких и красивых слов о чувствах, глазами разговор вели куда понятнее, чем губами и языком. Это видел у отца и матери, а чаще у своей тетки Наталии, которую все звали Талей, она не намного старше Андрея, красивая, статная, на язычок острая, вокруг неё вечно увиваются ухажеры. Таля с ними резка, а часто и просто груба, это на словах, а проследи за её глазами, только внимательно-внимательно, и разглядишь, когда она по-настоящему грубит, а когда резкие и грубые слова лишь маскировка. В глазах-то совсем другое: не обращай, мол, внимания на слова, на самом деле она к нему не так уж и равнодушна, только подход найди, и сама немного поможет, не тушуйся, будь смелее! А на другого, так взглянет своевольная тетушка, вроде плевком наградит или ведро помоев выльет, лучше не подходи к ней и ни на что милостивое не надейся!

Скоро двадцать лет Андрею, а ни разу не видел и не слышал, кто бы по книжному, гладко и красиво в любви изъяснялся, глазами же разговаривать просто, когда она рядом — лицом к лицу, око в око - а если она за тысячи километров и у тебя на душе столько накопилось, словно в котле паровом, того и гляди, взорвётся!


Сегодняшнее письмо начал писать заранее, несколько дней назад, еще на НП (наблюдательный пункт) на Лысой Горе. На этот раз наблюдение через стереотрубу за противником часто прерывалось и оживлялось спорами и всё через задрипанных союзничков. Думали, не дождёмся, когда они откроют второй фронт, а тут, всё-таки, зашевелились, высадились в Нормандии! Хотя, похоже, и без них обошлись бы, сами доколошматили фрицев, но лучше поздно, чем никогда. Сутками вслушивался, вылавливал сквозь треск и помехи в своей рации, как разворачиваются неторопливые друзья по оружию. И ребята-разведчики поминутно подзуживают: как там дела, на Западе? Негодуют на беспрерывные задержки союзников с продвижением, будто он, Андрей Махов, в них повинен.

Ищет слова, выражения, как бы понятнее выразиться, чтобы девушка уразумела, насколько она переполняет его душу. Но боится предстать развязным, назойливым. Поэтому письма к Ире не очень-то отличаются от тех, что пишет матери или братаннику Кольке, хотя всегда над письмом к ней корпел подолгу, раздумывал над каждым словом. Что там над словом — над каждой запятой! Большая часть придуманных нежных и красивых слов так в голове и остаётся.

Надо спешить писать, время поджимает — почтальон вот-вот подойдёт — и это, как ни странно, добавляет ему смелости. Как весной при первом купании. Знаешь, что вода ещё обжигающе холоднюща, но безумно тянет окунуться в речке. Закрываешь глаза и бултых в ледяную воду — эх, была, не была! Выскакиваешь, как ошпаренный, но освежившийся и возбужденный, весь дрожишь и радостно отдуваешься. Вроде отчаянного броска, строчки в письме: “Мне часто почему-то вспоминается теплая, июльская ночь, небо в звездах, ярко сверкающих на черном необъятном полотне блестящего неба, резкий запах тополей и акаций и наши разговоры чуть ли не до утра”… Лучше не перечитывать эти излияния — не хватит смелости сохранить. Времени же нет, почтальон на подходе.

Солдаты безотрывно смотрят на разносчика вестей — кто с надеждой о весточке из дому, а кто с обречённостью. Не на что надеяться тем, у кого родные и близкие под немцем, на оккупированной территории, хотя где-то в глубине души и у них робкая надежда: чем Бог не шутит, может и ...


Повезло! Почтальон протягивает Андрею конверт, сразу видно — это от НЕЁ! От матери и Кольки письма-треугольники. Очень хочется скорее прочесть, суёт написанные письма почтальону и отходит в сторонку, письмо словно обжигает, но сдерживает себя, наконец, один, никто не помешает. Вот так - медленно вынуть исписанный листочек, аккуратно сложить конверт вчетверо и спрятать в карман гимнастерки, потом рассмотрит каждую буковку на нём. Что-то уж больно короткое, всего листочек и то не весь исписан, времени не было, что ли, подробнее написать.

