litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 ... 41 42
Альберт Голдман


ЖИЗНИ ДЖОНА ЛЕННОНА


ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
Интервью с композитором Юрием Саульским


             Трудно представить себе современный мир без музыки Джона Леннона, которая так органично вошла в нашу жизнь, что невозможно было бы даже пытаться определить ее место в нем. Неудивительно, что молодежь всегда воспринимала песни Джона Леннона необычайно восторженно: ныне гораздо более скромные по талантам и значению группы исчисляют своих поклонников десятками тысяч. Но как относились к ней представители более старшего поколения и, в частности, профессиональные музыканты?
            С этим вопросом мы обратились к композитору Юрию Саульскому.


            - Когда я впервые услышал "Битлз", я был уже зрелым музыкантом среднего возраста, закончил в свое время консерваторию и, как любой профессионал, был знаком с различными стилями и направлениями, тем более что, помимо классической музыки, я всегда увлекался джазом.
            Это сегодня стало ясно, что рок и джаз - мощные побеги одного большого дерева. Но тогда было принято их противопоставлять. Несмотря на то, что я был человеком джаза и не принадлежал к роковой генерации, я принял новую музыку без предубеждений.
            К тому времени ровесник века джаз, который в 20-30-е годы был по-настоящему популярен, постепенно стал более элитарным, аудитория его сузилась, а природа, как известно, не терпит пустоты. И эту пустоту заполнили рок- и поп-музыка, которых, естественно, я не ставлю на одну доску. Рок - это музыка концептуальная. Она подразумевает и определенную атрибутику, и поэтику, и поведение - на сцене и в жизни, - то есть это в чистом виде контркультура, которая появилась вначале на Западе, а позже - у нас (в своеобразном, специфическом виде).

            Когда я впервые услышал "Битлз", я воспринял их песни как очень свежую и интересную музыку, некое новое кислородное наполнение искусства. Только глухой и бесчувственный мог не оценить по достоинству свежесть этого музыкального направления.

            - Но ведь до "Битлз" был рок-н-ролл...

            - Рок-н-ролл (Пресли и другие) - это танцевальная музыка. В нем ярко выраженное блюзовое начало, он связан и с джазом. А тут появилась новая семантика, новая музыкальная лексика! Британский рок, в частности то его направление, которое начали "Битлз", был построен на очень интересном сплаве англо-кельтских, шотландских, ирландских интонаций. И если "Роллинг Стоунз" в большей степени - порождение американской культуры, то "Битлз" - британской. Британский рок, ставший классическим (Стинг, Элтон Джон, Фредди Меркьюри), мне вообще очень близок. Это направление более самостоятельно, оно имеет свои индивидуальные черты. Но, конечно, начало всему положили "Битлз". И еще один важный момент: у нас с моим сыном, Игорем Саульским, который начинал "Машину времени" с Андреем Макаревичем, играл на бас-гитаре у Градского в "Скоморохах", потом - у Алексея Козлова в "Арсенале", не было проблемы отцов и детей. Он уважал и принимал джаз, а я, во многом благодаря ему, быстро получал информацию об этих новых веяниях, может быть, быстрее, чем другие мои ровесники. Кстати, некоторые из них долго не принимали рок-музыку, а кое-кто так ее и не принял. "Битлз" стояли у истоков создания мощного пласта иной музыкальной культуры. Ведь что такое классика в музыке? Это обязательно новаторство - для своего времени. И только позже становится ясно, классика это или нет; мы сегодня не можем оценить новаторство Моцарта, потому что Моцарт для нас - это гениально ясная музыка. Зато для своего времени она была новаторской. Рождение всего принципиально нового обязательно связано с какими-то изменениями в музыкальном языке, интонации, стиле. "Битлз" все это породили, и не почувствовать этого было нельзя. Потому мы и считаем творчество этой группы классикой жанра. Рокмены часто упрекали джазменов в том, что джаз - это искусство для искусства, в то время как рокеры находятся в первых рядах людей, которые борются против чего-то и за что-то, будь то мораль или политика. Но не стоит забывать, что когда-то и джаз новизной своей формы шокировал адептов классической музыки и был грандиозным новаторством для своего времени. Кстати говоря, потом между джазом и роком прокладывались мостики и мосты (пример - группа "Кровь, пот и слезы"), причем чаще всего их возводили именно джазовые музыканты. Или взять к примеру знаменитый стиль "фьюжн" Херби Хедкока: его и без рока не могло бы быть, и без джаза. Я мог бы перечислить целый ряд направлений, которые синтезировали, сплавляли джаз и рок. Но, конечно, главное не то, что эти два направления объединяет, а самоценность каждого из них.

