litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 ... 7 8
ЕГО ГОРЬКИЙ КРЕПКИЙ МЕД


I.Семья


И заговорила банка с квасом человеческим голосом.

- Ф-фу! - сказала она, но тут же добавила: - Тсс! Александра покосилась на нее и плоскостопо прошлепала к телефонному столику. Как пеликан.

«Лебедева Александра… квартирную плату за 8 месяцев… в противном случае взиматься через нотариальную…».

Она понимала, что звонит нотариус, но почему в такую рань - в шесть тридцать? Сняла трубку и услышала вопрос:


  • Это столовая?

  • Нет, это спальня.

Вздохнула с облегчением, и поставила чайник под фильтр. Начала готовить завтрак, стараясь не разбудить соседей по кухне. Зажгла газ и пошла к детям, потому что услышала мяуканье.

  • Если дядя Коля услышит!

  • Ну и все! Мы никогда-никогда никого не заведем, потому что у него аллергия, - с отчаянием нудил Мишуха.

  • На вермут у него аллергии нет, - проснулся муж, выпрыгивая из постели и выпуская на улицу котенка, с вечера усыновленного детьми.

Света хныкнула несколько раз, но откликнулся один Мишуха: собаку нельзя, кошку нельзя, ну хотя бы пиявку-то можно?

- Ай-да! – вдруг перенастроилась Света. - Пиявка даже лучше. Например.

Ей скоро четыре, она только что усвоила упаковочные слова, но еще путает «пожалуй» с «например»…

- Купи им эту пиявку, - Александра – мужу.

Она начинала гладить. Утюг лег на белоснежную майку и сразу же отпечатался на ней, как след неуклюжего робота. Значит, старшая дочь опять гладила форму без марли. И это в девять лет! А уж сколько раз говорили.

  • Я с марлей, с марлей! - уверяла Аля.
  • Ну, значит, пришельцы побывали и гладили без марли. - Муж собрался снять налет шкуркой, склонился над утюгом и вскрикнул.


- Опаздываем! - Александра не знала, как отвлечь мужа от болей в спине. - Быстрее!

Вещи испарялись прямо на глазах: только что муж вытирался полотенцем, и вот его уже нет нигде. Аля несла от раковины до гладильной доски носовой платок, а когда дошла, изумленно спросила: где он?

Утюг остыл, муж его вычистил, потом снова нагрел. Дети на­девали то, что Александра ожесточенно гладила. И тут ее осенило; подруги Але вчера помогали, наверное.

  • Безобразишен, - радовалась Александра, ибо действительность все-таки обретала черты реальности.

Даже полотенце нашлось - на полочке для обуви.

-Нарисуем знак: "Давание утюга подружкам запрещено!" – предложил Мишуха, увлеченный в последнее время игрой "Дорожные знаки".

- И называть Алю отныне Подружкина, - добавил муж.

"Подружкина" перевела разговор на лимон "как вечный двигатель": вчера из него выжимали, позавчера выжимали, сегодня опять выжимают.

  • Н-да, - Александра, тихо.

  • Угу, - муж, громче.

  • Милый, с тех пор, как мы перестали покупать книги – держимся.

  • Не пьем, не курим, но денег нет…

  • Так у нас трое детей.

  • Не считая пиявки, - добавил Мишуха.

Александра вытряхнула из кошелька мелочь:



- На обед и на пиявку!

Наконец все четверо спускаются. Она ждет у полуоткрытой две­ри - неужели сегодня муж не вернется? Нет, он не обманул ее ожиданий - летит обратно: зонтики детям. Она дала зонтики, вспомнила еще о банке для пиявки и тоже дала ее мужу. Он бегом вниз, а она выглянула в форточку. Дети беспорядочно броди­ли по мокрому асфальту в поисках дождевых червей. Вот одного нашли и залюбовались. Склонившись почти до земли. Медитация при виде дождевого червя. А что им ос­тается - городским чадам? Александра в детстве бывала в таком столбняке, но - при созерцании целой лесной поляны (там одних муравейников было семь).


Что дети там деревянно так напевают? Из пластинки про Али­су, кажется:

-Вот какое время было раньше,
Такое ровное - смотри, Алиса-а-а…

Так они стоят: все трое плоскостопые, лишенные музыкального слуха и с огромными головами. В этот миг рама хрястнула. Алексан­дра мысленно свалилась под ноги своим детям. С четвертого этажа. Отпрянула, но голос мужа вернул ее на прежние позиции:

- Партбилет! Сегодня собрание.

Аккуратно завернула билет в целлофан и кинула - муж поймал на лету. Гордо улыбнулся, потом схватил детей за руки и потянул в сторону детсада.


  • Подружкина! А ты почему с ними? - крикнула Александра.

  • Мы в другой школе - у нас пол провалился!

  • Что-о?

  • Десятиклассницы шли, и провалился. Чуть Бантикова не убило.

Александра закрыла форточку и плюх на диван. Ну и полы у них… Замелькали мысли о рождении еще нескольких детей. Но муж и одного-то, четвертого, разрешает при ус­ловии, что она напишет роман-эпопею и получит за это какую-нибудь премию. Не иначе.


с
В раздражении она закинула папку с рассказами на шифоньер, но та подкараулила хозяйку и прыгнула ей на голову, лопнув и осыпав комнату листами папиросной бумаги.

Это была папка с ранними рассказами. Листы папиросной бу­маги начали скатываться в трубочки, так что собирать их и скла-

дывать по порядку было изнурительно. Александра бормотала:

- Они пьют мою кровь, долго ли это будет продолжаться-а! Сколько просила мужа, умоляла: "Построй мне антресоль!" Она бы хранила там рукописи непринятых рассказов. Ведь они уже гне­здились повсюду - эти папки и папищи: на столе и на подоконни­ках, за диваном и на пианино, при этом вели себя независимо и даже мстительно: злорадно кидались под ноги и неожиданно выва­ливались из раскрываемых дверец книжного шкафа. Как скелеты. Что касается гостей, то папки то и дело ошарашивали их надписями типа: "Как Баранов спился" или "Как Баранов развелся". И сам Баранов, однажды увидев это, крикнул:


- Ну, Александра, кончишь ты свою жизнь в концлагере! - и навсегда хлопнул дверью.

Друг-драматург говорил тогда Александре: мол, с пьяницами порывать нужно вовремя, резко, а не тянуть до такого.

Муж, однако, успокаивал, что через сто лет всех знакомых Александры не будет в живых, и никто не станет упрекать да угрожать. Посему строить антресоль не начинал. Он не любил затевать ничего нового. Муж был меланхолик.

И дети рождались один меланхоличнее другого - уж только Мишуха чего стоил! Но Александра надеялась, что следующий будет весь в нее. Если он родится.

Зазвенел входной звонок, засвистел чайник и затрещал телефон. Александра сняла трубку, и та заговорила нечеловеческим голосом.

- Ничего не поняла. К Сырчикам сходить?

В это время соседка Люба открыла дверь и впустила самого подполковника Сырчика, сияя ему навстречу своей бело-розовой кожей, похожей на крем пирожного. Она недавно узнала, что Сырчик считает ее доцентом университета - за гордую внешность. На са­мом деле Люба всю жизнь проработала у станка и лишь два месяца назад, когда сыну исполнилось шестнадцать, перешла кассиром в столовую, там она рассчитывала… на что-то рассчитывала.

Александра передала трубку Сырчику и ушла в детскую: не хотела слышать, как сорокалетний мужчина захлебывается междометиями.

-Да я… подожду, но послушайте! Ну, хорошо, нет, так

точно.

Александра вышла к нему.

-Ффу, - сказал подполковник, как недавно банка с квасом. -

И ребенок болеет, и жена.

Год назад он поселился в этом доме после развода и выго­вора по партийной линии (у военных личная жизнь очень даже за­висит от личности командира). Муж Александры помогал Сырчикам размениваться, как помогал другим сослуживцам съезжаться, лечить­ся, строить гаражи, учить языки и прочее. Отчасти это входило в его работу, потому что он хоть и был штатским, но являлся методистом военного училища, но в основном его использовали в нерабочее время как сильного и непьющего.


- Иногда уж и не рад, что развелся. Диссертация застопо­рилась, я отвечаю за проведение завтрашнего субботника, а жена - бац - заболела.

Александре этот человек был странно близок своей неве­зучестью, которую старался как-нибудь да преодолеть.


  • Я вам рассказывал, как курсанты - пятый курс - отправили на самолете в Ташкент своего курсового офицера?

  • Да. Не любили, купили билет и подпоили.

  • Хороший сюжет?

Она вежливо покивала. Как объяснишь, что не она выбирала сюжеты, а они сами выбирали время в ее жизни, чтобы прорваться к какой-то больной проблеме. Да и пора было закончить разго­вор: в конце концов у нее сегодня свободный день или нет? Ещё позвонить насчет батареи и точка. Работать.

Люба, уходя, сунула ей три рубля: слесарю на душ.

  • Они всегда отказываются душ. Свежий огурец не нужен?

  • Нужен! И, Люба, дай пятерку взаймы - чай куплю.

- Пятерку дам, а чая нет нигде.

Но Александра решила на всякий случай проверить и выбежала в булочную – правда, нет чая. В гастроном лучше не заходить - толь­ко расстраиваться. Но вдруг там хоть какой-нибудь завалящий третий сорт остался? Вошла. Привычно скрещивая взгляды с продавщицами, осмотрела витрины и назад. Автоматически забрела в обувной и там увидела очередь за мылом. Давали по два куска, и она встала вто­рой раз, но продавщица, оказывается, запомнила ее и второй раз не дала.

  • Понимаете, у меня трое детей, и два куска им на один зуб.

  • Ну и ходили бы со всеми тремя да покупали бы на всех, - поу­чала продавщица.