Что это за шуточки?! «Я вышла замуж, — словно бревном по голове, — за Георгия Киппера. Поэтому прошу тебя больше мне не писать»… Похоже, шуточкой и не пахнет... У неё беспокойство, не дай Бог, он снова напишет, это, мол, будет задевать мужа. Ещё хватает наглости на обычные пожелания «во фронтовых делах», нужны они ему, как убитому ласки. В прежних письмах эти пожелания звучали, чуть ли не сладостной музыкой, выражением её больших чувств. Утрись сама этими трафаретными пожеланиями! Догадался не вскрыть конверт при ребятах, а то увидели бы, как он сжался, будто снарядом шарахнутый. Эх, Ира, Ира, отрезанный ломоть, напрасны его мечтания, конец радужным надеждам. Знает он того Гошку Киппера, укрылся, хмырь, от войны липовой бронью, мы тут Родину защищай, а они наших девчат перехватывать будут, лихо устроились! Добраться бы до него и выдать на полную катушку!

Из штаба прибежал писарь Гриша Бакланов.

— Тебя вызывает Расторгуев!

Молоденький капитан Расторгуев был начальником разведки артполка. Словно заведённый автомат, не ощущая самого себя, поплёлся в штаб. В штабном блиндаже пятерым разведчикам Расторгуев объяснял очередное боевое задание, предстояло проникнуть в расположение немцев, установить наблюдение за подтянутым к передовой бронепоездом, уточнить его координаты, передать их по рации батареям и проследить за уничтожением этой огневой точки.

— Тебе, Махов, надлежит обеспечить надежную связь с НП командира полка, чтобы корректировать огонь наших батарей по бронепоезду. Ясно!?


Кивнул головой, понятно, дескать. Запомнил позывные, контрольное время выхода на связь. А в голове мысли лишь о письме Иры, сказанное Расторгуевым доносилось, будто из-за отдаления.

Ночью их перебросили на немецкую сторону. Бесшумно пробрались сквозь проволочные заграждения, осторожно проползали за сапёром, мастером обнаруживать и обезвреживать мины. Андрей солдат бывалый, не первый раз в разведке и не такие задания выполнял, способы разведки освоены до мелочей, привычны до обыденности. Пробираясь через передний край, о задании не думал, строчки из полученного письма прерывисто пульсировали в голове.

Бронепоезд увидели, пройдя километра три по вражескому расположению, остальное было, что называется, делом техники. После мощнейшего артналёта наших батарей от броненосца остались одни железяки да щепки. Фрицы, видать, успели запеленговать рацию или чем-то другим разведчики обнаружили себя, бросились за ними таким навалом, будто действовала не кучка русских солдат, а чуть ли не целый полк. Вот-вот окружат. Надо быстрее уносить ноги, иначе хана, да как уйдёшь, если немцы все ближе и ближе. Андрей повернулся к сержанту Китенко, командовавшему группой:

— Покажи карту, — посмотрел, запомнил координаты места, где они сейчас находились, — быстрее сматывайтесь, я их задержу...

— А ты?.. — Тревожно спросил Китенко.

— Обо мне не беспокойся, быстрее уходите...

И добавил для убедительности такие словечки, что ребята без промедления, полусогнувшись, сиганули в сторону своих траншей.

Нарочито растягивал сообщение по рации командиру полка о приближающихся немцах, передавал свои координаты и вызывал огонь наших батарей. Медлил - надо ближе подпустить фрицев и дать время ребятам удалиться подальше.


Назавтра началась войсковая операция. Продвигаясь на запад, разведчики наткнулись на изрешеченное осколками тело спасшего их радиста.


ТРОЕ ИЗ СИБИРИ

В правление колхоза «Красный Октябрь» из района поступила строгая директива - направить участников Великой Отечественной войны в райцентр на встречу ветеранов, посвященную годовщине Великого Октября. Обозначено место и время встречи. Из бригады Чубаревской заимки отправились трое - Михаил Егорович Чубарев, Иван Ильич Филиппов, которого по-прежнему называли Лабодинским, хотя тезка его Иван Филиппов, отличаемый прозвищем Лупановский, навечно вычеркнут из числа жителей Чубаревки, сложил земляк голову за необъятную Советскую Родину где-то в дальних краях. Третьим был Костя Станкевич, долгие годы считавшийся односельчанами сгинувшим в безвестности и в бесславии.

