litceysel.ru
добавить свой файл
1
Приложение 4. СБОРНИК ТЕКСТОВЫХ ЗАДАЧ


Задача №1

« Я на пальцах считал, а пальцев не хватило. «Разуйся»,- подсказала учительница, и класс засмеялся. Я готов был вскочить и закричать, но вместо этого опускал голову и молчал. Мне было стыдно за нее.

Я навсегда отшатнулся от смеха. От смеха всех над толстяком, над скелетом, над дылдой, над коротышкой, над рыжим, неуклюжим, тугодумом и пр.

Чаще всего почему-то смеются зло, хотя человечество давным-давно научилось смеяться беззлобно».

(Л.Нечаев. Ожидание друга, или Признания подростка).


Задача №2.

«Анна Федоровна твердо и широко шагала по коридору. Звонка еще не было. Он настиг ее в пути. Мимо пробежал ушастый мальчишка из 8-а, Женька Уваров. На спину ему кто-то прикрепил страницу из журнала с фотографией Лохнесского чудовища.


    -Стой! - сказала она.

    -Здрасте! - ошалело ответил он.

    -Куда летишь?

    -А что, нельзя?

    -Прочитать никто не успеет.

    -Чего прочитать?

Анна Федоровна повернула его к себе спиной, содрала со спины бумажку.

    -Держи, Лохнесское чудовище».

( Э. Пашнев. Белая ворона)

Задача №3.



«-Здравствуйте, рыбыньки! Дежурный? Кто дежурит?

Поднялся Мишка Зуев.

    - Я дежурный.

    - Сразу надо отвечать, чтобы я не спрашивала десять раз.

    - Во! Я же сказал: « Я дежурный»

    - Раздай тетради, дежурный, а что останется, возьми себе.

Это была шутка, но Мишка Зуев не засмеялся, и никто в классе не засмеялся. Ее шутки не вызывали смеха, может быть, потому, что говорила она их небрежно, между прочим. Она считала свою неэффектность достоинством. Ни ума, ни остроумия своего она никому не навязывала, как другие».

(Э.Пашнев. Белая ворона)

Задача № 4

«- Тихо! - сказала Анна Федоровна, глядя в окно. Она еще некоторое время не оборачивалась, потом вздохнула.: - Плохо написали, рыбыньки. Киселева - более или менее, Жуков. Не вертись, Куманин! Что ты, Жукова никогда не видел? Где твоя тетрадка? Почему ты не сдал сочинение? Кошка съела?


- Какая кошка?


    - Спроси у Давыдовой. У нее прошлый раз кошка съела сочинение.

    - Я пошутила, - сказала Алена. - Скучно же так учиться, если пошутить нельзя, мяукнуть разочек... Мяу!

В классе заулыбались.

    - Ну, помяукай, Давыдова, помяукай, - сказала насмешливо учительница. -Мы подождем.

    - Мяу, - обиженно сказала Алена.

Класс пришел в восторг».

( Э.Пашнев. Белая ворона)

Задача №5.


«-Веселья у нас хватает. Тихо, Куманин, разошелся. Сам не написал, так послушай. Как другие пишут. «Образ Пьера Безухова по цвету - квадратный, темно-синий с красным. Образ Бориса Друбецкого - узкий, серый». В классе дико захохотали.

    - Как это тебе удалось увидеть, что Пьер Безухов квадратный по цвету?

    - Это не я увидела, это Толстой увидел.

    - Квадратный по форме, а не по цвету. А между «узкий» и «серый»- запятая. Это уже моя ошибка. Сама исправишь, или мне исправить?

    - Ты зачем сюда ходишь, рыбынька? Напиши в дневнике: «Я плохо учусь» - и дай почитать родителям.

    - Не буду я писать. Что я, дурак - сам на себя писать? Что я - рыжий?

    - Напишешь. Ты у нас не рыжий, ты у нас курносый.

    - А вы напишите, что вы у нас плохо преподаете...

    - Встань! - крикнула она. - Вон из класса! Значит, не нравятся тебе мои уроки, рыбынька?

    - Я правду сказал. И мы не «рыбыньки».

    - Кого еще не устраивают мои уроки? Дверь открыта. Идите!

Дети ушли. Она слышала топот по коридору, он отдавался у нее в висках. «Как же это можно? Это вызов, прямое оскорбление. Не мне! Это оскорбление не мне! - Она ухватилась за спасительную мысль. - Это же они не от меня убегают. Это они от Великой Русской Литературы убегают. Катитесь, рыбыньки! Пушкин и Лев Толстой за вами не побегут».

(Э. Пашнев. Белая ворона)

Задача № 6.

«Анна Федоровна пыталась объяснить свои неудачи в школе неудачами в личной жизни. Она уже не винила в происшедшем только ребят. Им неинтересно. Раньше было интересно, а теперь неинтересно. Потому что раньше она была счастлива. Какой она тогда приходила в школу... Выучивала наизусть огромные куски из «Войны и мира». «Наташа Ростова на балу», «Наташа Ростова в Отрадном». « Послушайте, - говорила она, - как гениально это написал Лев Толстой. Наташа пела, а Николай (в тексте - Петя) испортил песню. Он вбежал и крикнул: «Ряженые пришли!» Наташа упала на диван и крикнула: «Дурак, дурак!»

На первой парте сидел толстый ленивый мальчишка. Он вдруг зевнул , и Анна Федоровна крикнула ему прямо в открытый рот: «Дурак, дурак!» Класс ее понял, и мальчишка не обиделся. Ее тогда можно было простить за Наташу Ростову».

(Э. Пашнев. Белая ворона)


Задача №7

«Анна Федоровна с неудовольствием поглядывала на молодую учительницу химии, которая жаловалась на своего любимого ученика.


    - Я ему так доверяла, так доверяла, а он реактивы украл. Он мне, знаете, вот так в глаза заглядывал.

    - Да, заглядывал, - сказала Анна Федоровна, тяжело поднимаясь и складывая тетради в стопку.

    - Он предан был мне, моему предмету, - обрадовалась учительница химии, что ее слушают.

    - Как тот ласковый щенок, да? - спросила Анна Федоровна. - В глаза преданно смотрит, хвостом виляет, руки лижет, а потом смотришь - туфли обмочил.

Анну Федоровну учительница химии раздражала тем, что наряжалась в

школу, как в театр, а еще больше тем, что приучала учеников к доверительным отношениям: «Я так ему доверяла, доверяла...» Учить надо, а не доверять, школить. Тогда не будет никаких неприятностей».

(Э. Пашнев. Белая ворона)


Задача №8.

«Студентка-практикантка Наташа была невысокой девушкой, носила короткие сапоги, короткую юбку, вишневые колготки. Мальчишек Наташа усмиряла открытым насмешливым взглядом. Посмотрит внимательно, да еще иронически, сложит пухлые губы и так улыбнется, что даже Куманин тушевался, опускал глаза, и если улыбнется, то видно было: хихикает не из озорства, а по глупости.


Как учила Наташа - по учебнику, не по учебнику, - никого не интересовало. Уроки проходили в игре, которую вели мальчишки со студенткой-практиканткой. Они не хамили Наташе и ничего не подстраивали. Они смущались, не хотели идти отвечать урок. Некоторых Наташе приходилось вытаскивать к доске за руку. И тогда такой счастливец радостно краснел и старался как можно лучше ответить урок, если знал. А если не знал, смущался и молчал».

(Э. Пашнев. Белая ворона)


Задача №9.

«В «Литературной газете» Анна Федоровна прочитала о сельском учителе литературы, который играет на уроке «Старуху Изергиль» на скрипке. Этим учителем восхищался известный писатель Феликс Кривин. Он так прямо и писал с восхищением: «По-настоящему понятно не то, что доходит до ума, а то, что доходит до сердца. А музыка знает самые короткие пути к сердцу».

Одна учительница сшила к уроку русский сарафан и предстала перед своими учениками мастерицей народного промысла.

Анна Федоровна не была готова к тому, чтобы сшить себе сарафан, играть на скрипке, ходить колесом перед учениками - одним словом, развлекать, удивлять. Она считала, что учеба - это труд и нельзя его превращать в сплошное удовольствие. Труд - это когда трудно. А молодые люди очень легко усваивают предмет, если им не трудно. Если им интересно, как в театре, где каждый суффикс старается нарядиться так, чтобы его не узнали. И очень скоро начинают потреблять интересное, требовать еще более интересного, в результате теряют способность преодолевать трудности, которые все равно остаются в любом предмете. Можно превратить каждый урок в спектакль, но тогда ученики будут не ученики, а зрители, иждивенцы. Общество требует от школы, чтобы она выпускала не тех, кто запомнил и выучил, а кто умеет думать, принимать решения. Надо искать что-то, что должно противостоять развлекательности, литературным клубам с самоваром и чаептием, посвященным женскому дню 8 Марта, на которых учителя превращаются в официанток. Противостоять? Быть!»


(Э. Пашнев. Белая ворона)

Задача №10.

«Анна Федоровна смирилась со своей участью. Она ходила в школу, потому что должна была где-то работать. Странные происходили вещи. Дома она готовилась, читала редкие книги, выписывала интересные факты. Но приходила в школу, открывала дверь в класс, видела скучающие, даже тоскливые физиономии, и все шло, как обычно. Она что-то говорила, они слушали вполуха, занимаясь чем-нибудь посторонним, со второй половины урока начинали томиться, ждать звонка. И если в этой атмосфере она и успевала сказать что-то интересное, ее просто не слышали».