            Интересно, что после "Битлз" появился, к примеру, сим-форок, группы "Yes" и "Genesis", игравшие музыку, в которой сплавлялось симфоническое и роковое мышление. "Битлз" и их последователи играли мелодический рок. Зато более поздние течения, скажем, панк-рок, отличались скорее эпатажем, чем музыкальной сущностью. У них не было серьезных музыкальных задач. И еще хочу сказать: у "Битлз" удивительно гармонично сочетались и музыкальные задачи, и политические, и общекультурные. В современной музыке этого нет, к тому же многие рок-группы растворились в поп-музыке, так называемой попсе.

            - Им надоело протестовать?

            - Просто люди становятся старше, и у них уже нет былого запала, но есть профессия музыканта. И они продолжают играть ту же по стилю музыку, но уже наполненную совершенно иным содержанием.

            - Что Вы можете сказать о личности Джона Леннона?

            - Это удивительно талантливый музыкант. А творчество и личность в данном случае друг от друга неотделимы. Конечно, среди исполнителей бывают люди, которые на биологическом, что ли, уровне очень талантливы, не обладая при этом яркими личностными качествами. Но музыка стиля рок и вообще рок как образ жизни, образ мышления, безусловно, подразумевает явление сильной личности. Я испытываю уважение к этому человеку за сочетание, я бы сказал, удивительного музыкального таланта, интеллекта, и за его приверженность своему направлению в современной культуре. Он нес эту ношу до самой смерти, это было его знамя, отправная точка для него как для личности и как для музыканта.

            - Эпатаж - обязательный атрибут жизни и творчества рок-музыканта. Автор книги Альберт Голдман, пожалуй, принимает эту манеру поведения чересчур серьезно. И так же серьезно относится к свойственным Джону Леннону сомнениям в собственных талантах и довольно много об этом говорит...

            - Ссылаясь на самого Джона Леннона...


            - Да. Кроме того, Голдман собрал обширный материал, записал беседы с множеством людей, которые окружали Джона Леннона. Он стремился уйти от официоза, от той точки зрения, которую хотела затвердить Иоко Оно и другие слишком близко стоявшие к Леннону люди, которые не могли не быть заинтересованы в том, чтобы определенным образом подать себя и свою роль в его жизни. Уходя от этого, Голдман, кажется, впал в другую крайность, слишком передоверился свидетельствам более дальнего окружения. Кроме того, он чрезвычайно сосредоточился на наркотиках, но об этом мы поговорим чуть позже. Как вы считаете, имеет ли для нас значение, какие музыкальные данные были у Джона Леннона?

            - Когда говоришь о таком феномене, как Джон Леннон, нет смысла рассуждать о каких-то отдельно взятых компонентах его личности или его сущности как музыканта. Ибо все в нем воспринимается в комплексе, и в моем понимании голос Леннона абсолютно приемлем для тех художественных задач, которые он перед собой ставил. Есть тип исполнителей, которые поют музыку, написанную другими. В таких случаях имеет смысл оценивать отдельно вокальные данные, исполнительское мастерство и т. д. Что же касается именно рок-музыки, то здесь важнее всего - индивидуальность. И конечно, совсем нельзя оценивать чье-то творчество, исходя из того, как о нем отзывается сам композитор, поэт или художник. Когда творческий человек недоволен собой, это недовольство стимулирует его развитие, движение вперед. Ибо он, будучи максималистом, мыслит абсолютными, а не относительными категориями.

            - Несколько слов о битломании. Джон Леннон говорил о своих поклонниках весьма нелицеприятно. Понятно, что это явление отчасти было порождено вложенными в рекламу группы деньгами. И все же...