Явиться предписано при боевых регалиях - орденах и медалях. Колхозные ребятишки, в любое время года толкавшиеся на конном дворе, пальцами пересчитывали редко надеваемые боевые отличия. У Ивана на груди орден Славы третьей степени, медали «За боевые заслуги», «За оборону Сталинграда», «За победу над Германией». Воевал он исправно, как всякий русский, особенно из Сибири. Получил бы Иван и первой, и второй степени ордена Славы, да ввели эту награду поздновато и война, слава Богу, закончилась раньше, чем солдат-артиллерист сумел заслужить все степени главного солдатского ордена. Его жена, Евдокия Петровна, всю войну отмантулившая колхозным бригадиром, не считала, сколько наград на груди Ивана - главное, головушку свою, почти совсем поседевшую, принес и преклонил к ее груди.

Костя Станкевич появился одетым по-зимнему, его награды не видны и любопытные ребятишки больше крутились вокруг Ивана. Каково же было их изумление, когда Костя зачем-то полез во внутренний карман пиджака - ахнули ребятишки! Ярко блестела, вызывающе сияла на его богатырской груди Золотая Звезда Героя Советского Союза! Ее не затеняли, а как бы обрамляли другие Костины награды - ордена Ленина и Красной Звезды, медали «За взятие Берлина», «За освобождение Праги», «За победу над Германией». Долго пацаны не давали застегнуться, щупали, гладили, взвешивали на ладонях Золотую Звезду, ордена и медали, никак не могли осознать — на заимке живет настоящий Герой, и никто о том до сих пор не ведал!


К этому дню на заимке мало осталось людей, помнивших шубутного Костю Станкевича, увезенного когда-то отсюда, и долгие годы мытарившегося по местам не столь отдаленным. Вполне могли никогда и не увидеть. Лагерная судьба, не сахарный рай для любого, у Кости, из-за характера его неистового и бунтарского, она складывалась по-особому крючковато и могла вечным лагерем и окончиться. По приговору приближалось скорое освобождение. Но до того измаяла Костю паскудная неволя, что не дотерпел до звонка, который вот-вот должен был известить о воле, обманул стражников, не ожидавших, что первоочередник к выходу на свободу, сдуру даст деру. Сиганул из-под бдительного догляда. Однако недолгими оказались часы свободы, точнее, боязливого прятанья в предвкушении подлинной свободы. Изловили несчастного беглеца. Мало, что отыгрались на нем охранники, еще припаяли новый срок за побег. Начался изнова отсчет мучительных дней, месяцев и лет.

Не было бы счастья, да несчастье помогло. Страшная беда, обрушившаяся на страну, на народ обернулась к Косте не только грозной стороной. Узнав о начавшейся войне, он завалил письмами всех, кого только можно: лагерное начальство, Главное управление — тогда еще не знаменитый ГУЛАГ, суровый наркомат — НКВД, даже писал Берии и самому Сталину. Просил послать туда, где самая страшная битва, он жизни не пожалеет, но исполнит любое самое смертное задание. Не надеялся Костя, что внемлют его мольбе, хотя знал - капля камень точит. Вдруг пришло приказание отобрать заключенных с менее опасными статьями для пополнения штрафных рот, пусть в них кровью своей добывают прощение и свободу. Не потому, что у Кости подходящая статья оказалась, - хотя новая статья за побег все-таки менее пугающая, чем страшная пятьдесят восьмая - а просто, чтобы отвязаться от назойливого домогателя включили Костю в список штрафников. В таком качестве и очутился Константин Станкевич на поле боя.