  • Это идея. Где у вас заведующая?

Продавщица быстро сунула Александре еще два куска:

-Ладно уж, пожалею вас.

Очередь зашумела:

- Не нужна нам ваша жалость! На свои берем! Как жалобу налепим! - И стали со всех сторон подталкивать Александру. - Давай, мы все подпишемся!


Жалобу с утра? Ни за что! Она выбежала из магазина. Сесть за машинку позже десяти она считала просто хамством. Пока пересекала двор, двое согнувшихся мужиков с разных сторон взяли ее в тиски.

Оглянулась: никого нигде! «Сварят на мыло!» И протянула им все четыре куска. Тотчас один сунул ей в руки железный рубль: мол,

нужно купить в аптеке "муравьиный спирт" - ноги натирать.

- А вы не облезете? - она почему-то перешла на студенческий

жаргон; в аптеке, запыхавшись, еще с порога:

- Муравьиный спирт - ноги вытирать.

Аптекарша молча протянула руку для рецепта, всезнающим взгля­дом просверлив Александру насквозь.

Мужики покорно приняли свой рубль обратно, она взяла свое мыло. Было без пятнадцати десять. «Успеваю»!

И тут позвонила Руся. Это было для Александры то же, что звонок нотариуса, только наоборот. Она поздоровалась и вся рас­слабилась в этот миг.


  • Ты что, Сашк, не приходила к нам, что ли - не работала?

  • Господи! Работала... - И она начала рассказывать про детей и про первобытное общество, в котором тоже не было антибиотиков, но по другой причине.

  • Ну, чего захотела - у них нынче, может, неурожай на анти­биотики. Ты открытку-то нашу получила?

Открытку о том, как дверь в купе Руси не закрывалась, а по­том - не открывалась, она получила. Оказалось теперь, что обратно они ехали еще интереснее. Появились двойники. Звучит средневеково: двойники!

  • Да, с билетами на наши места. Но я тебе вечером все по­дробно. У драматургов будешь?

  • Не он же именинник?

  • Дорогая, когда он пробьется и будет начальником над вами, писателями, он все припомнит. Надо идти. Муж-то как у тебя?

- Квас говорящий изобрел, добавив туда лимонные корочки.
Вот стоит банка у батареи, ворчит и воет, как волк Фенрир.
  • Чего вы все скандинавское любите? Жесткие довольно мифы.


  • Как жизнь нашей семьи, наверно...

  • Как ты будешь у драматургов?

  • Смотря, как дети. Куда бы их дети?

  • Пусть банка с квасом за ними присмотрит.

- Это исключено, я из нее окрошку сделаю. Люба огурец дала - ее сын нашу супницу вчера до пьянке разбил... Но постараюсь как-нибудь вырваться.

Александра отключила телефон и мысли о нотариусе. Выпив стакан кипятку с жареным хлебом, она поклялась, что не встанет из-за стола до пяти часов. Как минимум.

Но только ее машинка сделала первую очередь, как раздался настоящий выстрел и вскрик. Обернулась: крышка от кваса выстрелила в лицо вошедшему соседу, забрызгав его закваской. Он и без закваски выглядит этак на сто пятьдесят, а уж тут... Вот он пришел в себя и заговорил, икая и подталкивая к носу Александры куски проспиртованного воздуха:

- Я это... ик, стучал. Будь ты к чёмору! Чего она стреляет… Не бражка?

  • Дядя Коля, чего вам?

  • Ну, ик, меня из ума выбросило сразу... в общем, вы за
    вчерашнее - если что не так...

  • На-до-е-ло. Сгоняли мужа за антастманом, а потом до
    трех утра спать не давали - напились чего-то еще! - Она водвори­ла крышку от кваса на место. - И неужели нельзя запастись лекарствами за­ранее, если у вас частые приступы, а?

- Саш, а ты - может - взаймы мне бутылки молочные?

- Забирайте скорее.

- Бах-бабах! Брр! - снова выстрелила банка с квасом.
Дядя Коля, отплевываясь, выскочил - только сверканули жел­тки глаз. Александра же, прикрыв банку ситечком, озадаченно нырнула в словари.

КВАСЪ – РУССКИЙ НАПИТОКЪ... НИКОГДА НЕ ВСТРЕЧАЮТСЯ БОЛЕЗНЕТВОРНЫЕ МИКРООРГАНИЗМЫ… КВАСИР - МАЛЕНЬКИЙ МУДРЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕК...

В коридоре обувался дядя Коля, шамкая и ворча:

-Знаем мы, какой тут квас - чтоб ему ни гроба, ни могилы!

Он хлопнул дверью, и тотчас куда-то делось его шарканье -


легко и весело спускался он до лестнице навстречу литру пива, которое играло и пенилось в бочке, тяжело раскачиваясь еще долго после того, как его накачали сюда, а дотом еще аппетитно шипело, налитое в банки и канистры, а то и просто - в кульки из целлофана.


He для того меня слепили из слюны богов и Квасиром назвали, чтобы я проклятий убоялся – ни гроба, ни могилы не суждено, потому что снова и снова из слюны бродильные напитки рождаются, в той же Африке ныне жеванием зерен хмельное питье разводят, потому что в слюне эти - фер... ферменты - разлагают они крахмал до сахаров. Перво­бытные племена не так это объясняют, но я-то все почти знаю, не случайно даже и в словарях пишут: "Мудрый Квасир". "Маленький муд­рый человечек".

И ничего я не маленький - насилу в трехлитровой банке помещаюсь. Мне бы влюбовинку в кадце деревянной пожить, как у баснописца одного в златомаковной, в белокаменной! Или хотя бы в кваснице ведерной, как десять лет назад, у старухи Веденеи, сказительницы, в деревне названием Лось. Хороша была корчага!

Но ны­нешний мой хозяин не домовод, хотя именно он обо мне заботится, а не хозяйка. Вот и живу я в банке - мне претесно, да и им на семью не всегда хватает.

Последние дни томился я, дремал, и от этого напиток худенький давал. "Отвяжись, худая жись", как говаривала моя Веденея. А ра­дости-то, они рядом - та же батарея. Спину калю возле нее, посему пеленаюсь терпением.

Но вот хозяин добавил в банку хлеба, и ожил во мне старый дух поэзии. Когда ядрен, становлюсь я всевидящ. Смотрю: весна уже землю раздела, солнышко последние клочки снега сгоняет. Зарождение ци­клонов и антициклонов зримо мне сейчас: эти огромные белые воронки дадут будущий холод, вплоть до конца мая будет идти снег, а нач­нет он падать нынче ночью.

Да что скромничать - я и за три месяца могу угадывать погоду и прочее, когда всемогущ, люблю путешествовать и оказаться всюду, где есть квас, гуща или просто кусочек дрожжей, спящих в морозильнике летаргическим сном. И только собрался я по городу пройтись, только я встряхнулся, как пришел сосед. Не люб­лю я, когда эти нероботи ходят. На днях он квасу попросил да пол­банки выхлобыстнул - вот ненаедной! Я для тебя ли старался, чтобы старые пары в тебе взыграли и уснул ты прямо на траве возле дома! Когда у Веденеи я жил, она говорила: в городе лучше: пьют так же, но подбирают их больше. Ан где наподбираешься! Подземные хляби на них бы выпустить - они бы подобрали.


Злоречив я стал. Однако, из человеколюбия. Все на хмель спу­скает наш сосед, жена от него ушла давно. Был же он высокий, креп­кий, как кедр, а это питие до бесхлебицы довело, высушило всего – тьфу!

Хозяйку свою тоже часто я проклинаю: квас она не пьет из-за язвы, посему и разводить его не хочет, а самое обидное - пишет прозу, хотя начинала со стихов. Иссяк у нее дар поэтический, и не прощаю с тех пор ей привычку пустодомничать. Конечно, пока дети в нежном возрасте, они обезручивают, обезноживают ее недугами сво­ими, но зато поэзия - она столько времени не съедала бы. Да, да, я знаю: нужны и те, и эти, и поэты, и прозаики - все они испили мед поэтический, но я-то начинал за поэзией следить в этом доме. А из-за любимицы моей, Светы, не ухожу. На красавиц моей родины похожа она: волосы не белые, и не срыжа, а так - сзолота, и напиток мой она обожает, первое слово научилась - мама, а второе уже – «кас», квас, значит. И никаких других напитков не любит, пожалуйста.

Хозяйка между тем щелкает буквами по бумаге. Вот за утро уже три листа готовы. Когда писала она стихи, читал я подряд, ведь там слова-то, как птичий клин, построены. А в этой прозе что: слова, точно стадо овец, разбредаются. Читаю лишь те стра­ницы, где ритм. Люблю ритм - не метр же любить, который убаюкивает однообразием - мне перебивы нужны, перебивы.

С тех пор, как карлики корыстные убить меня хотели да и убили, а из крови моей мед поэзии сварили, от Квасира, считайте, дух один остался. И когда я здесь - Квасов моя фамилия. Конечно, пестрота, пестрота в языке моем от этого, но поэзию как любил, так и люблю!

А хозяйка так свою прозу овечью полюбила, что готова не хо­дить никуда. А детей-то кормить надо! Вот она нащелкала еще три листа, и я свою силу приложил – запретную. Вал машинки вырвался у нее из рук и - фыр! - улетел влево. Она его перевела обратно, но чуть тронула букву "и" - он снова улетел влево до упора. И так без конца.

Она полчаса усмиряла его - тщетно. Набрала номер своих дру­зей - посоветоваться. Ее отношения с ниш - сплошное оправдывание, но она идет на это, видимо, дружбы ради. Вот уже снова опра­вдывается:


- Ничего я не плюю в нее - один раз и плюнула-то со злости, когда ты у нас сидела. Ну и что тараканы внутри! Стол-то в семье один, вот крошки и закатывается в машинку. Да, приеду... Верю, верю: у тебя всегда все вкусно. Да. До связи!