            - К этому нужно относиться снисходительно. Я помню, как поклонники - главным образом женского пола - преследовали Козловского и Лемешева. Думаю, что Леннон, пресыщенный славой и раздраженный тем, что фанаты буквально проходу не давали, стал на них смотреть слишком критически: очень уж он от этого устал. Конечно, в проявлениях такой любви бывают перехлесты; но так было и будет всегда. Вообще же движение поклонников, фанатов - естественное дело в искусстве. Другой вопрос, чему эти люди поклоняются. Когда критерии в нашем восприятии искусства бывают смещены, например, когда люди, не зная настоящего рока, слушают полуроковую-полупопсовую музыку не очень высокого класса и являются ее поклонниками, бывает обидно за уровень этих групп и за некомпетентность их поклонников.


            - Совершенно очевидно, что кумир если не навязывает, то во всяком случае демонстрирует своим фанатам манеру поведения, которую те вольно или невольно перенимают. Я подошла к вопросу о наркотиках. Я никогда не воспринимала именно творчество "Битлз" как музыку, напрямую связанную с употреблением ЛСД, кокаина, героина, а в каком-то смысле даже и порожденную ими. В книге же очень много и убедительно об этом говорится. Что Вы можете сказать на этот счет?

            - Плохо, когда поведение героев со всеми их недостатками начинает слепо копироваться толпой фанатов. Я знаю, что, действительно, "Битлз" сопровождали наркотики, как и некоторые другие рок-группы. Но я не стал бы обобщать. Некоторые рок-музыканты их попробовали, поддавшись искусу, но в итоге от них отказались и глубоко их этот опыт не задел. Думаю, впрямую это никак не связано: мало ли мы знаем людей, которые не имеют никакого отношения к рок-музыке, битломании и "колются"? И наоборот, тех, кто любит рок-музыку, и в частности "Битлз", и никогда ничего такого даже не пробовали. Повторяю, здесь нельзя обобщать, хотя нельзя и отрицать, что отчасти наркомания - одна из форм проявления контркультуры, уродливых форм. И для многих это просто трагедия.

            - Юрий Сергеевич, как Вы вообще понимаете контркультуру, почему у молодежи такая острая потребность в протесте, отрицании, разрушении устоев? - Контркультура - это порождение извечного желания молодежи жить иначе, не так, как жили прежние поколения. Особенно оно обостряется в эпоху политических или социальных катаклизмов. Появление контркультуры вполне можно объяснить диалектически.

            - Как Вы считаете, наркотики действительно необходимы для стимуляции творческого процесса?

            - В 40-е годы жил гениальный саксофонист Чарли Паркер, один из тех, благодаря кому джаз из популярной превратился в элитарную музыку. Он был наркоман. Он умер очень рано, в Париже, лет около сорока. Чарли Паркер говорил, что, когда принимал наркотики, он мог импровизировать так, как не смог бы в своем естественном состоянии... Это очень деликатный вопрос. Все равно что спросить, можно ли умерщвлять человека, который безнадежно болен. А как же клятва Гиппократа? Так и здесь. Сказать: пусть это будет узаконено для тех, кто, сознательно разрушая себя, стремится достичь неких вершин, которые в обычном состоянии им недоступны, у меня язык не поворачивается. Ведь они расплачиваются за это жизнью. Быть моралистом не хочется, в данном случае это было бы глупо и неуместно. Но понятно, что с позиций духовного и физического здоровья потребление наркотиков неестественно, и любой здравомыслящий человек никогда не стал бы такое поощрять. К тому же существует еще и обычная наркотическая зависимость, которая, как алкоголизм, никакого отношения к творчеству не имеет. Кстати, некоторые музыканты все-таки в себе это преодолели и сумели дальше не просто жить, но и творить...


            - Что Вы можете сказать о российском роке?