(Э. Пашнев. Белая ворона)

Задача №11.

«Стихотворение было длинным. В какое-то мгновение Анна Федоровна поймала себя на том, что почти не улавливает смысла, убаюканная бодреньким ритмом:

Дадим им право обжаловать эту крайнюю меру.

Построить на наших заводах сто персональных ракет.

И сами отправимся в космос на Марс, на Луну, на Венеру,

Сами станем поэтами, сами сыграем Джульетт.

И бригадирами тоже станем, конечно, сами.

И сами прикончим последний, ползущий к нам с Запада «изм».

Разведчики нашего завтра, вперед с голубыми глазами!

За нашей спиной история, а впереди - коммунизм!

Анна Федоровна неприятно была удивлена, что ее ученики слушают с раскрытыми ртами. «Да что же они, совсем не умеют отличать настоящего от подделки? Они же Пушкина в школе проходят, Лермонтова, Маяковского. Да как же это получилось, что они совсем не защищены от подобной поэзии. Мы, значит, по литературе ничего им не даем, только отнимаем время».


    -Так, - сказала Анна Федоровна, нервно поднимаясь. - Давайте разберем. Чего в книжке нет?

Все молчали, не могли понять, чего она добивается.

Потом она не могла вспомнить, как это получилось, только она вдруг сказала, даже не сказала, а крикнула:


    - Самовара нет. Барабан есть: «Давайте! Давайте! Поможем нашим кочегарам!» А самовара нет.

    - Какого самовара?

«Самовар» выскочил нечаянно. Она позволила в минуту досады стать тем человеком, каким всегда была наедине с собой. Анна Федоровна вспомнила самовар бабы Горпины ( «Железный поток» А. Серафимовича). Эта простая женщина бросила самую дорогую вещь, какая у нее была, - самовар. И когда она ратовала за Советскую власть, ей верили. Она не просто так говорила, она самовар ради этой власти бросила. Вот этого-то «самовара» и не было в стихах, а были слова, слова, не обеспеченные душевным волнением.

В эту минуту она была той прежней, какой нравилась себе. Она говорила, не выбирая слов, подчиняясь порыву. Вряд ли они могли понять половину тех слов и понятий, без которых она сейчас не могла обойтись, чтобы объяснить, как гладкое и пустое подделывается под настоящую поэзию. И вдруг почувствовала : слушают, понимают. Анна Федоровна засмеялась, и после небольшой паузы засмеялся класс. Это был смех добрый, смех радостный. Мальчишки и девчонки, покоренные убежденностью учительницы, готовы были и слушать ее, и смеяться вслед за ней. Это был неожиданный урок-импровизация, о котором она давно мечтала. Что же произошло? И сказала-то одно слово, одну метафору: «Самовара нет!» А вышло здорово. Как много можно сказать метафорой. Нет, дело не в метафоре, а в убежденности. Они услышали ее убежденность».

(Э. Пашнев. Белая ворона)


Задача №12.

«Я решил некоторыми предметами не заниматься. Например, литературой. Андрей Данилыч кратко рассказывает про жизнь писателя, а потом начинает долго говорить «стилем» насчет его произведений. Во-первых, интереснее было бы идти обратным путем, то есть из произведений - вывод о жизни. Может быть, это помогло бы тем, кто интересуется литературой. Во-вторых, девяносто процентов литературы - чтение, а для чтения программа вообще не нужна и практически не существует. Литературой можно заниматься дома, а потом только сдавать экзамен или несколько зачетов в год, чтобы Андрей Данилыч убедился в том, что у тебя хватило воли, чтобы прочитать «Что делать?». Из школьных предметов надо оставить только те, которыми невозможно заниматься дома, а из литературы - книги, которые могут пригодиться в жизни...»


(В. Каверин. Школьный спектакль)


Задача №13.

«Был литературный кружок, они обсуждали одно удивительное произведение. Обсуждали? Нет, спорили, восхищались, делились мыслями.

Два вечера она читала им «Белый пароход» Чингиза Айтматова. Читала Ольга Денисовна хорошо. Знала это свое умение и любила читать ребятам вслух. После начинался разговор, иногда долгий, трудный, равнодушных не было - то и дорого Ольге Денисовне, что эти чтения и разговоры захватывали и будоражили всех.

Ульяна Оленина говорила медленно, с усилием, будто думала вслух. Отчаяние в ней вызвал «Белый пароход»!


    - Если прочитаешь книгу и чувствуешь тоску?

    - Смотрите! - ринулся в спор Женя Петухов. - Ей надо, чтобы в книгах писалось только о радостях и голубых небесах.

Худощавый блондин с ярко-синими глазами и круто изогнутым чубиком на лбу произнес свысока:

    - А о чем же у нас пишутся книги? Соцоптимизм.

    - Но если после этого не хочется жить?

    - А я после «Белого парохода» еще сильнее возненавидел гадов и кулачье!

    - Где ты взял кулачье в наше время?

    - Она не видит!- сорвался Женя на дискант. - А мещане? А хапуги?

    - Бросьте! Я читаю «Белый пароход» и мучаюсь... он меня мучает.

    - В том и суть. Значит, не хочешь и не будешь мириться со злом. В этом и суть, - сказала Ольга Денисовна».

(М. Прилежаева. Осень)


Задача №14

«...Блоковские часы. А пушкинские, лермонтовские? Да что! Она любила все в школе. Вот входит в класс, вся в предчувствии чего-то единственного. Им, своим сегодняшним ученикам, она открывает Блока впервые. Всегда впервые. И сама вместе с ними всякий раз переживает как бы первую встречу.

В портфеле изрядно потрепанная книга «Сочинения Александра Блока» в бумажной синей обложке с изящным белым орнаментом. Не спеша, торжественно вынимает синюю книгу, память студенческих лет.


О весна, без конца и без краю...

Последнее время директор Виктор Иванович ставил в вину, что она редко пользуется пластинками с записью выдающихся чтецов.


    - Читаете сама? А для чего у нас кабинеты, оборудованные по последнему слову методики?

Ольга Денисовна не спорила. Зачем? Все равно не поймет, для чего ей надо читать Блока самой и притом глядеть им в глаза.

А озеру- красавице- ей нужно,

Чтоб я, никем не видимый, запел

Высокий гимн о том, как ясны зори,

Как стройны сосны, как вольна душа.

Она часто читала им стихи, не входящие в программу. Прочтет и не объясняет. Поймут ли? Возможно, не все. Но что-то останется. Музыка слов. «Приближается звук. И покорна щемящему звуку, молодеет душа». Может быть, в них разбудится что-то, без чего жизнь была бы пуста и бедна».

(М. Прилежаева. Осень)


Задача № 15.

«- Вам задано было, друзья, выучить на выбор два стихотворения Блока. Скажи ты.

Встает девочка. Эдакая чернявая замухрышка на тонких, как палочки, ногах. Секунда молчания.

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет,

Живи еще хоть четверть века -

Все будет так. Исхода нет.

Снова молчание. Ольга Денисовна не сразу ее прерывает. Эту девочку она называла «серединкой», что значит неоригинальна, обыденна.

    - Почему ты выбрала именно эти стихи?

    - Иногда хочется читать грустное.

Ольга Денисовна подходит, молча гладит курчавую потупленную голову. Она-то, учительница, считала эту грустную чернушку обыденной!

    - А ты, Елена Прекрасная, что прочитаешь?

Обыкновенно прозвища даются учителям. Здесь, наоборот, Ольга Денисовна сочиняет им прозвища. Кого только нет в ее классах?! Королевич Елисей и Василиса Премудрая, Кошка, которая ходит сама по себе, Рассеянный с улицы Бассейной.


    - А ты, слабый пол, что голову в плечи втянул, как черепаха? Давай-ка читай.

Встает парень, довольно-таки нескладный верзила, мнется, бормочет стихотворение.

    - Что тебя тронуло в нем?

    - Н-не знаю.

    - Садись. Я на тебя и смотреть-то не хочу, - притворно, а может быть, и не притворно, сердито отворачивается Ольга Денисовна.

    - Кто выучил более двух заданных стихов?

Поднимаются руки. Одна, две, три... Вот это радость, плата за труд».

(М. Прилежаева. Осень)


Задача № 16.

«- Люблю ли я школу?- Голос звенящий, взволнованный. - Да, люблю! Очень!.. Как волчонок свою нору... И вот нужно вылезать из своей норы. И оказывается - сразу тысячи дорог!.. тысячи!..

И по актовому залу пробежал шорох.

    - По какой мне идти? Давно задавала себе этот вопрос, но отмахивалась, пряталась от него. Теперь все - прятаться нельзя. Надо идти, а не могу, не знаю... Школа заставила меня знать все, кроме одного - что мне нравится, что я люблю. Мне что-то нравилось, а что-то не нравилось. А раз не нравится, то и дается трудней, значит, этому ненравящемуся и отдавай больше сил, иначе не получишь пятерку. Школа требовала пятерок, я слушалась и... и не смела сильно любить... Теперь вот оглянулась, и оказалось - ничего не люблю. Ничего, кроме мамы, папы и ... школы. И тысячи дорог- и все одинаковы, все безразличны... Не думайте, что я счастливая. Мне страшно. Очень!»