А сама растужилась: из пятерки на мыло ушло два рубля, а на три-то что купить можно? Но на именины без подарка не пойдешь, а с Русей увидеться хочется (мысли ее нынче я легко читаю, как всегда, когда в силе бываю).

Конечно, кто не любит насыщатися духовною беседою, отдохнуть от бремени трудов! Я-то вижу: после сидения за машинкой у хозяйки вокруг тела пусто становится, душа не выглядыват, ни в одном месте не светится, но наоборот - с жад­ностью поглощает она все, как изголодавшаяся волчица, накормившая волчат. Впитывает и звуки, и краски, и книжные знаки, и пищу, и запах подснежников на столе. Сие марание бумаги даром не дается ни одному серьезному человеку. Бот вам и мед поэзии! Сладок-то сладок, а похмелье горькое бывает.

Ах, эти карлики почти вою кровушку тогда из меня вытянули, выцедили... Да было ли это - не сон ли? Может, так, ложное воспо­минание? Силен я в нынешний день, и на злодеев обиды не держу... Довольно вам этого?

Хозяйка собралась в магазин, однако, будучи понужаема мыслью о батарее, стала звонить: мол, после четырех должна уйти, так не­льзя ли до этих пор слесаря прислать. Лишь она положила трубку, как в дверь позвонили, и она встретила мужа татарской наружности, не старого днями и не молодого. Он прошел и батарею обстукал.

- Хозяин! Батарея твой менять буду. Отопление вот-вот отключат - тогда ремонт, хозяин!

- А душ не посмотрите?

Вошел он в душевую теснину, осмотрел и изрек:


  • Нэ пашет.

  • А сделать можете?

  • Хозяин, у тебя хозяйка есть? - Ему, видно, все равно: кто
    именно - хозяин, а кто – хозяйка. – Если есть, то почему не делает?
    Он где работает?
  • В институте, в военном.


- А-а, понимаю: голова есть, рука нет. - Слесарь снова вошел
в душевую, где скоро явился поток, воды исполненный.

Она оделась, и тут опять позвонили в дверь. А вошел муж лет совершенных:

  • День добрый. Слесаря вызывали? Уже был? Ах, накладка произошла после второго вашего звонка - тогда вот тут распишитесь.

  • Но... вы ведь ничего не делали.

  • Давайте уж, сделаю что-нибудь. Как у вас вода на кухне? - Он
    прошел, покрутил кран и вывел: - Прокладку менять бум-нет?

  • Вы ж их никогда не меняете.

  • Вот вы мне распишитесь, а я вам завтра принесу, - посулил.

  • Завтра и распишусь.

  • Ах, у вас на кухне цветы! Наверное, это так здорово – встречаться с женщиной, у которой цветы на кухне...

- Вам с Любой, соседкой, нужно встречаться - это ее цветы.
- Нет, давайте с вами, а? - искушает, - а если вы думаете, что

я слесарь, так нет - я по совместительству, вообще-то я инженер.

- Извините, мне нужно уйти - не буду вас задерживать.

- Рыба сохнет. Ваш муж - рыбак? Чудесно: у нас будут все возможности, когда он на реке... Испугались шагов на лестнице? Не
бойтесь: я закрою вас своей широкой грудью.

  • У мужа плечи шире.

  • Так... Что у него еще шире?

  • Вы все поняли? Рыба - соседки, а я - ухожу. До свидания, -
    отбоярила она его.

  • Потом пожалеете. Жизнь - это необратимый процесс. Локти
    кусать будете, но уже... поезд уйдет.

Видя такое скудоумие, хозяйка начала руками легонько подтал­кивать его к двери. А я затужил: вот как ныне чужемужнину жену со­блазняют: «Жизнь - необратимый процесс!» И все. Раньше лукавые слова произносили о чувствах, о луне, а ныне все по-научному изощряются. Воистину все перейдет на свете, на белом.

И опять звонок в дверь, и входит старик, проживающий в соседнем подъезде:


- О-о, заздыхался. Ваше извещение? Возле мусорки валялось. Я взял: дай, думаю, отнесу.

-Как я вам благодарна! Квасу, может, выпьете? Вина не держим.

-Да чего там. Пойду, дай, думаю, снесу: люди ждут.

-Спущусь тоже - за почтой. Не всю же ее возле мусорки бросают.

Вернулась она - в руках большой пакет и письма.

«ПРО РЕЦИДИВИСТА ХОРОШО, ДОСТОВЕРНОСТЬ ДЕТАЛЕЙ, НО ГЕРОИ МНОГО ПЬЮТ – НЕ ПУБЛИКУЕМ…»

«СРОЧНО ПРИЕЗЖАЙТЕ: НУЖНА ДУШЕВНАЯ РАБОТА ГЕРОИНИ ПЕРЕД СВАДЬБОЙ».

Во чреве у нее началось урчание от такого стиля, поставила варить картошку для окрошки и распечатала последний конверт.

"РОМАН О ПОСЕЛКЕ – ЧТО ЗА НАРОДНО-СМЕХОВАЯ КУЛЬТУРА?"

За окном пошел мелкий снег с дождем, и письмо к концу стало тоскливым, полно уныния и печали, недугов и недругов. Хозяйка вспом­нила из пятого класса и записала в книжицу: "Что случ.? Когда-то она энергич. в класс, карту, присела: «А теперь, ребята, спряч. в камыши и послуш., о чем г-т два торговца, плывя по Нилу в папирус. лодке! Все пригнулись! Еще тише! Слышите?"

- Ее уроки истории нас потрясали, а что мы дали взамен? – бормочет хозяйка.

Ну вот, только-то она поняла, что однажды жизнь переворачивает человека, как песочные часы, и с этих пор должен он отдавать все, что ранее взял. В тридцать три года ты догадалась! Злогрешна, злогрешна!

«МИЛАЯ АНФИСА ДМИТРИЕВНА! СТОЛЬКО ЛЕТ НАСЫЩАЛИ ВЫ НАС НАУКАМИ И УЧИЛИ ОПТИМИЗМУ. ЧТО СЛУЧИЛОСЬ? С ТЕХ ПОР, КАК ПЕРЕЕХАЛИ РОДИТЕЛИ И Я НЕ БЫЛА…»

Не проходит бесследно мое подключение - она сегодня моим стилем записала, а я - в ее манере выражаюсь, А тут из продленки вернулась старшая, отныне прозванная "Подружкина", и внимание мое рассеялось, и влияние уменьшилось.

- Вот ты говоришь, чтобы я вежливо с мальчиками, я вежливо, а де­вочки сразу: мол, ты чего - нельзя же во втором классе влюбляться. Да, вот так. А что с ними делать? Полежаев, ну, который мышкой в нас бро­сал, мне сам объяснился, а Сережа, который лаком меня обрызгал, любит Крыську.


  • Кого?

  • Кристину.

  • А Бантиков как себя чувствует?

  • А, кашляет! Его продуло сильно, когда потолок обвалился, а он отскочил, а сверху упало… Ты много сегодня наработала?

- Машинка взбесилась, да еще слесарь приходил. Иди окрошку сделай, а?

  • О чем ты сейчас думаешь?

  • О том, как бы уехать от вас куда-нибудь дней на пять.

  • Ты бы хоть куда уехала: хоть в тайгу, хоть на небо? А-а, я
    знаю - ты бы села на тучу и печатала, печатала.

  • Подружкина! Ты мне дашь письмо докончить?

«... ЕСЛИ НЕ ПОКУПАТЬ КНИГИ И ОДЕЖДУ, ТО ПРОЖИТЬ МОЖНО…»

  • Ма, от кого-то посылка, да? От тети Ирочки? Опять, наверно,
    гнилые мандарины.

  • Все время извещения приносят через месяц, когда запах на почте начинает припекать их... Надо опять идти.

  • Жаловаться?

  • И жаловаться тоже.

Она нехотя развернула зонт и побрела на почту, а вернулась уже в сумерки, когда день и ночь вместе сплетаются. В душе у нее лежала обида, а в кармане - сосуд под пудру для именинницы.

  • Ма, написала жалобу?

  • Да, но ты помалкивай, а то опять он меня застыдит. А вот,
    кажется, они идут... Вы почему так поздно?

  • Мама, мама, я все расскажу!

  • Нет, я сказать хочу!

  • Ну, развели тут мне шум и ярость. Что случилось, что приключилось?

  • Машина горела - «Почта». Все письма сгорели, все! Бензин про­тек, мы думали - взорвется, и ждали долго. Пожарники пеной тушили.

- Ну есть у вас соображение!

Она представила, как они стояли и мокли под дождем, а письма горели, потрескивая. Жалко ей стадо и писем, и детей, и себя тоже.

- Потом мы за пиявкой зашли, выбрали такую красавицу!

Тут Любовь-соседка домой пришла, увидала исправность душа да сохранность трех рублей и пригласила всех на пе­редачу "В мире животных" - про пауков. Когда у нее квас бывает, я на телевизор заглядываю, а то и сквозь стены прислушиваюсь, если в силе. Словопрения, словопрения, и засылается под них сладко. Бывает, что мысленно прокручиваю повторно спортивные передачи. Но всегда про­изношу "врАтарь". Раньше монах, стоящий у входа в монастырь - при вратах - так назывался. Люблю, грешным дедом, старинные ударения.




Ох, язык человеческий, множество языков - дни за днями, века за веками называют они землю, и небо, видимое и невидимое. То сбра­сывают устаревшие слова, словно осенние листья, то меняют значения у слов, как сезон меняет шерсть у зайцев. Когда меня вылепили… из слюны богов, напоминаю... тогда язык уже был, но до этого первая самая тысяча слов - говорят - медленно прибывала, аж только одно сло­во за тысячу лет. Не более одного! А нынче что - каждый может новые слова заворачивать.