В первом же бою, а это была разведка боем в районе «Лысой горы» на Калининском фронте, Костю ранило, правда, судьба сжалилась, ранение легкое, в мягкие ткани левой руки. Молодой боец категорически отказался отправляться в медсанбат, покинуть поле боя, настаивал на дальнейшей службе в этой части. По существовавшему порядку, как проливший кровь, должен быть направлен в обычную воинскую часть, со снятым позорным пятном. Костя же упрашивал оставить его в штрафной роте, и послать на самое опасное дело. Смерти бояться – на свете не жить. К его удаче, в роте в это время находился капитан, отбиравший самых отчаянных ребят в дивизионную разведку, не заметить Костю он не мог.


В дивизионной разведроте рядовой Станкевич почувствовал себя так, как, очевидно, чувствует рыба, сначала вытянутая на сушу, а потом снова закинутая в родную стихию. Его пьянила обретенная свобода. Внешне его положение мало отличалось от лагерного, также над ним довлело начальство, также нет у него собственной воли, делай лишь то, что прикажут, но здесь с ним обращались, как с достойным ЧЕЛОВЕКОМ! Его уважали за храбрость, за тонкую мужицкую смекалку, за послушание. Да, да – за послушание! Неистовый бунтарь Костя Станкевич оказался исключительно дисциплинированным бойцом, пытливым и настойчивым. Кто услужен, тот и нужен. К нему относились по-человечески, уважительно, ему верили, ему доверяли, и он отвечал разумной, или, как говорили в то время командиры и политработники, сознательной дисциплинированностью. Сознательная дисциплина, подтверждалось в миллионный раз, это, прежде всего, уважительность к личности. Своеобразная закономерность: на добрый привет и добрый ответ, добро рождает доверие, а доверие преданность. Костя исключительно скоротечно обучился всем навыкам и приемам службы разведчика, помимо умения пользоваться различными приемами силового противоборства, всяким видом оружия, как бы мимоходом, присматриваясь, обучился и радиоделу.

Дивизия подошла к Днепру, предстояло с ходу форсировать его. Как и полагалось, прокладывать дорогу, то есть разведать подступы к реке, выбрать места и способы переправы, осмотреться и выбрать позиции на противоположном берегу поручили разведчикам. Темной ночью на сколоченных плотах, они начали переправу через широкую в том месте реку. То ли проклятые вороги действовали по своим планам, а немцы известны педантизмом и пунктуальностью, то ли разведчики каким-то образом себя обнаружили, но еще не доплыли до середины Днепра, как их накрыл мощный артиллерийский налет, плоты один за другим разнесло густо разрывавшимися снарядами, а тут еще подвалила стая бомбардировщиков. В холодной днепровской воде подошел грозный час испытания Костиной воли, настырности, переданных ему от неистовых и упорных отца и матери. Изнемогая, захлебываясь, только неимоверным усилием воли, чудом доплыл до заветного правого берега, не напрасно целыми днями пропадал на заимском пруду. На берегу, опасаясь быть увиденным немцами, старался, как можно больше двигаться, но все равно замерз так, что зуб на зуб не попадал. Глаза еще на реке немного привыкли к темноте, разглядел много трупов наших солдат, не удалось бедолагам закрепиться, остались навеки на ощетинившемся днепровском берегу, повсюду разбросанные вещмешки, пулеметные коробки, карабины, автоматы, катушки с телефонным проводом, наткнулся на большую коробку, оказалась рация 6ПК-М. Это уже удача! Как не прислушивался, не всматривался, никого живого вокруг не услышал и не увидел. Выдвинул антенну, включил рацию. Работает! Не зря отирался возле радиста, настроился на известную ему радиоволну и без всякого соблюдения секретности, прямым текстом закричал ответившему на его вызов ротному радисту.


— Срочно давай майора,— радист понял, что нужен начальник разведки дивизии, при операциях разведчиков, подобных нынешней, он всегда, как коршун, высматривающий добычу, торчит рядом с радиостанцией,— товарищ майор, доплыл я один, плоты разнесло. Нахожусь в ложбине между двумя высотками, немцы лупят с них, ложбины простреливаются, но сейчас огонь по ним не ведется, уверены, видимо, что сюда не сунемся. Дайте пару залпов по два снаряда, точнее определюсь, где я.