«...Мы хотели наслаждаться синим небом, а нас заставляли глядеть на черную доску. Мы задумывались над смыслом жизни, а нас неволили - думай над равнобедренными треугольниками. Нам нравилось слушать Владимира Высоцкого, а нас заставляли заучивать ветхозаветное: «Мой дядя самых честных правил...» Нас превозносили за послушание и наказывали за непокорность Я из тех, кто ненавидит ошейник с веревочкой...»

(В. Тендряков. Ночь после выпуска)



Задача № 7.


«- Вы никогда не требовали от учеников - заучивай то-то и то-то, не считаясь с тем, нравится или не нравится? Вы не заставляли - уделяй ненравящемуся предмету больше сил и времени?

    - Да, ребятам нравится собак гонять на улице, в подворотнях торчать, в лучшем случае читать братьев Стругацких, а не Толстого и Белинского. Вы хотели, чтобы я потакала невежеству?

    - Я давно наблюдаю за вами и пришла к выводу - своим преподаванием вы, Зоя Владимировна, в конечном счете плодите невежд.

    - К- как?!

    - Попробую сейчас доказать, - Ольга Олеговна повернулась к директору:- Иван Игнатьевич, вы не против, если я ради эксперимента устрою вам коротенький экзамен? Не припомните ли вы, в каком году родился Николай Васильевич Гоголь?

    - М- м... Умер в пятьдесят втором, а родился, представьте, не помню.

- А в каком году Лев Толстой закончил свой капитальный роман «Война и мир»?

    - Право, не скажу точно. Если прикинуть приблизительно...

    - Нет, мне нужны точные ответы. А может, вы процитируете наизусть знаменитое место из статьи Добролюбова, где говорится, что Катерина - луч света в темном царстве?

    - Да Боже упаси, - вяло отмахнулся директор.

И Ольга Олеговна с прежней решительностью снова обратилась к Зое Владимировне:

    - Мы с Иваном Игнатьевичем забыли дату рождения Гоголя, почему она должна остаться в памяти учеников? А ведь из таких сведений на восемьдесят, если не на все девяносто девять, процентов состоят те знания, которые вы, Зоя Владимировна, усиленно вбиваете. Вы и многие из нас... Эти сведения не каждый день нужны в жизни, а порой и совсем не нужны, потому и забываются. Девяносто девять процентов из того, что вы преподаете! Не кажется ли вам, что это гарантия будущего невежества?... Теперь я пришла к убеждению, что такое преподавание не проходит безнаказанно. И не только невежество - его последствия. Преподносим неустойчивое, испаряющееся, причем в самой категорической, почти насильственной форме - знай во что бы то ни стало, отдай все время, все силы, забудь о своих интересах. Забудь то, на что ты больше всего способен. Получается: мы плодим невнимательных к себе людей. Но если человек невнимателен к себе, то вряд ли он будет внимателен к другим. Сведения, которыми мы пичкаем школьника, улетучиваются, а тупая невнимательность остается... С одной стороны - устаревшие программы, с другой - косные привычки самих преподавателей... Я просто хочу, чтобы учителя открыли глаза на опасность... Так ли уж редко мы выпускаем людей ничем не интересующихся, ничем не увлеченных? Но должны же они занять чем-то себя, свой досуг. Хорошо, если станут убивать время безобидным забивание «козла», ну а если водкой... Мало ли мы слышим о пьяных подростках! Вспомните нашумевшее два года назад судебное дело. Три подгулявших сопляка семнадцати-восемнадцати лет среди бела дня на автобусной остановке пырнули ножом женщину. Так просто, за косой взгляд, за недовольное слово - трое детей остались без матери».


( В. Тендряков. Ночь после выпуска)


Задача №18.

« - Да, я каких-то люблю больше, каких-то меньше. Люблю потому, что они надежда той науки, преподаванию которой я посвятил жизнь, люблю потому, что рассчитываю - с моей помощью они могут стать чрезвычайно ценными членами общества.

    - Ну а как быть с остальными?.. - спросила Ольга Олеговна. - С теми, кто не оказался достойными твоей любви?

    - Я им стараюсь дать общее понятие о физике. Не больше того.

    - Они для тебя второй сорт люди, парии. Не так ли?

    - Э-э нет! Я никак не исключаю, что среди них могут быть не менее, а еще более талантливые натуры. Но уже не в моей области. Лицеист Пушкин, увы, был зауряден в математике, наверное, и в физике тоже, если б ее преподавали в Царскосельском лицее. Представь, что я стану развивать природные способности нового Пушкина, я, не сведущий в поэзии, не чувствующий ее. Нет, пусть им занимаются другие, иначе загублю драгоценный талант. Зоя Владимировна своего огня не раздует, но и моего не потушит. А ты можешь потушить.

    - Что бы ты хотел от меня?

    - Одного - не мешай мне возделывать свой сад.

    - Каждый должен возделывать свой сад? И только?..

    - В одиночку?

    - Если я в своем труде рассчитываю на кого-то, я или плохой работник, или просто-напросто лодырь

    - Теперь все делается коллективно - все! - от канцелярских скрепок до космических ракет. А ты нам предлагаешь убого-единоличное - пусть каждый возделывает свой сад».

(В. Тендряков. Ночь после выпуска)


Задача № 19.

«Миллионы учителей по стране преподают одни и те же знания по математике, по физике, по прочим наукам. Одни и те же, но каждый своими силами, на свой лад. Как в старину от умения отдельного кустаря-сапожника зависело качество сапог, так теперь от учителя зависит качество знаний, получаемых учеником. Попадает ученик к толковому преподавателю - повезло, попадает к бестолковому - выскочит из школы недоучкой. Вдуматься - лотерея. А не лучше ли из этих миллионов отобрать самых умных, самых талантливых и зафиксировать их преподавание хотя бы на киноленте. Тогда исчезнет для ученика опасность попасть к плохому учителю, все получают знания по одному высокому стандарту...


    - Стоп!- перебил Решников.- По стандарту!.. Бездушная кинолента, выдающая всем одинаковую порцию знаний... Да ведь мы с тобой только тем и занимаемся, что стараемся приноровиться к каждому в отдельности ученику - один успевает быстрей, другой медленней, третий совсем не тянет. Да что там говорить, обучать живых, нестандартных людей может только живой, нестандартный человек».

( В.Тендряков. Ночь после выпуска)

Задача № 20.

«- Нет человека, которого учитель мог бы - даже мысленно! - не любить. Вы, конечно, помните записки о кадетском корпусе Лескова? Помните, там эконом был Бобров. Что-то вроде завхоза по-нынешнему. Так вот этот эконом никогда свою зарплату на себя не тратил. Детей в кадеты отдавали из бедных семей, поэтому он каждому выпускнику, каждому прапорщику дарил три смены белья и шесть серебряных ложек... восемьдесят четвертой пробы. Чтобы, значит, когда товарищи зайдут, было чем щи хлебать и к чаю... И еще там был директор Перский, генерал-майор, между прочим, так он жил в корпусе безотлучно, всю, представляете, свою жизнь отдав выпускникам, а детей туда посылали с четырех лет, и, когда ему говорили о женитьбе, этот генерал говорил следующее: «Мне правительство вверило так много чужих детей, что некогда думать о собственных».

    - Черырнадцатого декабря, в день восстания, многие солдаты, раненые в том числе, перешли Неву по льду - от Сенатской площади. Кадетский же корпус был прямо напротив нее. Ну и кадеты спрятали у себя бунтовщиков. Оказали им помощь, конечно, накормили. Наутро в корпус сам император приезжает, представляете, и ну генерала чихвостить. И что же - генерал! - на другой день! - после восстания! - говорит разъяренному императору про своих кадетов? «Они так воспитаны, ваше величество: драться с неприятелем, но после победы призревать раненых, как своих». Видите, какие славные учителя были до нас с вами, дорогие друзья! Так что нам-то, как говорится, сам Бог велел».


(А.Лиханов. Благие намерения)


Задача № 21.

«Новый учитель литературы появился в конце учебного года. На дворе стояла весна. Во всех шалманах на нашей улице играла музыка про войну. На первом своем уроке новый учитель заговорил о войне. И о весне. Он принес с собой только что вышедший роман Олеся Гончара «Злата Прага», прочел нам несколько страниц. У него был глуховатый, грудной голос и какое-то особенное лицо, непохожее на лица других наших наставников: выбритые до синевы впалые щеки, не выпирающий, но заметный подбородок, с лощиной посредине, глаза серые, проницательные, малость печальные и незлые, надо всем лицом, составляя главную его часть, простирался широкий лоб. У нового учителя литературы, мы сразу заметили это, было умное лицо.

Учитель прочел нам отрывок из романа Олеся Гончара, положил книгу на стол, принялся расхаживать перед нами, ладно скроенный, крепко сшитый, совершенно от нас, от нашего разгильдяйства и шалопайства не зависящий, сам по себе, и стал нам рассказывать про весну в Праге, про войну, которую он пронес на своих плечах, запечатлел в своей душе. Рассказчик был серьезен, чувств своих не выдавал ни голосом, ни улыбкой. Речь его была абсолютно, «по-петербургски» правильна - мы такой и не слыхивали. Борис Борисович говорил о счастье быть освобожденным. Как одно счастье находит другое, как они соединяются - и тогда наступает весна, не просто время года, а весна человечества. Еще вчера раскаленные боем танки сегодня увиты цветами сирени, тихо движутся, как ладьи по волнам всеобщего восторга, несут на броне нимб Победы... Он говорил об этом простыми словами. Слова становились живыми. Учитель литературы помог мне прочесть эту книгу, проникнуть в жизнь слов, пережить написанное в книге, как собственное, мое.. Спасибо учителю словесности!»