- А как ты сегодня отстрелялась? Сколько страниц про Валерку? А в туалете - видела? - тетрадь его лежит. Люба выбро­сила. Стихи блатные можно вставить.

- Не слишком густо будет? Я отчима вставила, как он Вале­ру обижал. Гамлет современный получается. Читай.

Пока он читал, хозяйка ждала суда его. Дело в том, что уже какая-то вина почудилась ей во всем этом. С соседкой живет она в любви, та весьма чистоплотна, и, как ныне говорится, хозяйка моя В РОЛИ СОСЕДКИ весьма благодушна. Но когда садится писать, то сразу перескакивает в РОЛЬ ВСЕВИДЯЩЕГО ТВОРЦА. Да, да! Ибо мед поэзии божественного происхождения! И в этом положении она знает про Любу всю правду: любимые ее мысли (о желании устроиться в жизни, весело пожить) и нелюбимые (нужно что-то делать с сыном), и то, как легко любимые мысли вытесняют нелюбимые…

- Особенно поразило, что сын ворует в школьном саду, а мать ест эту клубнику, хотя уже знает о краже им мотоцикла. Ты это придумала?

-Почему? Мишуха заметил прошлым летом: каждое утро на кухне клубника. Это в семь-то часов! Потом я у Любы спросила и узнала, что Валерка «страдует» в школе.


  • Я что-то есть захотел. Зови детей ужинать.

  • Папа, смотри: вмиреживотное пойзет!
  • Ползет! Где? А-а, по шкафу - это паук, не обижай его, Света! Чего ты-то возишься, Мишуха?


А Мишуха еще поерзал немного, потом решительно стянул носок, и оттуда вдруг выпал синий фломастер. Хозяйка запричитала: дескать, есть ли на свете еще один ребенок, который будет ходить с фломастером в носке и это терпеть.

- Извиняюсь! – Света срочно решила отвлечь родителей от волнений, - Мама, можно тебя перебить, да? Запиши для себя: пьянице машина ногу что-то... он кричит: «Мама! Биять!» То так, то наоборот.

  • Н-да... Жизнь нашего двора. А что у нас Подружкина сегодня
    принесла?

  • По математике.

  • Все понятно: наступила весна - двойки прилетели из теплых
    краев, - заунывно начал Мишуха, повторяя отцовские слова. - Летя-а-ят перелетные двойки в весенней дали голубой.

Хозяин перелистывает тетрадь дочери, волнуясь из-за сокращений: «потр. велосип.» - потроха велосипедов, что ли, складывались...

Но я не понимаю: че­го они сорвались в печаль - в кого ей быть математиком-то? Хозяйка первая успокоилась:

- Знаешь: нас к драматургам пригласили. У Элены день рождения, и хотя завтра рано на субботник, но все равно деньги-то надо занимать… А?

  • Кто же с двоечницей заниматься будет?

  • Может, я сейчас двину, а ты позанимаешься? Немного. Нечего с ней цацкаться, а также валандаться - вон как окрошку вкусно сде­лала, помощница растет.

Усвоила-таки мои флюиды, повернула в нужном направлении беседу! А сама уже чернит ресницы, Света крутится возле.

- Мам, почему у тебя ресницы не черные - так природа захотела?

- Природа-матушка, да, ну, я поехала.

И тронув губы помадой, движимая любовью к Русе и всем осталь­ным друзьям, она отправилась в гости. Был бы друг - будет и досуг. Ей не страшно даже, что вдруг из черной тучи пошел снег – мокрый, крупный, как лоскутки. Как перышки.


II. Д РУЗЬЯ

Компания, в которую ехала Александра, в настоящий момент пере­живала стадию узкой специализации. Драматург, Фантаст, Историк - так определились ее друзья (условно и временно) в стране, имя кото­рой – Литература.


В семейном отношении они гармонировали со своими половинами, так как были узко специализированно женаты: Драматург - на театроведке, Фантаст - на мутантке, а Историк - на сотруднице музея.

Раньше Драматург работал в газете и жену имел химичку, но то ли сначала полюбил театр, а потом переженился, то ли под влиянием новой жены стал писать пьесы - теперь уже не понять.

Как не понять, зачем Историк дважды женился на учительницах, вместо того, чтобы сразу найти свою музейную Музу.

Александра знает, что ее драгоценная Руся всегда была замужем за Фантастом, но в том-то и дело, что тогда он не писал фантастику, а работал следователем в райотделе милиции и так не нравился теще, что договорился с Русей развестись - для сохранения семьи. Действи­тельно, после развода теща сильно подобрела, сама ездила за зятем для примирения и выделила ему в квартире отдельный кабинет, так что с Русей они жили снова вместе, хотя и без штампа в паспорте. В гре­хе, так сказать.

Александра, Руся, Драматург и Историк были однокурсниками, учились когда-то в одной группе, но давно уже основу компании соста­вляли мужчины-писатели: Дэ, Фэ, И - как у них принято было говорить. Почему? Мелькнул на чьих-то именинах такой каламбур:

Дэ, И, Фэ сидели на cофe,

Дэ уехал ставить драму,

Фэ – на телепанораму.

Кто остался На софе?

На софе мог остаться только И - Историк, хозяин этой софы, а также прочей старинной мебели.

Вообще прозвища они любили, Мутанткой прозвал Русю муж Алексан­дры, потому что она была нечеловечески умна и имела неправдоподобно большие глаза. Про ум обычно молчали, обращая больше внимания на глаза. Вообще в этой компании воспевали женские глаза, комплименты лились как из ведра, все нежили друг друга и своих специализированных жен, поэтому о прошлом говорили мало.

В прошлом было сплошное броуновское движение: все писали все. От поэм до юморесок. Зато в настоящее время попытки переметнуться не в свой жанр кончались на второй странице, о чем и говорилось в доме Дэ.


Александра толкнула дверь и первое, что увидела, это целые ряды превосходных лысин Фэ, взаимоотраженных в двух зеркалах сразу. Он причесывался. В отпуске он отрастил брюшко, такое тугое, что каза­лось: положи его на это брюшко, и Фэ будет на нем так перекатываться - туда-сюда, туда-сюда.

- Где же Драматург? - спросила Александра.

Голос именинницы ответил откуда-то издалека:

-Сейчас выйдет, кончает акт.

- Оргазм скоро? – строго, как на допросе, уточнил Фэ, потом

добавил: - Я тоже начал пьесу писать, но бросил на второй странице.

Голос именинницы продолжал вещать откуда-то:


  • Позвонили из театра: завтра чтоб принес пьесу, а у него…

Тут дверь детской комнаты распахнулась, и откуда выпала сама Элена. Элена - тоже не столько имя, сколько - прозвище, образованное от слияния "Лены" и "электропрялки", о которой мечтала Лена.

Сегодня она выбрала средневековое сочетание зеленого с красным, причем Александра затруднилась бы подарить какой-ни­будь своей героине это трудноописуемое нечто - то ли платье, то мантилья, в общем, наряд артистки. Частично шитое, кое-где плиссированное, в основном это "нечто" было вязанным, и Александра спросила: мол, все-таки купила Элена электропрялку? Именинница заволновалась:

- Где продают? Ты сама видела?

- Никогда не видела, но у меня она ассоциируется с тобой: что-то элегантно-великолепное.

  • Ты тоже сегодня выглядишь!

  • Да ну, я не одета, а прикрыта.

Но Элена уже не слушала - мелькнула на кухню, объясняя на бегу, что ребенок отправлен к свекрови, поэтому можно танцевать. Александра знала, что музыка в этом доме притаилась во всех углах, и если ее пока не слышно, то только из-за того, что Дэ еще работает.

  • А Руся где? - спросила она у Фэ.

  • За подарком зашла в ЦУМ.

    Фэ наконец закончил причесываться, и Александра заняла его место у зеркала. Элена пробегала мимо них с блюдом салата - помидоры краснели на нем, как… Александра выпустила очередь междометий, чтобы исчерпать для себя эту сторону ритуала и расслабиться. Фэ подхватил атмосферу:


  • Только годы тебя не замечают, Элена! - крикнул он вдогонку.

Александра загнула мизинец на левой руке, чтобы запомнить шут­ку - пригодится.

- А твой муж где, Сашка? - официальным тоном спросил Фэ, как он любил иногда делать, маскируя свою невыносимую жизнерадостность.

- С двоечницей нашей занимается, потроха велосипедов там вычитают…

  • Когда у вас это кончится: дети, дети!

  • Когда кончится - внуки начнутся.

  • Несчастные! - ухнул Фэ.

- Сейчас я его вытрясу из кабинета, - пробежала в другую сто­рону Эленочка - с кусками мяса на подносе. На этот раз Фэ высыпая горсть междометий: «У-у! Вах-вах! 3апах-то, запах».

  • А ты думал! - гордо ответила Элена.- Еще какой букет на
    столе - я из Прибалтики привезла.

Это было, видимо, пасхальное украшение, очень оригинальное. Букет на столе - символ мирового дерева, центра мира. "Сильна у нее мифологема сада" - подумала Александра и загнула безымянный палец. Но тут вошел И. Она вспомнила, чти нужно занять деньги, и пальцы разогнулись.


заурчал И, вды-
- Ну вот! Ты говорила: будет чай! – плотоядно заурчал И, вдыхая запах Элениного подлива.

  • Да понимаешь: нам принес мясо, и...

  • Кто этот добрый джинн? - Александра, озабоченно.

- Джинн из горисполкома, - Эленочка, к сведению.
Действительно, отец Элены недавно перешел работать именно ту­да - об этом еще как-то забывали. «Кажется, их там отоваривают по ценам раз в двадцать ниже наших", - вспомнила Александра про систему поощрения номенклатурных работников.