Спустя несколько минут разведчик сообщал:

— Снаряды разорвались метров двести впереди, чуть правее меня, оттуда время от времени строчит пулемет. Если бы сейчас кто-нибудь сюда ко мне перебрался, мы бы закрепились. Пока по мне огня не ведут. Пусть захватят что-нибудь, промерз до костей.

Понятливым оказался майор, минут через сорок Костя увидел бесшумно приближающийся плот с шестью разведчиками. Приказав им окапываться, доложил майору обстановку. К утру, дивизия имела крохотный плацдарм на правом берегу Днепра.

Вскоре Константину Станкевич сообщили, что ему присвоено звание Героя Советского Союза. Это же звание получили и те разведчики, которые не доплыли, только после их фамилий в скобках напечатано: посмертно. Был приказ Сталина, всех, кто первым форсирует Днепр, представлять к высшей награде Родины. Особо замечена сообразительность и распорядительность сибиряка, ему присвоили звание старшины, на это имел право командир дивизии, и назначили командиром взвода разведки.

Окончилась война, куда податься? Долго ломал голову Костя. Друзья по разведке, а Костя парень компанейский, контактный, в друзьях недостатка не имел, звали с собой, кто на Украину, кто в Армению, а один даже на Чукотку. Не соблазнился Костя, хотя близкий человек на первых порах был бы доброй ему поддержкой, отправился в свои родные края. Не надеялся, что застанет мать и отца, столько лет пролетело, может, повезет, братьев отыщет или сестренку Женьку заполошную. Отыскал в городе дома, где жили братья, только не застал их, на двоих пришли похоронки, о третьем сообщили, что пропал без вести. Одна вдова уже выскочила замуж, и Константин решительно повернул от ее дома, не взглянув даже на племянников, в этот час они отсутствовали, были в школе.


Другая вдовушка с мальчишкой, очень похожем на его брата, приглашала остановиться на день, на два у них, что-то в этом приглашении не понравилось Косте, и он отправился к третьей. В небольшой квартирке ютились трое ребятишек погодков и сама вдова, похоже, намытарившаяся за войну больше, чем досыта, и ребятишки обрадовались ему, словно родной отец вернулся. Он дал немного денег из небогатого запаса, хозяйка мигом обернулась в магазин, и они помянули и отца, и мужа, и брата. Здесь узнал, что родители его давно в сырой земле, а о сестренке ни слуху, ни духу. Остановился демобилизованный воин в тесной, но приветливой квартирке, начал подыскивать работенку. Университетов, кроме лагерных и ратных, он не проходил, и, хотя не гнушался любой работы, все же куда попало совать голову не хотелось бы. Нашел бы, в конце концов, себе дело в городе, да заметил, что хозяйка, вдова его брата, начинает предъявлять на него, и довольно явно, хозяйские права, дня через четыре подкатилась к нему, спавшему с ребятишками на полу, ощутил ее теплое, мягкое и жадное тело. Герой войны от испуга схватил свои манатки, никому ничего не сказав, дал деру из этого дома. Уважал он вдову за верность брату, за то, что ребятишек, братовых наследников, выходила, по миру не пустила, но не лежали к ней ни его сердце, ни душа, да и жизнь с женой брата ему представлялась, как подлость по отношению к тому, к его памяти. Себя успокаивал, как пристроится, обживется, поможет племянникам выжить в это суровое время.

Отправился на родную заимку, авось кого-то найдет там из родни или знакомых. И впрямь, встретил старых дружков – Мишутку, то есть Михаила Егоровича Чубарева, и Ивана Лабодинского. Михаил не заставил искать пристанища, привел в дом и сказал:

— Вот полати широкие, занимай их и живи, сколько тебе потребуется.

От Михаила узнал о сестренке Женьке. Никакая она, правда, не Женька, а Евгения Алексеевна Воронова, генеральша, и проживает в самой Москве. Завязалась у них переписка, он собирается зимой к ней съездить…


Не докучали заимские ребятишки Михаилу. Из-за чего любопытствовать им, одна медаль, вся на виду - не досталось Михаилу наград, воевал он очень мало, фактически совсем не воевал. Почти без передышки, прямо с марша, под Вязьмой, их часть бросили в бой. Немцы открыли по атакующим плотный пулеметный огонь, ударили из минометов, бойцы залегли, лежали бы до подмоги или пока немцы прекратили бы пальбу. Время зимнее, холод пробирает, вот-вот закоченеют, сибиряк Михаил знает, что шутить с морозом нельзя, коварен он. Вроде бы засыпаешь, а на самом деле отправляешься прямой дорогой на тот свет. Погибать на фронте от мороза? Нет, так не пойдет!