(Г. Горышин. Любовь к литературе)


Задача № 22.

«- Сейчас вы напишете сочинение н вольную тему «Если бы я был учителем». <...>


-А чего писать- то?.. - с недоумением спрашивает Афанасьев.

- Про школу, про то, что каждый должен стараться учиться, про любимые предметы и учителей...- объясняет Анна Михайловна. - Хватит разговоров, начинайте, я то не успеете.<...>


    - А если я не хочу быть учителем? - спрашиваю я с места. - Тогда как?

    - А тебя, Митюшкин, никто в учителя и не приглашает! -пожимает плечами Анна Михайловна. - Ты вообще можешь не писать, это не учебное задание...

Но я пишу.

Пишу торопливо. Наверное, делаю много ошибок. Ну и пусть!

Мне весело и страшно...

«Митюшкина А. ученика 5»В». Сочинение. «Если бы я был учителем»:

«Смешно даже подумать об этом! Быть учителем я не хочу ни за что, и представлять это не хочу даже понарошку. Надо быть совсем дураком, чтобы не понимать, что все должно быть не так, я совсем наоборот!

Вот как я это себе представляю: прихожу я в школу.

- Здравствуй, Андрюша! - и глаза у них добрые.

- Здрасте! - отвечаю я сурово и иду себе мимо. - Вызовите-ка ко мне директора! Что-то его второй день в школе не видать, прогуливает опять?!

- Да он на совещании был, - заступаются учителя.

- А вот я сейчас разберусь, где он был! - грозно обещаю я.

Прибегает директор. Очень испуганный. Смотрит в пол.

- Ты меня вызывал, Андрюша?

- Зайдите ко мне в класс, - говорю я сердито.

В глазах у меня лед, в голосе сталь.

Мы входим в класс.

  • Дисциплина разболталась. Опять они безобразничают на уроках!

-Боже мой! - бормочет директор. - Неужели опять?

-Представьте себе! Вчера на географии Юлия Ивановна обозвала Петрова бестолочью! Что это - метод воспитания в вашей школе?

Директор разводит руками...

    -Ох, Андрей, у меня уже просто руки опускаются! Сколько раз я ей говорил! Но знаешь, ее надо понять - у нее сейчас неприятности дома, помнишь, я тебе в прошлый раз говорил...


    - А может, у Петрова тоже неприятности дома? - укоризненно говорю я. - Но он ведь не обзывается...


Директор молчит, лицо у него несчастное, он вот-вот заплачет, будто он не директор, а маленький обиженный мальчик.

    - Да ладно вам! - говорю я. - Чего вы, в самом деле! Чем плакать, лучше бы попробовали разобраться, что там к чему, в этой вашей педагогике! Это же просто!

    - Как же! - машет рукой он. - Вот ты сам сперва попробуй, а потом и говори!

    - По-моему, - говорю я, - надо просто быть добрым... Ну...

Наверно, надо просто любить своих учеников...

    - Ты с ума сошел! - испуганно бормочет он. - Разве это просто?!

    - До конца урока двадцать минут! - объявляет Анна Михайловна. - Поторапливайтесь!<...>

    - Митюшкин, что ты там пишешь? Я же сказала: тебе писать не надо.

Я не отвечаю, пишу дальше.

«...Директор вздыхает.

    - Обратите особое внимание на поведение Анны Михайловны, - выговариваю я ему. - Вчера она...

    - Обзывалась?

    - Хуже! Ударила Саньку Лапкина указкой!

    - Какой ужас! - стонет директор. - Какой позор! - и хватается за голову.

    - Немедленно позвать сюда Анну Михайловну! - распоряжается он.

Ее приводят.

Директор волнуется, краснеет и даже не сразу может заговорить.

    - Вы! - наконец произносит он. - Как вы смели?! Как могли, а?!

Анна Михайловна с ходу начинает шмыгать носом.

    - Я больше так не буду... - обещает она. - Понимаете, он...

    - Кто?

    - Лапкин... Он вертелся... а у меня указка в руке была... И... все как-то само собой вышло...

    - Та-ак! - зловеще тянет директор и оборачивается ко мне:

    - Что будем делать, Андрей Петрович?

    - Я думаю, - говорю я, - пора исключить Анну Михайловну из школы. Довольно мы с ней мучались! Уговаривали, помогали, беседовали... Всякому терпению бывает конец!


    - Простите меня! - в голос ревет Анна Михайловна. - Я больше так никогда-а-а...

    - Нет, даже не просите! - мрачно заявляет директор. - Мне ваши обещания во где сидят! Вот переведем вас в школу для трудных, пусть там с вами разбираются!...


И тут звенит звонок. Я сдаю свой листок Анне Михайловне».

(Соломко Н. «Если бы я был учителем...»)


Задача №23

Таня, героиня повести, не из легких учениц. Отрочество ее сопровождается, как и у многих в этот период, повышенной рефлексией: «Словом, два человека живут в одном теле, как в коммунальной квартире». Тем более что Таня влюбилась в одноклассника. « и вот что произошло: одна Таня забылась, другая оглянулась. Генриетта Павловна заметила, что девушка смотрит не на доску и не слушает объяснений. Некоторое время учительница наблюдала за Таней. Потом она сказала ледяным тоном:

    - Вьюник, не смотри на Князева.

Она могла бы сказать: «Вьюник, слушай урок». Или: «Вьюник, не вертись» Но она сказала: «Вьюник, не смотри на Князева».

Развязка оказалась неожиданной. Когда Таню вызвали к доске под ядовитый смешок класса, то она на доске вместо текста из классического произведения написала: «Генриетта Павловна, вы злой, холодный человек. Я ненавижу Вас».

(Ю.Яковлев. Гонение на рыжих)


Задача №24.


«Открывая дверь в учительскую, я услышал раздраженный разговор и невольно поморщился - каркающий голос Евгения Сергеевича Леденева, преподавателя литературы в старших классах. Он окончил московский вуз, привез с собой столичные (последнего образца!) взгляды и столичную самоуверенность. Он не стеснялся в открытую ругать не только утвержденные программы обучения - их все помаленьку поругивают! - но клянет всю систему просвещения: классы устарели, урочный подход - анахронизм, отец существующей педагогики Ян Амос Каменский - трехсотлетняя давность!

Сейчас в пустой учительской Леденев спорил с завучем Надеждой Алексеевной..


- Я не могу допустить, чтоб дети на уроках слушали безнравственные стишки, воспевающие пьянство! - уже причитающим голосом выдавала Надежда Алексеевна.

А Леденев спокоен, сидит, небрежно перекинув ногу на ногу, в своих трещащих от модности брючках. У него своя манера вести спор - быть спокойным до равнодушия и доводить противника до белого каления. И когда выведенный из равновесия противник сорвется, скажет глупость, неточно выразится, Леденев тут взрывается, начинает художественно неистовствовать.

- Во-первых, дети... - хмыкает он. - Этим детям, Надежда Алексеевна, шестнадцать, семнадцать лет. Уверяю вас: все они давно уже знают, что младенцев находят не в капусте.

- Может, вы предложите сделать это предметом преподавания?

- Может, и нужно будет когда-то ввести такой предмет.

Надежда Алексеевна в ответ лишь воздела к люстре руки.

- Во-вторых, как вы выразились, стишки... Извините, не стишки, а великие стихи - рубаи Омара Хайяма. В-третьих, считать шедевры мировой классической лирики безнравственными есть ханжество или крайнее невежество!

Надежда Алексеевна захлебнулась от отчаяния:

- Евгений Сергеевич только и делает, что вытаскивает на уроки бессмертных! То Омар, то сонеты Шекспира...

- Так вы должны за столь широкий охват объявить мне благодарность в приказе, - подсказал Леденев.

- Но на экзаменах-то у ваших учеников будут спрашивать не веселые, извините, все-таки с долей алкоголя стихи, не творчество новомодной поэтессы!..

- Вы хотите, чтоб я нацелил их только на экзаменационную отметку и не дозволил молодым людям оглядываться по сторонам? Вы требуете, чтоб я запрещал им видеть многообразный мир человеческой культуры?..

- Но что, если ваши ученики угрохают время на алкогольные и безалкогольные произведения и не сдадут выпускных экзаменов? Вы им жизнь ломаете, Евгений Сергеевич! Жизнь! Элементарнейшая человеческая честность должна будить в вас чувство ответственности1


И наконец-то Леденев взвился со стула.

- Ах, честность... Вот вы о чем заговорили! Честность по принципу «чего изволите»! Честность по директиве! Честность, которую можно сменить при случае, как поношенную рубаху, если придет иное указание. Чем эта принципиальная честность отличается от трусливой беспринципности?!»

( В.Ф.Тендряков. Шестьдесят свечей)


Задача № 25.

«Изольда Павловна, как и имя ее, такая же гладкая. Волосы у нее с рыжинкой, а на носу пенсне - такие очки без дужек. Изольда Павловна носит пенсне. Как Чехов. Толик Чехова хорошо знает, его портрет в классном коридоре висит. И «Каштанку» он читал. Но у Чехова глаза добрые и внимательные, а Изольда Павловна, когда в класс входит, ни на кого даже не смотрит. Идет себе к учительскому столу, глядит в окно, потом портфельчик свой бросит и не на класс посмотрит, не на ребят, а куда-то над ними. Еще Изольда Павловна любит стоять у окна, чтобы ее лица против света не было видно. Два блестящих стеклянных кругляшка только.