свою бывшую сту-

  • Сегодня он будет?

  • И он, и бабушка. Только мать уехала утешать свою бывшую


.шт ина маму и вызва-

студентку. В Чайковский. Любовь у той несчастная.


  • Перед твоим днем рождения?

  • Ты что - мать мою не знаешь? Она еще меня чуть не увезла.
    Александра знала ее отлично. Дочь старой революционерки, та

сгорала на режиссерской работе, еще преподавала в институте культу­ры, так называемом кульке, там растила режиссеров из своих сту­дентов и ездила к ним в гости еще долгие года после того, как они

заканчивали вуз.

Между тем И распаковал большую коробку, и оттуда вылупился целый чайный сервиз. Его тончайшие чашечки, как половинки яичных скорлупок, матово поблескивали изнутри.

- Ребята! - замерла на секунду Элена, но тут же снова заметалась по квартире, как… - Дописал? Выходи, смотри, что нам подарили, - ласково обратилась она к кабинету - тот промычал что-то в ответ.

  • Дундук он, - пропела Элена. - А не Драматург.

  • Я уже говорил, как начал писать пьесу. И вдруг понял, что
    у меня все герои - мужчины. Бросил. Писание пьесы - это игра на
    одной струне, - ухал и ухал Фэ.

Александру дернуло за язык не согласиться: мол, она поняла, что пьесу слаще, чем прозу, писать, когда закончила свою абсурдистскую комедию.

  • Ты, Сашк, молодец! Берите пример с нее, - мелькала вокруг
    и жонглировала мыльными пузырями бокалов Элена. - Она хвать все из жизни и быстро пишет. Пчелка ты наша! Медоносная!

  • У меня другого выхода нет - стоит три дня не пописать, как
    в бумагах на столе тараканы заводятся, потом с ними сладу нет, -
    отговорилась Александра первой попавшейся абракадаброй.

- Ругаю своего - он же если не вставит в первое действие ци­тату из Булгакова, считает, что жизнь не удалась.

  • Куда он там вставляет его - в производственную-то пьесу?! -
    Александра, озадаченно.
  • Молчи уж! Много ты знаешь о производственных пьесах. - Это вы­шел из кабинета Дэ, и сразу все стали маленькими и худенькими, а пришедшая только что мутантка Руся просто испарилась из поля зре­ния, как, впрочем, и хрупкая жена И.


-Ничего, - успокаивал всех Дэ, - я от водки становлюсь удиви­тельно маленьким, сейчас я выпью, и вы увидите, как всем хорошо бу­дет.

Но пока водки не подали, Дэ занял так много места и внимания, что Александра и Руся сочли возможным исчезнуть - нырнули в кабинет, где взахлеб затараторили:

  • Видела Баранова - Баранова не пьяного.

  • Баранова не пьяного? Значит, не Баранова...

Их хватились лишь через четверть часа и возмущенно выкричали обратно.

  • Только и поговорить, - извиняясь, улыбалась Александра.

  • Тебе как будто и поговорить не с кем - а муж!

- Муж - это муж, ему все про него не расскажешь…
Между тем вокруг стола прибавилось гостей: сидели Эленины

отец и бабушка, которая - на взгляд Александры - выглядела по-преж­нему бодро. Сколько ей: восемьдесят четыре им девяносто четыре? Неважно. Александра села рядом с И, чтобы удобнее было заговорить о деньгах. Он учтиво положил ей на тарелку салату. Сидеть с ним рядом было очень приятно. Он древнерусски красив со своими светлыми кудрями до плеч. Элена не зря читает в институте культуры ис­торию костюма - уже ухватила, где-то ленту и перевязала на древне­русский манер его лоб.

- Господа, все, начинаем! - призвал Дэ.

Но телефонный звонок прервал его. Звонила, конечно, мать Элены, которая из-за снежной бури застряла в Чайковском. Ну и будет знать, как уезжать в день рождения дочери - был общий глас. А пора

все-таки начинать, закрыть дверь и начинать, а то тут есть одна... Ее амплуа - "подруга великих людей". Как появляется новое имя в го­роде, она ему звонит и говорит: "Я хочу быть вашим биографом". А кому не хочется иметь своего биографа?..

Но в последнее время "подруга великих людей" была биографом Дэ и поставила ему условием такое: «Я сшила бархатное платье, так что имей в виду: оно должно оказаться в первом ряду на твоей премьере раньше, чем фасон устареет». Фасон успел устареть, а пьеса не была закончена, и Дэ не знал, на кого больше сердиться: на себя, на сво­его «биографа» или на быстрое течение моды.


- Не закрывайтесь - мой муж придет, - услышала Александра то­ропливые шаги на лестнице.

Но это ворвалась подруга великих людей! Александра снова вспо­мнила, что Гертруда - фирменная красавица. Видимо, другие тоже в от­сутствие ее забывали об этом, потому что сейчас окружили гостью за­бором из удивленных междометий. Наконец все уселись, бабушка подня­лась говорить тост.


  • Значит, было областное совещание…

Пока она держала мхатовскую паузу, Элена ошалело пинала всех под столом, ласково кивая над столом своей бабушке. В прошлом году тост говорила мать Элены, а сейчас все смотрели на бабушкино выступление как на сюрприз.

  • Так, было областное совещание, - поддержал старушку И.

  • И там наша Леночка делала доклад... чуть ли не о народных театрах. В перерыве Таранина подходит ко мне и говорит: «Поздравляю вас, Анна Прохоровна, с рождением нового лектора. Теперь ей нужно в партию!»

Мхатовская пауза поползла по комнате. Многие закашлялись. Александра поддержала Элену за локоть.

- Ну и что? - спросил отец Элены.

  • А то, что было это совещание пять дет назад! - ударно за-

кончила бабушка.

- Но ведь наша Лена - член профсоюза, а это немало - согласитесь, - выручил отец Элены.

- А упомянутая в тосте Таранина - бабушка Гертруды, - объясни­лась Элена. – Вы видите, что она неслучайно дала внучке такое имя: "Герой труда"!

- Да? - встрепенулась было задремавшая в паузе бабушка.
Потянуло богадельней, но Александра отмахнулась от неприятных ассоциаций.

  • Как куратор я отлично отчиталась на профсоюзном бюро, - подмигнула гостям Элена и добавила: - В рабочее время почему бы не от­читаться. Все пробовали заливной язык?

  • В нерабочее время нужно, а в рабочее - это не по-ленински, -
    урезонила ее бабушка.
  • Она нас уморщит сегодня, - виновато прошептала Элена, в извинение опять пиная гостей ногами под столом.


  • Кто еще хочет сказать тост? – Отец, родная душа.

  • У меня есть один, но я после. - Это И, с нежной улыбкой.

  • Давай, чего ты!

  • Ну ладно. Тост у меня такой: чтоб они сдохли!

  • А-а, молодец!

Тут все вспомнили, что Элене пришел разгромный отзыв на ее реферат.

- А я принесла рецензию на свою пьесу, - утешила ее Александра. - Это поразгромнее будет.

-Саш, я тебе говорил... Я наконец-то понял, какие пьесы нужно писать: которые на следующий год должно покупать министерство. К юбилею, например. Сейчас я к съезду пишу, а ты, со своими абсурдистскими комедиями!

  • Поскольку я с утра подучила грозное предупреждение о квартирной неуплате, то к вечеру эта рецензия даже и отвлекла меня.

  • Дать тебе добрый совет? - повернулся к ней И. - Зачем ты

копишь за квартиру? Десятку-то в месяц легче отдать.

Александра поняла: не даст ей денег взаймы. Но тут с нее потребовали тост, и она сразу переключилась:

  • В тридцать три года нужно итожить добрые дела. И вот я
    хочу сказать о том, как много для меня сделала Лена: она без
    конца шьет моим детям какие-то новогодние костюмы, которые тре­буют в садике, достает мне наволочки…

- Ну вот, я сам хотел об этом, я стихами написал, а ты!.. - Дэ, горячо.

- Стихами - так чего ж ты на них сидишь!
- Жду, когда вы помягчеете немного.

-Да у меня уже коленки отстегнулись, - Гертруда, размягченно.

Дэ нахмурился и сурово прочитал свои признания о том, ка­кая потрясающая у него жена, и как он скучал, когда она уезжала поступать в аспирантуру. Несмотря на заезженные рифмы «на свете - в кабинете», «суеты – ты», все умилились и зааплодировали. Элена была понежена, конечно. Александра неожиданно прослезилась, но срочно перевела все в юмор:
  • Я тоже хочу быть второй женой! Ишь как их воспевают.


  • Я тебе сочиню куплет - на день рождения. - Дэ, щедро.

  • Ага! - Элена, ревниво.

  • Чего ты - от меня ведь не убудет.

- Сашка-то… ишь, заявочки... Пользуется отсутствием мужа.
- Саш, а ты чего мне про рецензию не сказала, - упрекнула

Руся. - Дай посмотреть.

К ним подсела Элена: мол, она специально сделала просто холодный стол, чтобы сидеть и общаться, а не бегать за горячим.

  • Ничего себе – холодный стол! Когда такое мясо! – Руся, ахая.

3вонок в дверь прервал ее поток - пришел наконец муж Александры.

- Вот, пожалуйста, и посадить некуда! Говорила я а ля фуршетик сделать. - Элена, сокрушенно.

- Да, она хотела стоячий бал, - откликнулась бабушка. - Но я
не люблю этого.

Пока все перемещались, юная худенькая жена И, похожая на ку­знечика, села под крылышко к Дэ. Тотчас отец Элены сел к зятю с другого боку, и тот вынужден был приобнять тестя тоже. Муж Алек­сандры шепнул Элене:

  • Отец у тебя молодец! - А сам мясо уплетает.