— Ребята,— кричит Михаил лежащим по соседству коченеющим солдатам,— замерзать, что ли, нас сюда привезли? Если уж погибать, так по совести, в бою, а не как псы бездомные на снегу околевать! Поднимайтесь хлопцы, и вперед!

Он вскочил на ноги и во всю мощь своей глотки заорал:

- За Родину! За Сталина! Вперед, е…..ый в рот!

Он ринулся прямо на ДОТ, из которого виден дрожащий от стрельбы пулемет. Немного пробежал солдат, рядом рванула мина, упал оглушенный. Очнулся Михаил в госпитале, оказывается, не одну неделю пролежал без сознания, ранение у него тяжелейшее – в голову. Демобилизовали «под чистую», не один раз удивлялся, как в такое время, когда раненых, что муравьев в лесу, с ним одним, персонально возились столько докторов, и, не взирая на казавшуюся обреченность, поставили на ноги. Одно сознание этого, заменяло ему все награды, и он не завидовал фронтовикам, у которых на груди не оставалось места для новых регалий.

Радовался Михаил мирной жизни, хотя для него она была далеко не сахар. Растет его старший «довоенный» сын Володька. Смышленый парнишка, все допытывается, где, кто, откуда, почему? Другой парень — Юрка — тоже крепенький и не без ума. А в зыбке, его любимица, недавно обрадовала ею Клавдия, чудеснейшая доченька Зоинька.

В районном Доме Культуры, будто свету прибавилось от сияющих физиономий ветеранов, от блеска их наград. Как всегда, на подобных сборах пришлось выслушать доклад. Михаил, не избалованный совещаниями и заседаниями, докладчику внимал, словно пророку, открывающему истину, все правильно говорил майор, и Михаил в такт его речи кивал головой, согласен, мол. Примерно, через час кивки реже стали сопровождать докладчика, и слушателю очень хотелось как-нибудь внушить военкому, кончай, дескать, пора бы меру знать, хватит одно по одному толочь. Будто услышал докладчик, прокричал несколько раз «да здравствует», ветераны дружно ударили в ладоши.


После доклада первый секретарь райкома начал вручать награды, не полученные фронтовиками в боевые дни. Как сказал вручавший, «награда нашла своего героя». Выходили смущенные мужики, они и рады, что такую награду получают на виду у многих людей, а смущение оттого, что не привыкли к такому почету и принародному прославлению, вроде бы все одинаково воевали, а славят почему-то только его. Вдруг Михаила тычут с обеих сторон в бока и Иван, и Костя, прослушал, или от неожиданности растерялся, но, подсказывают, назвали его фамилию.

— Чубарев Михаил Егорович, есть?— повторно спросил первый секретарь.

— Есть, есть!!!— закричали Иван и Костя.

— Награждается медалью «За отвагу»,— торжественно объявил первый секретарь.

Не из робкого десятка Михаил, но к сцене продвигался, словно минное поле преодолевал, ничего не соображал, ничего не чувствовал под любопытными взглядами сидящих в зале. Первый секретарь в это время толковал о нем – какой он необыкновенный герой.

— Представлен к награде Михаил Егорович в начале сорок второго года. Тогда ордена Славы еще не было и медаль «За отвагу» была высшей солдатской наградой, ею награждались за особо героические поступки.

Он заговорил и том, какой передовик колхозного производства бывший защитник Родины. Михаил, слыша о себе такое, поражался, откуда этот секретарь все про него знает, он же просто работал, ничего особенного не сотворил. Секретарь же гнет свое:

— На таких, как Михаил Егорович, и держится русская земля!