За это Толик Изольду Павловну боится. И ничего такого Изольда Павловна ему не сделала, но Толику кажется, что все еще впереди. Все еще может случиться, потому что прячет глаза Изольда Павловна, потому что не глядит на класс».

(А.А. Лиханов. Лабиринт)


Задача № 26.

« В классе Пасторфелдс мне очень нравилось. У нас были такие современные методы, как Любительский час и разгадательные игры, кто наберет больше очков, и рисование разных героев из разных книг и расстановка пунктуации по маршрутам, и бейсбол из грамматических предложений с призами. Вот как надо учить язык.

Верный ученик.

Мне противно вспоминать все мои годы изучения языка и литературы, кроме одной учительницы. Ее я никогда не забуду. Потому что, когда у меня случалась неаккуратная тетрадка, больше исписанная карандашом, она не велела все переписать чернилами, а только нажать покрепче там, где трудно разобрать. И все. На следующий день она спросила, сделал ли я так. Когда я сказал, что да, она даже не стала проверять и сказала, что верит мне на слово. Мне от этого сразу стало тепло на душе потому, что в первый раз учительница поверила слову ученика и не стала проверять, правду ли он сказал. Большей частью они даже фамилию твою не знают. Я


За шестнадцать лет жизни мне достался почти каждый тип учителя, но я никогда не забуду одну из шестого класса. И с ней мне пришлось следить за каждой своей буквой. Она была такой деловой, что задавала нам на дом каждый вечер и старалась все вбить нам в голову. Но вбивала совсем не так, как другие учителя. У нее был интерес к нам и она умела выявить наши хорошие и плохие стороны. Она ежедневно задерживалась в школе, и мы могли всегда подойти и задавать ей вопросы по домашнему заданию. Она муштровала нас, и иногда нам здорово попадало, но несмотря на ее такой характер, странная вещь произошла в конце семестра: мы все окружили и целовали ее.

А в нашей школе хуже - речи, речи, речи. Это все, что мы слышим.

Убывающий.


Язык и литература - мура. Я надеваю темные очки, чтобы спать во время этой муры. Мура-вей.

Я не смотрю на учителя, как на вещь, а как на человека, какой я сам. Я вытерпел много учителей с их недостатками... Но некоторые просто не скроены, чтобы быть учителями. Слишком старые и нервные. У одной просто нельзя было понять то, чему она учила. Говорила только она. И если она не говорила о своих сестрах или соседках по площадке, то она говорила о нынешнем поколении. А толку в этом не было никакого. Она была из тех, кто вначале составляют большие планы, но никогда до них не доходят. Они ведут себя так , как будто делают нам большое одолжение и не жалеют саркастических замечаний, вроде «ну и нахальные сейчас пошли дети» В результате она наводила такой страх, что мы не могли отвечать, даже когда знали урок. А если кто хорошо ответит, она не похвалит, а скажет: «Давно пора вам хоть что-нибудь усвоить».

Застенчивый Никто

В начальной школе я встретил учителя довольного, а не огорченного тем, что ему приходится работать в школе. Он преподавал просто, с достоинством и понимал учеников, даже если они не умели высказываться. Он был не диктаторским учителем, но каким-то волшебным образом мы вели себя хорошо. Все, что я знаю по английскому языку и литературе, я получил от этого благородного человека. Он нас воодушевлял, хотя высоких отметок не ставил. Я часто заходил к нему во время завтрака. Мы играли в дартс и ели то, что он принес для нас. И он помогал нам, чем мог, даже по другим предметам. Летом мы с ним ходили в парк, и он играл с нами в бейсбол. Мы с этим учителем и сейчас общаемся, посылая друг другу письма.


Благодарный ученик.

Язык - личный предмет, и преподавать его должен мужчина. Слишком много баб в школе, и все они никуда не годятся.

Рести

Калейдоскоп. Бешеный вихрь, вертящаяся стихия. Наброски и тени приходят и уходят, не оставляя за собой эха и никаких кругов на воде, куда не был брошен ни один камень. Таково мое воспоминание об утраченных и канувших годах изучения языка и литературы, из которых восхожу удрученная, но, как Феникс, - с возрожденными надеждами на каждый новый семестр. Будет ли в этот раз по- иному?..

Элизабет Эллис

... Все вы - учителя - одинаковы, пичкаете нас всяким дерьмом, а требуете конфетку, да еще в серебряной бумажке. Если хотите знать, вы даже хуже других, строите всякие дамские штучки - благо, вам это нетрудно - и делаете вид, что у вас ах как за нас сердце болит. А на самом деле вы на нас плюете...

Во всей этой школе, кроме одного человека, никому нет до меня дела, и то же самое дома и на улице. Может быть, вам не нравится мой язык? Что же, поставьте мне плохую отметку - ваше право.

Я все равно уйду из школы в конце полугодия и присоединюсь к своре псов, перегрызающих друг другу глотки в вашем подлом мире, куда вы нас готовите. Не волнуйтесь, я свое образование уже получил, но вовсе не из ваших учебников. А ваше дело - торчать здесь и не сомневайтесь, всегда найдутся желающие играть в вашу игру - ай, ай, ай, бедные мои заблудшие овечки, вернитесь в школу. Но шагайте в ногу, в строю по двое. За это вы получите аккуратненькие чистенькие дипломчики на дерьмовом блюдце...

Джо Фероне


Я чувствую в глубине души, что должна быть более глубокая связь между учителем литературы и учеником, потому что этот предмет доходит до самого сердца...

Алиса Блэйк

...Я лично не возражаю против плохих учителей, но некоторые их привычки меня изводят. Например, сосет свои очки (Лумис), хлюпает носом (мисс Пастерфилд), каждый день надевает одно и то же платье (миссис Льюис). Не забудьте, что мы должны смотреть на них весь урок... Учителям нужно зеркало в глубине класса, чтобы они видели, какими мы их видим.


Лу Мартин

Не задавайте уроков на понедельник, пожалуйста! С пятницы до понедельника


я хочу выбросить все это из головы.

Ваш друг

... Не вызывайте меня, когда я не знаю. Я тогда выгляжу дураком перед всем классом. Других вы всегда вызываете, когда они могут ответить.

Эдуард Уильямс

Учителя слишком скупы на отметки и несправедливо их раздают. Вопросы придуманы такие, чтобы меня запутать, а контрольные слишком трудные.

Эдуард Уильямс

Я считаю, что надо учитывать ответы в классе. А не контрольные. Отвечая, вы говорите, что думаете, а не то, что вас заставляют сказать.

Кэрол Бланка

Лучшие отметки попадают ловкачам и зубрилам. Отметки зависят от запоминания, а не от знаний. Набивая себе голову, поднажмешь перед контрольной. Получишь хорошую отметку, а на завтра все забудешь. Какое это образование?

Фрэнк Аллен

Экзамены - больше цифры на бумаге, чем знания ученика.

Мистер Икс.

Мы используем для отметки только десять процентов или даже меньше из того, что учим. Какая потеря времени.

Убывающий.

Если я учителю пожертвую букву «М», получится «Мучитель».

Мура- вей.

(Б.Кауфман. Вверх по лестнице, ведущей вниз)


Задача № 27.

«После уроков меня вызвали в кабинет к завучу. Возле Натальи Георгиевны я увидела Ланщикова, похожего на кающегося ангела: разноцветные глаза его смотрели кротко, волосы были приглажены, неопрятный ворот куртки застегнут, он даже пыль смахнул с ботинок.

- В отчаянье человек...- говорит Наталья Георгиевна, - он у нас всегда был «хорошистом». Вы поступили неразумно, я ведь дала вам список с их обычной успеваемостью... Попрошу его переспросить и исправить двойку.

- Да Бураков меньше отвечал, а ему тройку...- заныл, как назойливый комар, Ланщиков.

Эта ситуация меня поразила. Чтобы лодырь бегал ябедничать завучу! Рассчитывал на поддержку?! И получал ее? Только в молодости отчитывали меня перед учениками...


... И я вспылила:

- Простите, Наталья Георгиевна, но за последние 15 минут Ланщиков не мог выучить литературу. Следовательно, исправить его двойку невозможно.

Наталья Георгиевна широко раскрыла синие глаза, блестящие, как у дорогой куклы, медленно розовея».

(Л.Т. Исарова. Задача со многими неизвестными)


Задача № 28.

«-Новодеев, получишь за поведение кол, - грозил учитель.

- Хоть десять! - дерзко ответил Антон, чувствуя, что падает в пропасть и не может удержаться.

Учитель побелел от гнева, забыл, что он педагог, а перед ним ученик.

- Наглец. Даже смерть отца тебя не исправит (у мальчика накануне умер отец).

- От наглеца слышу! - ненавидя учителя, крикнул Антон.

Кажется, он оглох, такая жуткая в классе наступила тишина».

(М. Прилежаева. Всего несколько дней)


Задача № 29.

«А в школу я все-таки опоздала. Вижу, в классе уже урок. Я постучала тихонько, а Крючок (учительница) кричит:


    - Войдите!

Жуткий человек эта Крючок, надо ж было, чтоб первый урок - и сразу история.