  • Что делать! - воодушевилась Эленочка. - Я вообще готовлюсь
    заново завоевывать своего мужа. Вот прославится - влюбится в кинозвезду… Слушай, а вдруг… твоя Сашка прославится? Давай вместе готовиться! - И она звучно хлопнула его по колену.

Он содрогнулся от неожиданности.

  • Что? - озаботилась Элена по-хозяйски.

  • Думаю, чья это теплая нога, а это чайник, - тихо сказал он.

  • Мы не знакомы. Я на него смотрю-смотрю, а он! - Гертруда, призывно.

- Он просто меланхолик, - Александра, тихо. - Они медленно переключаются.

Элена поспешила на помощь:

- Ему аж взыкнулось! Дайте человеку поесть. Я тебе, Гертруда, чаю налью…

Но поесть человеку не дали. Бабушка, ранее видевшая мужа Александры без бороды, теперь не узнала его – вдруг спутала с первым мужем Элены:


- Ошиблась? Извините, да и конечно… вы совсем другой. 'Гот был хам, он меня оскорблял. Однажды… это невозможно передать -назвал меня на букву «б», знаете?


  • Да что вы!

  • И это он мне – мне, когда я была звезда нравственности.

  • Бабушка, дай ему поесть, у него трое детей на шее. - Тон,

однако, у Элены безнадежный: она слишком знала свою родню. - Сашк ты же знаешь, что моя бабушка впервые поцеловалась в 33 года, когда вышла замуж.

Тогда Александра, спасая мужа, поманила его в кабинет Дэ, в там они уютно пристроились на диване.

  • Неужели я буду такая же? - приуныла Александра.

  • Да брось ты, - мимолетно успокоила ее Элена, прибежав с
    чайником.

  • Aга, мне нагадали ранo угаснуть умом - линия жизни у меня
    длинная, а линия ума короткая. На руке.

  • Не верь ты этим гаданиям по руке и ноге.

  • Точно, точно! такая же будешь, - убежденно заговорил муж
    Александры. - Сбежишь из богадельни к внучке – поздравить с днем рождения. И застрянешь. Она тебе: «Бабушка, у меня сегодня гости
    будут» - «Вот и хорошо, посижу-позаписываю». – «Но это все молодежь». - «И я была молодой, о-о, я была звезда нравственности».

Муж еще старчески затряс головой и издал губами неприличный звук.

- Ты один меня понимаешь! - томно пропела Элена и как тре­снет его но колену - сразу полстакана кипятку на грудь гостю выплеснулось.

Пришлось срочно достать для него рубашку Дэ.

  • Велика в плечах будет. - Александра, ядовито,

  • Ширина плеч мужа зависит от настроения жены, - переодеваясь, бормотал он.

Вечер, между тем, разложился на несколько кружков, перегороженных не столько стенами комнат, сколько громом музыки, ко­торой славился дом Дэ. Каких только записей у них не было! К со­жалению, Александра ничего не понимала в современной ансамблевой катавасии и продолжала бродить от кружка к кружку, думая о деньгах, которые нужно-таки занять. Рядом шла именинница, как токарь-многостаночник обслуживая всех сразу, переходя от одних к дру­гим, третьим, предлагая чай и торт.


В детской они нашли дремавшую бабушку, которая мгновенно очнулась и стала расспрашивать о Фэ - теперь он ей чем-то не

понравился.

- Лет через десять Фэ станет писателем номер один в нашей
литературе! - сказала Александра.


  • Что-о? - крикнула бабушка, наставив ухо, внутри которого
    пугающе зияла темнота, уходящая куда-то глубоко-глубоко.

«И я буду такая же? Может, она даст мне взаймы?»

- Писателем номер один! - opала она в ухо бабушки.

- Вы знаете ли: чтобы быть писателем номер один, нужно... -

И она выразительно похлопала себя по грудной кости. – Здесь!..

  • Нужно душу иметь номер один, да?

  • Да-да-да.

«До богадельни ей далеко», - подумала Александра с надеж­дой на свою бодрость в старости.

В это время будущий писатель номер один сидел на кухне с Дэ

и рокотал: мол, давно тебе пора завести любовницу из театра. Элена покрепче ухватила чайник с кипятком.

- Действительно, - вошла и сказала она, - что получается: первый раз влюбился - женился, и второй раз влюбился – женился. Нельзя же так.

Мужики пьяно-виновато набрякли. Первым нашелся Дэ:

  • Он мне повесть свою пересказывает, новую.

  • Элена! Мельпомена, - завелся Фэ. - Как у тебя все гениально
    приготовлено! Я люблю все острое, горькое, соленое, все бешеное...


... Элена к Русе:

- Что, твой новую повесть написал?

  • Ага, - Руся, не без гордости.

  • Руся, ты очки носишь? – Гертруда, удивленно.

  • Когда хочу людей посмотреть - надеваю, а когда хочу себя
    показать - снимаю.

  • А мой дундук пишет один акт за год, - Элена, смиренно.

  • Все ту же производственную?.. – Гертруда, презрительно.
  • И это говорит Гер-труда - герой труда.


  • А что! Отдать свои кровные, надеть распоследнее бархатное
    платье и увидеть на сцене что - литейный цех, фе!

С тех пор, как Гертруда перешла в биографы к И, она считала своим долгом остальных критиковать.


- … С кем так долго разговаривал И?

- По телефону? С матерью. У них такая семья: отец берет отгул, чтобы написать тост к юбилею жены. Это не то, что мы, живущие в разбег, как разбегающаяся вселенная. - Элена - отцу. - Одна меня тянет в Чайковский, другая - в партию.

  • Намек понял, бабушку увожу.

  • Да я ни к тому, папа. Просто обидно: мать ведь ни разу
    внука не поцеловала. Когда своих любят меньше, чем чужих - это
    ненормально, понимаешь, чужих легче очаровать.

  • Ладно, мы пошли.

  • До связи, папа!

  • До связи.

«Сейчас лучше не просить у них пятьдесят рублей».

- Подождите, подождите! - Фэ протянул отцу Элены приготовленную книжку, в которой - в числе прочих - была напечатана его фантастическая повесть.

- Фэнчик, а мне? - попросила Гертруда, улыбаясь уверенной улыбкой красавицы (она у нее всегда находилась под рукой, эта улыбка).

«Тебе, богиня!» - надписал Фэ, откуда-то из воздуха извлекая еще одну книжку.

  • А я какие-нибудь словечки могу подарить в ответ, - предложила Гертруда. – «Фужоры» - слышал такой вариант?

  • Смотрите на нее: наш чай пьет, а материал предлагает ему! – И Эленочка демонстративно затянулась сигаретой, как…


…муж Александры уносил со стола посуду.

- И фужоры давай. – Элена уже использовала новый вариант, как всегда, поразительно уместно, ибо фужеры в пятнах от помады так и хотелось назвать как-нибудь неправильно.

На кухне Элена забрала у него поднос, села и спросила, о чем новая повесть Фэ? А сама пых-пых дымом прямо ему в лицо.

Он напряженно ждал, когда она хлопнет его по колену. Дело в том, что когда Элену в разговоре охватывает ожесточение, она то тянет собеседника за руку и выворачивает ее, то хватает за колено, то отбрасывает от себя это колено – кажется, вот-вот возьмет за грудки и будет трясти, вырывая пуговицы с мясом.


  • Пойду – послушаю, как поют, - обрадованно сказал он.

  • Нет, он меня уморщит сегодня! О чем, спрашиваю, повесть Фэ?

  • О гражданской. С элементами фантастики: там как бы сама природа помогает революции – действуют лошадь, бабочка, туман...

  • Бабочки у него в буденовках? – И она все-таки хлопнула его по колену.




  • Опять они меня едят! – Александра мужу. – Им хорошо: берут героев из прошлого или из будущего, вот и остранение. А мне герои с неба не падают!

  • Но ты все время пишешь натуру! – возмущенно повторял Фэ.

  • Но правда – бог искусства! Все клялись на правде.

Элена решила спасти мирную обстановку:

- А ты всегда делай морду валенком и не сознавайся, что из жизни.

  • Проще не писать о знакомых, - посоветовал И.

  • Да вы берите меня и описывайте тоже! - предложила Александра.

Руся сняла очки:

  • А не получится, как в анекдоте? Съели в каком-то племени
    английского посла, англичане ноту протеста, а те им в ответ: вы нашего посла съешьте, и все, в расчете будем.


…коктейли, и в каждом сверху цветок из мороженого, но Александра отказалась.

- Сашк, ты из-за пьесы горюешь? Я ж тебе сказал, как я приспособился писать - те пьесы, которые на будущий год покупает министерство. Заказные.

- Министерству, конечно, виднее, какие тебе пьесы писать, -
буркнул муж Александры.

- Может, вам денег нужно? Я могу дать, - И, благодушно.
- Дай! - Александра, страстно.

  • Завтра приходи - я с книжки сниму, рублей сто. Одни условие: жене ни слива.

  • Да конечно... Мы - могила! - поклялся муж Александры, и
    ему показалось, что на улицу он вышел прямо с третьего этажа.
    "Проницаемость усилилась. Проницаемость усилилась".

Оставшиеся в квартире Элена и Дэ услышали его звучный голос:


- Подъезжая под Ижоры,

Осушил я все фужоры... все фужоры.

Александра понимала, что муж хочет развеселить ее, но ря­дом шли друзья и спорили о том, какой журнал сейчас самый передовой, все больше ощетиниваясь в обстановке непонятной весенней метели. Холод был не менее двадцати пяти градусов. На улице - никакого транспорта.