Громом аплодисментов ответил зал на эти слова, приводя в еще большую растерянность Михаила Егоровича. Ну, хватил, думал он, не один же работает, все, как он, упираются, иногда, бывает, без толку, но все же все вместе, а не он один. Секретарь цепляет ему медаль на грудь, а он, вспомнил, как в армии учили и гаркнул:

— Служу Советскому Союзу!

— Послужишь, Михаил Егорович, верю, послужишь,— жмет его руку первый партийный секретарь.


Пока шел к своему месту, все ему хлопали, а когда уселся, то облегченно вздохнул, словно семипудовый мешок сбросил. Иван Лабодинский схватил за руку, пожимает ее и приговаривает:

— Обмоем сегодня, Михайла, твою награду. Не зря она тебя столько годов искала!

Костя тоже трясет его руку, но об обмывке помалкивает, да и чего зря язык чесать и без того понятно, отступать от обычая он не намерен.

После вручения наград парни и девки немного песен спели, поплясали. После них вышел председатель райисполкома, мужик, видать, веселый и бойкий, из фронтовиков, колодок на пиджаке много, и объявил:

— Товарищи! Позаседали, повеселились, а теперь прошу одеться и перейти в соседний дом, в «Чайную». Там всех ожидают «фронтовые сто грамм»!

Крепко обмыли фронтовики нежданную Михайлову награду. Выехали из райцентра, когда сквозь неплотные облака уже проглядывали мерцающие звезды. Застоявшийся Карька торопится быстрее их довезти и встать в свое стойло к пахучему сену и хрустящему овсу. Правит Костя, вполоборота примостившийся на облучке кошевки, Михаил и Иван жмутся друг к другу на сидении позади, хотя и примораживало, но обильно принятые «фронтовые сто грамм» создавали ощущение теплоты, благости.


Мужики возбуждены, одна байка сменяет другую. Байки и воспоминания больше были из лагерной жизни, и отчего-то смешные, хотя, если вдуматься, оснований для веселости в них не проглядывало. Так уж у всех троих сложилось, что лагерь был самым длительным и самым тяжко-памятным для них. Они были обычными деревенскими пареньками, как попали в «беду не минучию». Случилось это при возвращении из соседнего Егорьевского с вечерки.

С бугра в падь, из пади на бугор тянет ходок с ребятами, еще не остывшими от веселых плясок и жарких девичьих объятий, молодой жеребчик, выкляничатый ими у прижимистого председателя колхоза.

- Ребята, коня-то мы не покормили, попадет от председателя, - вспомнил строгий наказ Костя.


- Совсем с этими девками закрутились, коню даже газету почитать не дали,- заворчал старший в этой кампании Иван Лабодинский, управлявшийся с вожжами, - давайте, подъедем к полю, накосим зеленки.

В темной ночи, отблескивая при мерцании звезд, выделялось хлебное поле. Костя засветил спичкой:

- Нет, это ярица, уже почти поспела, не годится, не будет Карька лопать….

Костя кинул спичку в сторону, Иван понужнул коня, направились к другому полю, там колосился овес, он стоял зеленым, метелка еще не налилась, Иван несколькими размашистыми мощными взмахами косы навалил почти полкопны.

- Складывайте на ходок, в Марьиной пади покормим,- командовал он.

Так и сделали. Бугры, пади и перелески скрыли от парней беду, которую только что себе устроили – не погасла спичка, обжигавшая пальцы Косте, упала на сухую, пожухлую травушку, подпалила ее. Сначала медленно и не заметно, а потом все ярче и злее побежал огонек от нее по сухой ярице, передался траве, подобрался к подоспевшим стеблям, от стебля к стеблю, сухому, ломкому, склоненному к земле тяжестью налившегося колоса. Как обреченные подставляли остистые колоски, посеревшие головки под пожирающее пламя беспощадного огня.

Следствие, которое формализмом, бюрократическими тонкостями еще не отягощалось, проводилось быстро и решительно, двух недель не прошло, как состоялся суд. Всем ребятам, кроме Кости Станкевича, «за вредительство» мера наказания вынесена одна – высшая. Про Костю в приговоре, скором и окончательном, сказано – не меньше других виновен, заслуживает той же высшей меры, но, учитывая бедняцкое соцпроисхождение и такое же соцположение, наказание ему ограничивается десятью годами лишения свободы. Потом всем выпала милость – вместо мгновенной и высшей кары замена на десять лет тяжкой и беспросветной жизни.