Она стоит с указкой у карты и смотрит на меня. А потом как закричит:

- Это что такое? Завилась, да? Вместо того чтоб об уроках думать - перманенты разводишь. Мало того, что мини-платье надела, так теперь и завилась!

Мини-платье! Скажет тоже! Просто я из него выросла, а завиваться я и не думала, просто волосы распушились.

- Еще девочка называется! Модную стрижку сделала, вместо того чтоб косы носить!

- Волос длинный - ум короткий...

Я сказала это тихонечко, но она услышала, у нее все стопроцентное - и слух, и зрение, и все.

Разозлилась она жутко и отправила меня в уборную отмачиваться. Очень приятно лезть под холодную воду.

Вернулась я в класс, как общипанная курица. Все хохочут. Как я старалась не заплакать».


( А.В. Драбкина. Пятнадцать мне скоро минет)


Задача № 30.

«Веронику Григорьевну все любили. Когда она приходила к пятиклассникам вместо Аннушки, ребята знали, что двойки никому не грозят и скуки на уроке не будет. Если кто-нибудь не мог ответить у доски, Вероника Григорьевна рокотала:

- Ох, оболтусы... Что же мне теперь твой дневник двойкой украшать? Это по литературе-то? Русская литература, дорогие мои, существует на свете для того, чтобы доставлять людям радость, а не огорчения.. Садись и к следующему уроку выучи так, чтобы не краснеть перед Пушкиным и Гоголем.

Потом она принималась что-нибудь рассказывать. Не всегда по плану урока, но обязательно интересное: по дуэль Пушкина и Дантеса, про то, как воевал на Севастопольских бастионах Лев Толстой, про старинные романы о рыцарях Круглого стола».

(В. Крапивин. Журавленок и молнии)


Задача № 31.

«Сонечка тащилась в школу, словно на плаху. Школьные уроки никогда не доставляли ей удовольствия. Она с детства часами просиживала над книжками, ей радостно было узнавать новое, но в школе преподавали так скучно, а спрашивали заданное как на следствии, и пропадал всякий интерес к учению.

Все школьные годы Сонечка насильно заставляла себя привыкнуть к постоянным учительским назиданиям и одергиванию по пустякам, но все равно, как в первый день, вздрагивала от окриков и грубых команд.

Среди одноклассников Соня чувствовала себя чужой, лишней, терялась, когда вокруг нее шумели и дрались, и немела, если кто-нибудь отпускал в ее адрес колкость, особенно во время ответа у доски. Это знали и этим пользовались.

Стоило ей оговориться, и Вика как змея шипела со своей последней парты: «Вот деревенщина», а все, словно только и ждали сигнала, разражались издевательским смехом. Математичка всегда почему-то торопила Соню, будто опаздывала на последний рейс самолета, а Соня, как ни старалась, соображала медленно и, даже найдя правильное решение, путалась в цифрах или каких- нибудь незначительных мелочах, и тогда вся Викина свора набрасывалась на нее с диким воем: « Шестеренки не крутятся!», «Шариков не хватает!», «Смажь мозги, сиротка, уши заложило от скрипа!». И учительница, зачастую подыгрывая наглой компании, гаденько ухмылялась: «Твой паровоз, Чумакова, не летит вперед, у него все время остановка! (Такая она остроумная!). И причесочка у тебя, прямо скажу, какая- то нелепая...».


Тут уж Вика просто взвизгивала от восторга: «Господи, как не понять, да она же щеголяет своими ослиными ушками!» - и Соня тонула в волнах гомерического хохота.

От обид и издевок Соня так изнервничалась, что любая неосторожная шуточка все чувствительнее ранила душу. Сейчас, с трудом поднимаясь по крутой лестнице на верхний этаж, в свой класс, Соня ждала, что вот-вот над ее головой хлыстом просвистит оскорбительное словцо»

(Л. Симонова. Лабиринт)


Задача № 32.

«Лешка и в самом деле знал множество всякой ерунды, как он сам выражался, знал назубок множество стихов самых невероятных поэтов, о которых, как проверяла потом Мася, даже слыхом не слыхивали не то что мама или там, к примеру, Вячик, но даже дед Николай Михайлович, человек все же гуманитарный и исторический. Например, он ничего не мог сказать про армянского поэта далекой древности Григора Нарекаци, а Лешка сделал о нем доклад, да такой, что учительница литературы просто обалдела.

Лизуня (учительница литературы) поначалу кивала Алексею Благому, пока он рассказывал, что Григор Нарекаци, ученый монах из далекой древности, жил тогда, когда и однотысячного-то года от Рождества Христова еще не исполнилось - в девятьсот пятьдесят с чем-то году. Но когда Алексей достал пухлую книжицу, обернутую в газету, и начал читать стихи, Лизуня ушла незаметно на заднюю парту и как мышка устроилась там.

Лешка читал совершенно не артистически, даже как-то суховато, будто нарочно очищал слова от всяких там чувств, а выходило потрясающе.

Их, все время называемых детьми, словно опрокидывали с какой-то скалы в новые слова и новые мысли, будто бы доступные только взрослым. И все они обалдели, умолкли, ни на каком уроке еще не бывало так тихо, когда Алеша читал стихи армянского монаха.

И зря, конечно, Лизуня не поверила все-таки в их силы, и после того, как Алешка закончил чтение, принялась им что-то такое разжевывать и дополнять, а потом хвалить Благого и ставить ему пятерку.


Не в том было дело, не в похвалах и пятерках, а в словах, точнее, даже в необыкновенных мыслях, которые выступили из полутемных кулис древности и их, новых людей другого века, просто ударили.

Мася, может быть, впервые почувствовала какую-то боль от стихов. Они ее сначала подавили, будто камень какой навалился на сердце, а потом в глазах получились слезы.

Меня, мой благодетель совершенный,

Хоть жалости не стою, пожалей

И вместо меди звонкой и презренной

Даруй мне злато милости своей.

Не повергай меня в смертельный страх

И не ожесточай мой дух скорбящий,

Не обреки бесплодным быть в трудах,

Как пахаря на почве неродящей,

Не дай мне лишь стенать, а слез не лить,

В мучениях рожать и не родить,

Быть тучею, а влагой не пролиться,

Не достигать, хоть и всегда стремиться,

За помощью к бездушным приходить,

Рыдать без утешенья, без ответа,

Не дай мне у неслышащих просить

Не дай, Господь, мне жертву приносить

И знать, что неугодна жертва эта,

И заклинать того, кто глух и нем,

Не дай во сне или наяву однажды

Тебя на миг увидеть лишь затем,

Чтобы не утолить извечной жажды.

(А.А. Лиханов. Сломанная кукла)

Задача 33.

«…между тем рядовые уже просмотрели тетради. Они были обязаны каждый на своем ряду проверять, сделано ли домашнее задание.


  • У Горшкова и Сусекина нету, - сказала Света Щеглова.

  • У Тухметдинова и Лисовского, - сказала Лена Анфимова.

  • У Алмировой, Назарова и Забуги, - сказала Наташа Соловьева.

  • Дневники на стол, - велела Чекушка (кличка учительницы), - а сами встаньте к стене «позора».

«Стеной позора» называлась в кабинете длинная стена, у которой те, кто не выполнил домашнего задания, проводили время от своего разоблачения до звонка.


Двоечники привалились к «стене позора», окрашенной в зеленый цвет. Кто привычно уставился в окно, кто на картинки, кто в пол.

(А. Иванов. Географ глобус пропил)


Задача № 34.

«В коридоре рядом с кабинетом раздавался топот и гомон, кто-то подергал дверь, послышались шлепки брошенных на пол портфелей.


  • Изнутри закрыто, - прозвучало за дверью.

  • Там сидит, козел.

  • Географ, открывай, хуже будет.

Дверь распахнулась, едва только Служкин сдвинул шпингалет. В класс с ревом, воплями и грохотом ринулась толпа девятиклассников. Впереди прорвались пацаны, пихая друг друга и выдергивая из давки портфели. Служкин молча сел за свой стол. Девицы, проплывавшие мимо него вслед за пацанами, с интересом оглядывали нового учителя.

Служкин ждал, пока все рассядутся. Школьники орали, деля парты. Наконец сплошной гвалт перешел в сдержанный гомон, и весь класс ожидающе уставился на учителя. Служкин поднялся.

-Что ж, здравствуйте, девятый «вэ», - сказал он.

  • Привет!- запищали с задних парт.

  • Я вижу, класс у вас развеселый,- заметил Служкин.- Давайте знакомиться. Меня зовут Виктор Сергеевич. Я буду вести у вас географию.

  • А че не Сушка? – крикнули с задних парт.- Сушка баще!..

  • Комментарии оставьте при себе,- предупредил Служкин.- Иначе комментаторы вылетят за дверь.

На комментаторов угроза не произвела никакого впечатления.

-Для уроков нам будет необходима общая тетрадь…

-Тетра-адь?- дружно возмутились девицы с передних парт.

-Да, общая тетрадь,- подтвердил Служкин. – Для того, чтобы записывать свои умные мысли.

-А у нас никаких нет!

-Раньше тетрадей не нужно было!..

-Я, на фиг, не буду заводить, и все дела!- заявил маленький, рыжий, носатый парень с хриплым пиратским голосом.


Голос этот звучал в общем хоре с первой секунды урока и не умолкал ни на миг.