            - В прежние времена у нас это был запретный плод, который, как известно, всегда сладок. Интересно, что в Советском Союзе гонениям подвергался не только рок, но даже вокально-инструментальные ансамбли, которые, сохраняя инструментальный состав рок-группы, пели главным образом песни отечественных композиторов. До сих пор не могу понять, почему их запрещали.
            Я был председателем жюри единственного всесоюзного рок-фестиваля, который проводился в 1980 году в Тбилиси. Тогда кое-кого уже начинали признавать. "Машина времени", которая выступила на фестивале лучше всех, за год до этого стала ансамблем Росконцерта. Но направление в целом подвергалось постоянной ожесточенной критике. Правда, можно вспомнить, что в свое время у нас были гонения и на джаз. А тут дело было серьезнее: рок-музыканты играли свою авторскую музыку, со своим видением и своим грандиозным зарядом протеста. "Машина времени" одной из первых стала исполнять песни только на русском языке. В свете этого фестиваль можно назвать этапным. Рок-музыканты наконец вышли на нормальную сцену, ни от кого не прячась. Там собрались тогда убежденные люди, профессионально и серьезно относящиеся к тому, что они делают и как музыканты, и как люди своей концепции. В то время как другие просто копировали "Битлз", предпочитая англоязычный рок.

            - А спустя много лет президент Ельцин наградил Андрея Макаревича...

            - Это было при мне. Я получал в тот день орден "За заслуги перед Отечеством"...

            - Как Вы относитесь к творчеству Юрия Шевчука?

            - Шевчук - продолжатель лучших традиций рока, рок-трибун, у него болевое и конфликтное ощущение происходящего. Его невозможно не уважать. Он говорит о самом главном, и говорит страдая, у него много печали и боли. Для меня его творчество - один из образцов современной российской рок-музыки, в которой все сочетается: и музыкальная сторона, и гражданственность, и патриотизм. Ведь контркультуре 60-х было свойственно отрицать национальное, она была космополитична. Хиппи не признавали никаких границ, в том числе государственных. У Шевчука иная позиция, и это достойно уважения. И самое главное, что все, что он делает, очень естественно: это его внутренняя потребность. Ведь слушателей не обманешь...


Ольга Ярикова


От переводчика

             Вы держите в руках книгу, которая впервые увидела свет в США в 1988 году и наделала очень много шума. Но ни тогда, ни несколько позже, когда мне совершенно случайно посчастливилось купить ее, невозможно было вообразить, что когда-нибудь книга Альберта Голдмана будет опубликована в России, да еще в такой престижной серии, как "ЖЗЛ". Это событие, безусловно, беспрецедентное: серия "Жизнь замечательных людей" впервые обратилась к истории жизни и творчества кумира современной рок-музыки, идола поколения шестидесятых-семидесятых годов XX столетия, человека удивительной и противоречивой судьбы - Джона Леннона.
            Биографий, исследований и воспоминаний о Джоне Ленноне написано множество: достаточно взглянуть на перечень источников, которыми пользовался автор при написании этой книги. Так что выбор именно работы Голдмана отнюдь не случаен: биографы выдающихся деятелей шоу-бизнеса - в особенности это касается тех, кто писал о "Битлз" и, в частности, о Ленноне и Маккартни, - привычно идеализируют своих героев. В лучшем случае это приводит к искажению действительности, в худшем - к откровенному вранью. И в этом нет ничего удивительного. Чаще всего подобные труды опираются на воспоминания и рассказы наиболее близких к предмету исследования людей, чья роль в судьбе героя не всегда бывала благовидной.

            Альберт Голдман избрал более сложный путь. Он потратил на подготовку и написание книги шесть лет. Вместе со своими ассистентами он собрал огромное количество материала, взяв в общей сложности более 1200 интервью у бесчисленного множества людей, среди которых были ближайшие родственники и друзья Леннона, сотрудники, музыканты, однокашники, студенты художественного училища, соседи или просто люди, которых судьба в тот или иной момент сталкивала с ним. Автор перелопатил все вышедшие прежде публикации о "Битлз", Джоне Ленноне и Йоко Оно, многое почерпнул из интервью, данных самими героями повествования. А потому книга представляет собой очень живой, последовательный и достоверный рассказ о жизни выдающегося музыканта со всеми ее радостями и невзгодами.