— Один раз послали меня на заготовку дров,— посмеиваясь, вспоминал лагерные мытарства Иван,— выделили таких же доходяг, как и я. Под расписку вручили топоры и пилы. Поехали на тракторе, к нему широкие сани прицеплены. Отправили на целый день до вечера, а мы к обеду уже обернулись. Какой-то лопух заготовил дровишки, а сразу не отвез. Мы на них и наткнулись. Нам за оборотистость и смекалку на ужин добавку дали…


— Так это ты, гад, меня подставил!?— непонятно, возмущается или смеется Костя,— мы целый день надрывались, напилили огромную поленицу дров. С утра поехали на тракторе за ними. Долго ли готовое-то накидать на сани. Приезжаем, а там пшик, дровами и не пахнет. Сначала подумали, сбились с дороги, не туда выехали. Потом, по следам полозьев, местами не занесенными снегом, сообразили: увел кто-то наши дровишки. Мне, как старшему, всыпали по первое число. Попадись тогда этот ворюга на глаза, в клочья изодрал бы. А это ты?! Хорош, землячок!

— Я-то причем? Откуда знать, что это ты постарался,— оправдывался Иван,— ты, будь на моем месте, что раскланялся бы перед этой поленицей и отвернулся прочь?

— Да нет, конечно,— смеется Костя.

Скоро уже заимка, только речушку переехать, а там рукой подать. Вот и она, ноябрьские морозы мягче декабрьских или январских, но речку уже затянуло льдом. Да и безо льда через нее перемахнуть, раз плюнуть.

Или Костя не во время за вожжину дернул, или чего-то испугался жеребчик, но шарахнулся он в сторону. Наехала кошевка правым полозом на обрывистый выступ, круто наклонилась, и вывалились из нее веселые мужики, прямо в речку угодили, пробили тонкий ледок и окунулись в ледяной воде. Вскочили, а коня ищи, свищи, от испуга, видимо, упорол вперед, как не кричали, он не остановился, чуял близко сытное и теплое стойло. Поковыляли мужики в промокшей тяжеленной одежде сквозь поднимающуюся метель.

Михаилу врачами предписан категорический запрет на выпивку, иногда понемногу отступал от него, после этого тяжко мучился, изувеченная голова, словно разламывалась и всему организму боли прибавляла. Сегодня же выпил изрядно, давненько так не позволял, но ведь и событие не обычное, не каждый день так тебя прославляют. Клавдия удивится, какой у нее геройский мужик, Вовка с Юркой медаль всю прощупают, позволь, так оближут. Эх, уснуть бы, боль, может, утихомирится, так бы и лег на дорогу! Да разве ляжешь, не петровки ведь… Голова, как будто чужая, гудит, разламывается, в глазах темнеет, дойти бы, метель-то раскручивается, не видать ни зги… Не видно… Ничего не видно… Споткнулся, упал на дорогу. Больше не встал…


На конном дворе ворота были открыты. В них вбежал разогревшийся Карька.

— Гошка!— закричала Нюрка Лупановская, от всегдашней своей страсти по лошадям, она часто торчала на конном дворе,— смотри, Карька один прискакал! Что-то с ребятами не ладное! Мороз-то крепчает…

Конюх и Нюрка вскочили в кошевку и помчались в сторону речки. Неподалеку от поскотины заметили бугорок, заносимый усиливавшейся метелью. Соскочили, разгребли, скорчившись, лежал Костя Станкевич, он был еще теплый.

— Мокрый, в Нотской воде искупались. В такой холод-то! Где-то рядом должны быть остальные. Быстрее, поищем их…

Метров через четыреста обнаружили Ивана Лабодинского, почти у самой речки лежал Михаил, оба уже окоченели. Пока их искали, закоченел и Костя. С тремя труппами возвратились на заимку.

Так завершилась тяжкая извилистая судьба сибирских мужиков.



следующая страница >>