-Не будем заводить! – гаркнули с задних парт. – Идите в баню!..

-Ти-ха!!! - гаркнул Служкин. - Закрыть рты!!!

Гам, как рожь под ветром, волной приугас, пригнулся и вырос снова. Служкин отважно ринулся между рядов к гудящей галерке и сразу врезался ногой в чью-то сумку, лежащую в проходе.

-Пакет-то че пинаете? - злобно рявкнула какая-то девица.

-Убери с дороги! - огрызнулся Служкин.

-Новый купите, если порвали…- нагибаясь, пробурчала девица.

Служкин двинулся дальше, но гам, стоящий в кабинете, не имел эпицентра, который можно было бы подавить, чтобы замолчала периферия. Служкин обежал парты и вернулся к столу.

-Есть староста класса? - грозно спросил он.

-Нету! - ликующе завопила галерка. - Есть! Мы все старосты!

Служкин грохнул журналом о стол:

-Встать всем!!!

Девятый вэ криво и вразнобой поднялся.

-Задние ряды тоже!!! - гремел Служкин. - Подровнять ряды!!! Сесть!!! Встать!!! Сесть!!! Встать!!!»

(А. Иванов. Географ глобус пропил)


«- Ну что, красная профессура, готовы? – бодро спросил Служкин.

Три передние парты по его настоянию были пусты.

- За передние парты с листочками и ручками садятся Спехова, Старков, Кузнецова, Митрофанова и Кедрин. В вашем распоряжении 20 минут. Остальные открывают тетради и записывают тему урока: «Экономическое районирование СНГ».

- Опять писать! – заныл 9-А.- На литературе писали, на иностранном, на алгебре…

- Опять, - строго подтвердил Служкин.- Иначе вы со своей болтовней ничего не услышите и ничего не запомните.

- А мы и так не запомним! Давайте лучше, Виктор Сергеевич, мы весь урок будем сидеть молча, зато не будем писать, - улыбаясь, предложила красивая отличница Маша Большакова.

- Давайте лучше вы весь урок будете сидеть молча и будете писать, - внес контрпредложение Служкин.- Скачков, ты что, уснул?


  • А мне неинтересно, - нагло заявил Скачков.

  • А кому интересно? – удивился Служкин. – Мне, что ли?

- Так увольняйтесь, - с первой парты посоветовал верзила Старков, кандидат в медалисты.

- Кто же тогда моих малых деток и старушку мать кормить будет? - спросил Служкин. – Ты будешь? Или давайте так: вы мне платите деньги, а я вас отпускаю с урока.

-Идет! - обрадовалась красная профессура.

  • Тогда выкладывайте по штуке на парту – и свободны.

Денег у 9-А не оказалось…

  • Зачем, Виктор Сергеевич, мы вообще учим эту ерунду, морально устаревшую сто лет назад?

  • Возьми, Старков, учебник и посмотри в нем на последней странице фамилии авторов, - посоветовал Служкин.- Есть среди авторов фамилия Служкин?

  • Нету меня, - после паузы сказал Служкин. – Тогда я не понимаю, Старков, почему ты задаешь этот вопрос мне.

- Хорошая отмазка, - одобрил Старков.

- У нас класс с гуманитарным уклоном. Зачем нам экономика? Мы будем вольные художники.

- Вольный художник – это босой сапожник, - возразил Служкин. – Все умеет, ничего не имеет. Я тоже был вольный художник, а, как видите, без географии не прожил.

  • А что вы делали? Стихи писали? – не унимался Старков.

  • Маненечко было, - кивнул Служкин».

(А.Иванов. Географ глобус пропил)


Задача № 36.

«Служкин сидел в учительской и заполнял журнал. Кроме него, в учительской еще четверо училок проверяли тетради. Точнее, проверяла только одна, а три другие – старая, пожилая и молоденькая – болтали.

  • Я вчера, Любовь Петровна, в очереди простояла и не посмотрела 62-ю серию «Надеждою жив человек», - пожаловалась пожилая. – Что там было? Урсула узнала, что дочь беременна?

-Нет, еще не узнала, - рассказала старая. – Письмо-то Фернанда из шкатулки выкрала. Аркадио в больницу попал, а пока был на операции, она его одежду обшарила и нашла ключ.


- Так ведь Хосе шкатулку забрал к себе…


  • У него же эта… как ее?

  • Ребека, которая Амаранту отравила, - подсказала молоденькая.

  • Вот… Ребека же у Хосе остановилась под чужим именем, а он ее так и не узнал после пластической операции.

  • Почему? Он же подслушал ее разговор с Ремедиос…

  • Он только про Аркадио успел услышать, а потом ему сеньор Монкада позвонил и отвлек его.

  • Я бы на месте Аркадио этого сеньора на порог не пустила, - призналась пожилая.

  • Это потому, что мы, русские, такие, - пояснила старенькая. – А они-то во сколько раз лучше живут? Там так не принято.

  • Еще бы не лучше! – возмутилась молодая училка. - Фернанда – медсестра, а у нее квартира какая?

  • Она же на содержании у этого американца, - осуждающе заметила старенькая. – Кормит его одними обещаниями, и больше ничего…

Служкин закрыл журнал, поставил в секцию и начал одеваться».

(А. Иванов. Географ глобус пропил)


Задача № 37.

«Прозвенел звонок. Служкин, распихав плотную кучу 9-В, толпившегося у двери кабинета, молча отпер замок и взялся за ручку. Ручка была мокрая. Вокруг восторженно заржали.

-Это не мы харкнули на ручку! Мы не знаем кто! – закричали сразу с нескольких сторон.

В кабинете Служкин положил журнал на свой стол и долго, тщательно вытирал ладонь тряпкой, испачканной в мелу, - чтобы видели все. Потом посмотрел на часы. От урока прошла минута сорок секунд. Значит, остается еще сорок три минуты двадцать секунд.

Заложив руки за спину, как американский полицейский, Служкин стоял у доски и ждал тишины. В общем-то, это ожидание было не более чем жестом доброй воли, ритуалом. Для зондеркоманды этот ритуал был китайской церемонией. Зондеркоманда гомонила. Служкин выждал положенную минуту.

- Ти-ха!! Рты закрыть! Урок начинается! – заорал он.


Он двинулся вдоль парт, глядя в потолок. Не расцепляя рук за спиной, до предела напрягая голосовые связки, он начал:

- Открыли! Тетради! Записываем! Тему! Урока! Машиностроительный! Комплекс!

Кто-то действительно открыл тетрадь, но шум лишь увеличился: Служкин говорил громко, и девятиклассникам приходилось перекрикивать его, чтобы слышать друг друга. Служкин, надсаживаясь, гнал голый конспект, потому что рассказывать или объяснять что-либо было невозможно. Пять минут… Десять… Пятнадцать… Диктовка конспекта – это еще цветочки. А вот что начнется при проверке домашнего задания! Двадцать минут. Время. Служкин прощально посмотрел в окно.

- Так, а теперь вспомним прошлый урок.

Гам как на вокзале. И тогда Служкин нырнул в омут с головой.

- Сколько можно орать!!! – орал он. – У вас четверть заканчивается!!! Одни двойки!!! И никто слушать не желает!!!

Пока Служкин неистовствовал, на первой парте рыжий и носатый Градусов азартно рассказывал соседу:

- …а у него тоже на «липе», но синие. Я его спрашиваю: ты, дурак, где брал?

После общей морали Служкину полагалось найти и растерзать жертву. Служкин бухнул классным журналом по парте перед Градусовым:

- Помолчи!!! - взревел он. - Я битый час добиваюсь тишины, а ты рта не закрывал!!! Ты лучше меня географию знаешь, да?!! Давай отвечай!!!

- Я это…- соображал Градусов. – Я болел на прошлом уроке.

- Встань, я стою перед тобой! – грохотал Служкин.

Градусов неохотно совершил странное телодвижение, перекосившись в полустоячем – полулежачем положении.

- Раз на том уроке не был, так на этом слушать должен!!!

- Да ч-щ-що ваша география… - презрительно прошипел Градусов, постепенно приходя в себя. – Слушал я!..

- Это не моя география, а твоя география! – теснил Служкин. – Я свою географию десять лет назад всю выучил! Чего ты слушал? Два!!! Теперь дневник, - выведя в журнале двойку, велел Служкин.


- Дома забыл, - хмуро заявил Градусов и бросил на парту свой портфель-ранец. – Обыщите, если не верите.

- Не верю, - согласился Служкин.

Отступать ему было поздно – гонор сшибся с гонором. Служкин двумя пальцами поднял открытый ранец за нижний уголок и высыпал на пол все его содержимое.

-Ни фига себе! – завопил Градусов. – Собирайте мне теперь!..

Служкин обошел его и взял за ухо.

- Руки уберите!.. Уй-я-а! – заорал Градусов, вылезая из-за парты вслед за своим ухом. – Убер-ри, сказал!

Служкин наклонился к его оттянутому уху и шепнул:

- Только дернись, гад, рожей в стенку суну.

Он проводил согнутого Градусова к двери и вышиб в коридор.

- Козел Географ!.. – заорал Градусов оттуда».

(А.Иванов. Географ глобус пропил)

Задача № 38.

«Я сегодня вообще не знал, что мне делать с Градусовым. Бога молил, чтобы они проспали – так нет, всей стаей, до последней макаки пришли. Сели сзади на свои пальмы и давай в карты резаться. Только и слышно: «Дама! Валет! Бито!» Ну, я налетел на них, как «Варяг» на японскую эскадру. Градусов от меня скок и за другой ряд убежал. Стоит там, сам трусит, а виду не подает.