«... КВАСЪ РУССКИЙ, БАВАРСКИЙ, МЕДОВЫЙ, БЕЛЫЙ САХАРНЫЙ, ХЛЕБНЫЙ КРАСНЫЙ, ОТЛИЧНЫЙ С МЯТОЙ…»

Заквасил меня хозяин, а батарея едва теплится - где тут укиснуть! Животинка эта поганая, пиявица, и та замерзла: выползла из воды, присосалась к стенке и свернулась калачиком. Блажен и преблажен, кто вдали от таких гадов живет!

Хозяева все еще, небось, тешатся умом в беседе, желают имениннице многолетствовать, а того не знают, что домочадцы их при крае жизни. Батарея, как покойник! Не человеколюбно это: отключать тепло по календарю. Погода задурела - не весна, а чистый генварь. Как они из гостей доберутся, не знаю...

А вот и подоспели - наконец-то! Разуваются в коридоре, хозяй­ка сетует на то, что не может далеко ходить пешком. Хозяин долго­терпеливо повторяет ей: нужно тренировать стопу.


  • Даю тебе год сроку.

  • А потом что - развод? И напишешь в графе "причина развода" - плоскостопие! - Вкрадчивый голос - чей же?

Неужели гости? Поглядим, увидим. Конечно, будь здесь потеп­лее, а я - покрепче, стена для зрения моего не преграда бы, но при холодной батарее слаб я, слабоват...

Хозяин прямо ко мне шагает - знает, что кроме него, никто не подойдет. Как и подобает, он в таз горячей воды набирает и меня в сие пребывалище тепла помещает. Избавившись этим от многих скорбей, вновь обрел я спокойствие ума бесплотного и немощи ни малой не почувствовал, взыграл со рвением. Сразу угадал печаль гостей: в метель угодили. Циклон, циклон! По его милости будут они здесь ночь коротать. Всего гостей: пятеро, мужей же - двое. Их знаю, и кровь свою поэтическую в обоих чую. Фантасмагор и взгляд имеет, даром пророческим исполненный. Истинный фантасмагор. Другой муж, благовоспитанный, зовется Гисторик. Жена у него младая, и уж он ее пестует. А хозяйка пестует Русю (надо узнать: Ма-Руся она либо Ве-Руся). Огорчает меня сие. Вместо того, чтобы лелеять ме­ня!.. Но пока я отвлекся на третью гостью - эта прелестница мне неведома. Уподобился я трижды видеть красавиц: во-первых, дочь одного глотателя молний... или не его? Давно это было. Лучше помню Стратиговну из века тринадцатого, надолго я тогда прижился на Руси. Третью запомнил отлично: мадам Влади, француженка – из телевизора. И вот явила мне судьба четвертую. Даже зовут Гертрудою – по царски.


От тепла молодечество заиграло во мне, мысли закрутились сладкие: а что, если Гертруда – судьба моя? Можно ли соединиться с нею во плоти? А что – прецеденты были. Но тут другой вопрос. Во плоти-то во плоти, но в какой? Проблема. В виде ли носорога, лебедя или, допустим, кузнечика?

- Ды-ды-ды, - дрожит Гертруда.

И тут я пожалел, что в доме этом житье бесхмельное. В холодильнике, я знаю, есть извинь, но для лечения. Однако хозяин угадал любовь мою сущую к Гертруде словно.

- Спирт есть, - говорит, - пол-литра.

Гости встряхнулись. Не разводя церемоний, разлили сие зелье и откушали. Только Гисторик отнял питье у жены своей: мол, для нее слишком. Хозяйка зачем-то позавидовала:

- И я хочу быть третьей женой!

Хозяин решительно обещает:

- Будешь!

Тут она поняла, что такие шутки не сулят ей добра, оглянулась на Русю, заморгала. Злогрешна! Того не понимает, что первая жена – от Бога, вторая – от человеков, а третья – от духов зла.

Гертруда, обретение мое, задремала, и хозяин перенес ее на диван. Гисторик свою младую жену тотчас определил рядом. Выключили свет и свечи запалили на германской игрушке, где теплым дуновением от огня крутит лепестки жести, и они звенят: дзинь-дзинь.

Разноголосица началась.


  • В Москву собирается Дэ – на курсы драматургов.

  • Что это даст? Булгаков не кончал курсов драматургов,

  • И Лев Толстой тоже.

  • Какая дискредитация курсов!
    Дзинь-дзинь.

Смехотворение! А тут стук в дверь - вредный сыч этот, сосед, пришел и закурить спрашивает. Ну, старик-стариченин, ни сон, ни

угомон тебе! Дали они ему закурить, дали и выпить. Опрокинул он свою рюмку:

-Спирт! В самый раз по погоде - ненастье-то какое.

И сразу метель, услышав это, взвыла по-новогод­нему, прибавила холоду с избытком. Циклон есть циклон. Сосед уплелся к себе, а здесь продолжается ночное бдение. Решили они гадать по «Дню поэзии». Сердце мое от радости захлопало - поэзия, поэзия! В этом доме вслух читают лишь стихи для дошкольников, да редко-редко хозяин что-нибудь переиначит, как сейчас:


- Подъезжая под Ижоры,

Осушивши все фужоры,

Позабыл я ваши взор-ы-ы...

А нынче так, разделение труда: ежели "фужоры", то уж не

до взоров. Между тем «День поэзии" взяли». Послушаю, послушаю!

Хозяйка на самое сокровенное - как будет писаться? - зага­дать не посмела, а спросила второстепенное: как ее будут печатать. Развернули книгу на указанной странице, и вот что ей вынулось: «И НЕ ОЧЕНЬ ОНИ ТОРОПЛИВЫ».

Запечалилась было, но гости вдруг раздумали гадать, тем бо­лее, что Фантасмагор проголодался.

- Тут Элена что-то для детей послала, - хозяйка коробку из-под торта развязывает.

- У Элены ничего не пропадает. – Фантасмагор – Русе. - У них прекрасно налажено хозяйство.

- Конечно, даже пьесы плохие у них не пропадают. – Руся, демонстративно.

- Я в Свердловск когда-то должна ехать, - хозяйка, переводя

разговор.

- Прежде посмотри «Баламута», - посоветовала Руся.

- Чтобы обаламутиться?

- Чтобы знать, какой сейчас допустимый уровень юмора в сту­денческой теме.

- Боги! Боги! - бурчит хозяин и добавляет: - Так бы и выпил сейчас свежего квасу!

И я теку на помощь. Угоден я хозяину своему, и мой многоцелебный напиток ему приятен. Между тем возвратимся к преждереченному. Светает. Свечи догорели. Метель унялась.

- Квас будете пить? – хозяин любезно предлагает. – Божественный.

Ублажает, ублажает гостей.

- Хочешь показать, что перебиваетесь с хлеба на квас? А сами вот проигрыватель купили, - говорит Фантасмагор. – Ах, в прокате. А пластинки-то свои. Вот еще одна статья расхода. И немалая.

- Одна «Алиса» в исполнении Высоцкого. Слуха у детей нет, как корова слизала. Но его слушают и немного лучше стали петь.

  • Я после смерти его оценил, - Фантасмагор рекет, - до этого

    думал, что Высоцкий - узаконенный левый.


- Мне лично только хуже. Представь: одним ухом я ловлю голос свыше, а в другое «Алиса» ломится, - оправдывается хозяйка.

-Голос свыше! Вы ее послушайте!


- А мой муж отрицает, что творческая личность - загадка, - вещает Руся.

- Сам процесс творческий - да, а я лично - не загадка! - хозяйка открещивается.

-Загадка, загадка!

-Не позволяй себя озагаживать! - Хозяин, твердо.

  • Конечно, купить бы пластинок еще, но денег не хватает.

Туг Гисторик начал медленно ступать вдоль половицы, вышагивая

премудрость:

  • Для интеллигента - быть богатым или бедным: вопрос выбора.

  • Вопрос совести, - спорит хозяйка. - Кто не хитрит, тот...

  • Выбора!

  • Ну как бы я выбрала себя богатой?

  • Дай объявление в "Пермский вестник": "Делаю переводы с английского. Оплата сдельная".

- И когда я эти переводы буду делать? Служба, дети да еще пишу.
- Ну, а писать-то тебя никто не заставляет.

Даже я такого ей не внушаю, хотя до чего уж дожили - запаса сухого кваса в доме нет! Я лишь о пропадании дара поэтического скорблю. А что касается множества хозяйкиных дел, связывающих человека с миром, так... истинная жизнь должна подсказать истинные слова.

- Правильно! Не пиши ты, - вторит Гисторику Руся.

Но хозяйке тяжко слушать такие смертоносные глаголы. Упря­мо твердит, что не писать она не может.

- Тогда рожать не стоило. Раз нарожала столько, значит, ты
уже выбрала детей, а не богатство.

- Мама, не роди меня обратно! - услышала она мысленный вопль
своих троих, и тут же Мишуха в самом деле позвал маму. Она побежала в детскую.

  • Мама, а где пиявка?
  • Жива твоя драгоценность. Спи, - и она к гостям вернулась. -

    Значит, или бедность - или бездетность. Ты считаешь такой выбор
    нормальным?


Гисторик даже голос повысил:

- Ну, знаешь! Что мы-то тут можем сделать? А не рожать - это
мы можем. Или рожать меньше.

  • Мне еще хочется, а ты: меньше!

  • И я тебе не сочувствую, это все равно, что ты имеешь пианино,
    а хочешь еще и рояль.

- ... но как рожать, когда я с тремя-то умаялась. С таким го­рем сады детские доставали, лекарств нет...

- Конечно, ты на пианино устаешь играть, где тут еще на рояле.
Этой притчей с роялем раззадорил он хозяйку, но она вовремя

вспомнила про обещанную ссуду и укорила себя за неблагодарность. Что бы там ни было, а друзья - это надежный тыл.