А я все, озверел, едва Градусова увидел, шерсть по всему телу полезла. «Третий ряд! – ору. – Встать и отойти в сторону, а то глотки рвать начну!» Смотрю: потихоньку потекли, меня как трансформаторную будку обходят. Остался Градусов один. Сзади – стена, впереди – ряд парт, а за ними – я. Заметался Градусов вдоль стены. По роже видно, как у него мозги плавиться начали. Кинулся вдоль ряда и давай с грохотом парты к стене припечатывать: бах! бах! бах! Школа, наверное, то ударов с фундамента соскочила. Градусов в угол брызнул, а я вслед за ним все парты в стенку вбил, кроме последней, за которой он стоял.

У Градусова от ужаса даже в черепе зажужжало. Он ручонки свои куцые выставил, как каратист, и визжит: «Чего, махаться будем, да?» Брюс Ли, блин, недоклеенный. Я как захохочу подобно Мефистофелю, аж сам чуть от страха не помер. Сцапал я Градусова, выволок из угла через парты, протащил по полу и пинком за дверь вышиб».


(А.Иванов. Географ глобус пропил)

Задача № 39.

«Мат и галдеж привлекли внимание Служкина, и он высунулся из окна. Оказывается, во дворе шла разборка. Посреди толпы школьников стоял маленький, взъерошенный Овечкин. За лацкан пиджака его держал тощий и высокий Цыря – Цыренщиков, всем известная местная шпана, быстро перерастающая в уголовника. Цырю подзуживал толстый олигофрен Бизя-Колобок, его лучший друг. Вокруг толпились наиболее прославленные двоечники 8-9-х классов. Рядом Безматерных и Безденежных держали под руки тоже красного и взъерошенного Чебыкина, не подпуская его к Цыре.

Цыря, что-то объяснив, вдруг толкнул Овечкина кулаком в скулу. Овечкин отлетел и сел в снег. Цыря нагнулся, поднял его, подтащил к себе и снова дал ему по скуле. Овечкин опять отлетел. Чебыкин, вырываясь, дергался между безматерныхом и безденежныхом.

Служкин выкинул окурок и решительно забросил ногу на подоконник. Из окна он ловко спрыгнул на заснеженную крышу теплого перехода, а с нее – во дворик. Кто-то из толпы вокруг Цыри оглянулся, но Служкин уже вскочил, раздвинул двоечников, взял Цырю за плечо и развернул

- Не п-понял!.. – изумился Цыря.

- Гуманитарная помощь, - пояснил Служкин и хлопнул его по зубам.- Теперь понял, Мцыря?

- Че за фраер?! – заверещал Бизя-Колобок, подскакивая к Служкину, и Служкин коротким толчком кувыркнул его в сугроб.

Цыря прикрыл ладонью разбитые губы. Лицо его сделалось зверским. Служкин тем временем повернулся и отвесил Безденежных такой пинок, от которого тот, выпятив пузо, пробежал несколько шагов. Безматерных благоразумно отцепился от Чебыкина сам.

-Ты кто такой воще?.. – угрюмо спросил Цыря.

-Это географ … из школы… - прошелестели двоечники.

-Чего встали, козлы?! – вопил Бизя-Колобок.- Он тут один!..

Служкин сильно стукнул ладонью в лоб, и Бизя снова улетел в сугроб, едва не выронив глаза.


- Ну-ка, дернули отсюда, ублюдки! – прорычал Служкин на двоечников и топнул ногой. Двоечники начали тихо утекать в щель между забором и школой».

(А.Иванов. Географ глобус пропил)


Задача № 40.

«Сразу после звонка зондеркоманда расселась за парты с откровенным интересом к предстоящему. Служкин насторожился. Он прошелся у доски, словно пробуя пол на прочность, и сказал:

- Записываем тему урока…

Доска была исчеркана крестиками-ноликами, и Служкин взял тряпку. Вздох восторга промахнул за его спиной. На перемене смочить сухую тряпку в туалете бегал Ергин. Теперь от тряпки явственно пахло мочой.

Служкин побелел скулами и покраснел ушами, но не изменил выражения лица. С тряпкой в руках он продолжил:

- «Профилирующие отрасли хозяйства Средней Азии»

Искоса поглядывая на Служкина и гомоня, зондеркоманда склонилась над тетрадями. Служкин вышагивал перед доской, словно в забывчивости держа тряпку в руках. Девочки на передних партах морщились. На галерке Градусов и присные с досадой зажужжали: Географ тупорылый, не отразил, чего сделали с его тряпкой.

Безостановочно диктуя, Служкин медленно углубился в проход между рядами. При его приближении Ергин с фальшивым усердием принялся строчить в тетради, на страницах которой пестрели химические формулы. Служкин сделал еще шаг и вдруг ловко ухватил Ергина левой рукой за затылок, а правой прилепил к его физиономии тряпку и тряпкой начал тереть ергинскую рожу, как Аладдин свою лампу. Все произошло совершенно беззвучно, и зондеркоманда охнула только тогда, когда Служкин с грохотом выломал тихо завывающего двоечника из-за парты, как доску из забора, и поволок к выходу.

Вытащив Ергина в коридор и не прикрыв дверь кабинета – чтобы зондеркоманда ужаснулась всему в подробностях, - Служкин тщательно повозил обомлевшего двоечника по полу, от всей души отвесил ему несколько таких пинков, от которых затрещал организм Ергина, и выбросил его вниз с лестницы. Только после этого Служкин запер дверь и пошел мыть руки».


(А. Иванов. Географ глобус пропил)

Задача № 41.

«Наши рюкзаки распотрошены, а вещи разбросаны среди чахлых березок. Я обучаю отцов правильной укладке. Напялив красные спасжилеты, отцы, ругаясь, уныло бродят по берегу, волоча свои шмотки то в одну кучу, то в другую. Управляемся еле-еле за полтора часа.

- А теперь надо жерди для каркаса вырубить, - говорю я.

Отцы насупленно сидят общей кучей и злобно курят. Я фальшиво насвистываю, поитрывая топором. Наконец в насупленной куче нарождается угрюмое бурчанье, которое постепенно перерастает в яростную брань. Отцы решают, кому идти за жердями. Наконец из кучи задом наперед на четвереньках вылетает Тютин, встает, забирает у меня топор и, хнякая, сутулясь, утаскивается в березки. Все сидят, ждут, молчат, курят. Я тоже. Тютин возвращается с охапкой тоненьких сосенок.

- Это слишком хлипкие, - говорю я. – Нужны попрочнее.

- Ты, блин, Жертва, дергай снова за дубинами, - орет Градусов.

Девочки уходят в сторону и, отвернувшись, усаживаются на берег. Отцы лежат. Я молча курю. Тютин поодаль стоит в кустах, как олень.

- Ладно, - говорю я. – Пусть каркас будет из тонких жердей. Но учтите: я предупреждал, что они могут сломаться.

-А теперь, - говорю я, - нужно идти за дровами на обед.

Отцы неподвижно сидят в березках – злые и молчаливые.

- Я не могу. Я руку порезал. Вот, смотрите.

- Я тоже ногу стер! Ну и что?

- Нога – не рука, ею дрова не рубить.

Свара разгорается с новой страстью. Вскоре уже все орут, бьют себя в грудь, швыряют друг другу топор и размахивают увечьями.

- В общем, так, - подвожу итог я. - Чтобы найти место для ночевки, мы выплываем прямо сейчас. Позавтракаем и пообедаем в ужин».

(А. Иванов. Географ глобус пропил)

Задача № 42.

Катамаран развалился: не выдержали тонкие жерди, из которых сделан каркас. Вымокшие, уставшие, туристы причалили к берегу.


«Поляна развернулась сразу после Семичеловечьей, под ее левым плечом. Озверев от передряг, отцы выволакивают катамаран на берег и набрасываются на работу, словно сказочные молодцы. Вмиг образуется лагерь – кострище, гора рюкзаков и палатка, огромный десятиместный шатер. Не переодеваясь, отцы мчатся за дровами и уже через секунду возвращаются. Овечкин тащит охапку сухих сосенок. Демон – еловые лапы. Тютин – трухлявую валежину. Чебыкин – пень. Градусов позади всех, выпучив глаза и оскалившись, прет огромное бревно, выпахивая им землю, как плугом.

Стараясь успеть до темноты, разжигаем костер, развешиваем на просушку одежду, рубим дрова, вяжем новый каркас для катамарана.

На ужин мы тушим картошку. Должность шеф-повара выбрал себе Градусов. Отцы тоже вертятся вокруг котлов, то подкладывая дрова, то просовывают ложку, чтобы попробовать…»


«Я знаю, что научить ничему нельзя. Можно стать примером, и тогда те, кому надо, научатся сами, подражая. А можно просто поставить в такие условия, где и без пояснений будет ясно, как чего делать. Конечно, я откачаю, если кто утонет, но вот захлебываться он будет по-настоящему.

И жаль, что для отцов я остаюсь все-таки учителем из школы. Значит, по их мнению, я должен влезть на ящик и, указывая пальцем, объяснять. Нет. Не дождетесь. Все указатели судьбы годятся только на то, чтобы сбить с дороги».

(А. Иванов. Географ глобус пропил)