  • Ну, ладно, - отреклась она от спора, - не будем мы Высоцкого покупать, хотя это по сути дела Вийон XX века, ибо лет через 500 тоже будут говорить; наверное, кого-то убил, потому что его не печатали, не признавали...

А если вам угодно знать, что думаю я, то есть Квасир, то могу засвидетельствовать, что прогресс совести все-таки существует. Сейчас считается естественным показать незнакомому человеку дорогу, о которой он спрашивает («Как пройти до аптеки?»), а некогда было бы странно это. Как! Чужому что-то объяснить! В то время как нужно убить его, завести в глушь, в пропасть сбросить. Довольно вам этого?

Гисторик все продолжает советовать хозяйке, как жить:

  • Не только покупать, тебе почистить нужно свою библиотеку! Ты сдай эти латинские словари - деньги будут.

  • Погодите, я уже все пальцы загнула - на руках. И один на
    ноге! - хозяйка схватилась за ручку и стала записывать все, о чем
    думала во время ночного бдения.

- Так ты и сама можешь загнуться! - бухнул Фантасмагор.
- Перестань! - вступила мироносица Руся.

А Гертруда отдыхает в объятиях Морфея нежного, и ей хорошо. Я вижу, как милая кровь ее обращается силою сердца в этом прекрас­ном теле - первый раз за все века такую любовь ощущаю! Но сколько веков можно быть девственником? Так и комплексы эти самые недол­го впитать, если будет неудовлетворение. В моем божественном под­сознании. Но как с нею познакомиться?


  • Ну что: пойдем или чаю попьем еще? - Руся, зевая.

  • Знаете, у нас заварки нет.

- Вот уж из-за этого не задайся - ее во всем городе нет.

А я все же мысленным взором окинул страну, воплощаясь всюду, где есть квас, гуща, дрожжи или родственные мне акциденции: пиво либо бражка. Ну и что? Нет в сих просторах чайной заварки. За преде­лами - есть, а внутри - нету. Выпили гости квасу моего и душой прониклись мыслями моими. Русю они перепоясали болью.

  • И покрыла их нищета, - взяла она цитату из запасов своих в
    памяти.

  • Не будем же мы сейчас говорить о благоденствии народа! - от­резал Гисторик и жену свою пробудил, а затем – мою Гертруду.

Уже включился эфир - невидимая стихия: «Прослушайте сводку по­годы, переданную нам синоптиками...». Тут Гертруда, наконец выйдя из своего ложа, испила моего тела, улыбнулась божественно, и тот­час утро разгулялось: небо стало ясное, солнышко высоко стоит и там, где крепко припечет, снег сгоняет. Но Это я уже будущий день увидел заранее.

Гости уходят, и Гертруда, тонким обонянием своим слыша в коридоре тяжелый дух, спрашивает: чем здесь пахнет?

- От соседа, дяди Коли - он же пол моет раз в эпоху, - рекет хозяин.

- Атомное терпение надо иметь - с ним жить, - вставила со­седка Любовь, выходя в коридор и потягиваясь сладко. - Чего хоро­шего наши дети видят!

  • А может, наоборот - хорошо? - начал Гисторик. - В Древней
    Греции как отвращали от пьянства? Спаивали раба до безобразного
    состояния и показывали ребенку.

  • Да, нам лучше, раба не нужно - есть на кого полюбоваться, -
    хозяйка домыслила.

Гертруда надевает перчатки на свои тонкие руки мадонны, и гости спускаются вниз по лестнице. Хозяин заводит будильник, чтобы хоть час поспать. Хозяйка, отходя ко сну, вздыхает: мол, стала уяз­вимее с тех пор, как начала писать. Конечно, уязвимее - еще одно солнечное сплетение появилось!..


Пока они ничего вокруг не видят и не слышат, я к зеркалу проник и стал примерять различные обличья, в которых Гертруде пред очи не стыдно предстать будет. Пресладко для меня и прецелебно. Но хозяйка тут как тут:

- Смотри: таракан огромный! В банку с квасом ныряет. Он же с теленка ростом, смотри-смотри!

Много она понимает! Совсем я не таракана примерял, а ...

- Где, чего? Ты нормальная? - проснулся хозяин мой. - Нет, нужно тебя проверить по тестам.


  • Не нужно.

  • Почему?

  • Потому что я сама сейчас работаю в логове тестов.


III. Служба

А работала Александра в социологической лаборатории. Перевод­чицей с английского. Раньше она преподавала латинский язык в мед­институте, но с тех пор, как стала писать, ей понадобилось утро. Утро и только утро. После рабочего утра за машинкой она была готова делать все: чистить унитазы, стирать белье, стоять в очередях и писать жалобы, потому что отлично понимала необходимость платить. За удовольствие сочинять. А уж переводить какую-нибудь «Хрестоматию бюрократии» тем более была согласна.

Три дня, правда, были все же присутственными: она вычитывала за машинисткой свои переводы и пила чай с коллегами, ездила на ком­плектование зарубежной социологической литературы и приобрела в кол­лективе полным комплект друзей и недругов. Однажды Эленочка зашла к ней на час и сосчитала, что шесть раз забегали сюда - на второй этаж - запыхавшиеся социологички и напрямую заказывали: расскажи что-нибудь!

Наконец сама мать-начальница Ия Васильевна, прозванная «И-я-сильна!», поднялась, колыхая животом и обручем "хула-хуп". На этот раз Александра ошалело начала пинать под столом Элену, чтобы та помалкивала.

-Здравствуйте, Александра Юрьевна! Ну, много интересненького

написали?

  • Да нет. А вы худеть решили?
  • Решила. Обруч этот купила, а что делать? Хоть бы пожить интересно, познакомиться с художниками, хоть бы помакаться в эту их

    жизнь, в эти разговоры, - завздыхала она, выделяя «помакаться» как
    более смачное по сравнению с «обмакнуться». - Вчера по телевизору
    ничо фильм, да?


Употребление начальством таких пермизмов, как «ничо», озна­чало хорошую настроенность в данный момент к Александре, поэтому ей нельзя было сказать: «У нас ведь нет этого поглотителя времени, динозавра, теле-завра». Александра просто кивнула, и все.

Когда И-я-сильна ушла, Эленочка что-то начала про доброе на­чальство, но Александра более не стала сдерживаться.

- Доброе? И главное: такое остроумное. Излюбленная шутка - не
выписывать мне аванс, если я на бюллетене с детьми.

- Все правильно! А вдруг ты еще завела трех любовников, и их
будешь на этот аванс содержать. Брось, скажи лучше: сотрудницы-то чего бегают сюда?

  • Я у них за шута.

  • А я подумала: за интеллектуального лидера.

  • Это одно и то же. Они же на полном серьезе смотрят телевизор.

  • У нас, в институте культуры и отдыха… - И Элена застыла
    в столбняке – в каждом глазе ее отразилось по черной фигуре Москвинюка.

Александра почувствовала легкий озноб и поняла, что тот опять выпустил какие-то свои лучи - а как же! Такую рафинированную, женщину, как Элена, увидеть. Как всякий донжуан, он смотрит, как «века могучая веха».

Между тем Москвинюк швырнул на стол фотокопию книги на английском языке.

- Здрст, - сквозь зубы выдавил он, протыкая Александру согласными и лучами, которые где-то за ее спиной ощупывали и согревали Элену.

  • Вот ваша карточка, записано два тома.

  • Не знаю, какова у вас система записи, но я брал один. Вот
    и подпись одна, - он проткнул длинным, как у Александра Сергеича,
    ногтем свою подпись в карточке, потом повернулся резким, как у

    Михаила Афанасьевича, манером, стукнув высо­кими, как у Николая Васильевича, каблуками. И стал вдруг виден торчащий у него из подмышки том ЖЗЛ.


Элена театрально вздохнула, разыгрывая восхищение ушедшим мужчиной. Александра ворчала: мол, отлично он знает, какова сис­тема записи, этим и пользуется. Они же дорогие - эти фотокопии.

  • А ты две росписи требуй! - предложила оде на.

  • И потребую, пусть хоть десять раз расписывается, если столь­ко наберет: Москвинюк, Москвинюк, Москвинюк...

  • Так это тот самый? Занимается массовой культурой.

  • Массовой любовью, - начала Александра. - Массу женщин перелюбил, то есть все виды: от склонности до страсти, в том числе
    предпочтение, хотение, избрание, а уж потом сильное желание...

  • Не заводись! Сердце у меня сразу - фиють! - и куда-то туда,
    вниз упало, как только он вошел. На моего мужа первого похож.

- И читает ЖЗЛ о героях гражданской войны, зачем ему ТАКОЕ!
- Жалко, что страстные мужчины вымирают, - продолжала Элена

этот разговор глухих.

Александра включилась:

- Вымирают? Что-нибудь поновее скажи, - она пошла к полке с фотокопиями и вытянула одну: - Вот. Называется "Вымирание муж­ского пола среди людей, животных и растений". В начале века еще об этом писали.

Элена театрально восхитилась собранием фотокопий - она раски­нула руки и, как марионетка, сделала несколько рубленых движений,

выражающих экстаз, интеллектуальный, конечно.

  • Ты враждуешь с ним, что ли, Сашк?

  • Ничего подобного. Для него это норма доведения.

  • А что за копию он сдал тебе?

  • "Футуро-шок".

  • Это по которому вся Пермь пухнет? Дай почитать!

  • Когда переведу, и то - если он второй том вернет, что вряд ли.

    - Саш, знаешь, мой первый муж столько про Москвинюка рассказывал! Все его жену в пример ставил. Москвинюк после трех дней пропадания ей звонит "Я в баре на углу Карла Маркса и Коммунистической, но ты не жди, я тут буду еще выступать, мне компания одна не нравится". Идеальная, мол, жена, принимает мужа таким, каков он есть.

  • Вот я и говорю тебе: не вернет он второй том.


следующая страница >>