            Слава и успех, всеобщее обожание и огромные возможности, которые получает знаменитый и богатый человек, пришли к нему очень рано - в двадцать два-двадцать три года. Жил он стремительно и к двадцати восьми годам, когда в его жизнь прочно вошла Иоко Оно, Джон вполне мог считать себя человеком, много повидавшим на своем веку. Начиная с этого времени, Йоко - чрезвычайно сильная натура, обладавшая необъяснимой властью над Джоном, - стала катализатором всех дальнейших метаморфоз, взлетов и падений Джона Леннона.
            Книга Альберта Голдмана дает детальный анализ развития отношений между Иоко и Джоном, оказавших решающее влияние на его творчество. Достаточно подробно описан в биографии и наименее известный период жизни Леннона - с конца 1975 по 1980 год, когда Джон полностью прекратил занятия музыкой и посвятил себя ведению домашнего хозяйства и воспитанию сына Шона. Заслуживают особого внимания главы книги, посвященные работе над альбомом "Double Fantasy" и подробно описывающие последние дни музыканта.
            Человек, более или менее знакомый с музыкой "Битлз" и самого Джона Леннона - а в нашей стране, как и во всем мире, таких людей очень много, - получит огромное удовольствие, заново открывая для себя этапы творчества великого музыканта, сопоставляя появление той или иной песни, выход того или иного диска с событиями, которые переживал в тот момент их автор.
            Альберт Голдман далек от того, чтобы курить фимиам творчеству музыканта - безоговорочное преклонение автора перед гениальностью Джона Леннона и так сквозит между строк. А детальное описание скандальных выходок, парадоксальных поступков и безумств, метаний противоречивой натуры Джона из одной крайности в другую лишь подчеркивает одну из главных идей книги - жизнь гения не может быть "правильной", пресной и скучной, она неизбежно полна сумасшедших деяний, порывов страсти, безудержной радости и страданий, побед и мучительной борьбы с собственными комплексами.

            Наиболее важная для меня, да и, уверен, для всех поклонников "Битлз", черта Леннона-музыканта - его оригинальность, абсолютная ни на кого непохожесть, постоянный поиск новой манеры исполнения, новой музыкальной и поэтической формы. Никто не спорит с тем, что Пол Маккартни - великий мелодист и супермузыкант, но его музыка всегда напоминает что-то уже знакомое, тогда как каждый новый альбом Леннона - вплоть до "Double Fantasy", а затем и посмертного "Milk and Honey", выпущенного уже Иоко, - всегда новаторство. Именно об этом говорит в своей книге Альберт Голдман.

            Дословно название книги Голдмана переводится как "Жизни Джона Леннона". Его недолгая жизнь действительно состояла из нескольких совершенно четко разграниченных периодов: детство и отрочество, жизнь с "Битлз", жизнь с Йоко, "потерянный уик-энд", пятилетнее затворничество и, наконец, возрождение и смерть. Последняя, самая короткая глава жизни Джона, вместившая в себя примерно полгода, повествует о столь долгожданном для всех поклонников его возрождении - и его нелепой трагической гибели.
            9 октября 2000 года ему исполнилось бы всего шестьдесят. Но судьба отмерила ему и того меньше. 8 декабря этого же года поклонники великого музыканта в двадцатый раз подняли за него поминальный бокал...

Владимир Григорьев


УТРЕННЯЯ СТРАСТЬ

             Декабрь 1979 года. Солнце еще не взошло, и Кит Картер стрелой мчится вдоль Центрального парка. Вот он подбегает к пересечению с 72-й стрит и видит Дакоту. Здание, освещенное уличными фонарями, выступает из темноты наподобие средневекового замка с привидениями. Не сводя взгляда с фонарей, мерцающих под сводом арки у въезда в гараж, Кит устремляется к металлической решетке, окружающей замок. Он коротко нажимает на медную кнопку звонка. Неуютно поеживаясь от ледяного ветра, дующего со стороны парка, Кит нетерпеливо ждет, когда под деревянным козырьком, нависшим над неприметным входом в здание, появится портье. Тот открывает засовы и снимает цепочки. Кит проскальзывает в приоткрытую дверь, поднимается по лестнице, прыгая сразу через несколько ступенек, приветствует на ходу охранника и растворяется в лабиринте коридоров, ведущих к высокой дубовой двери "Студии Один", рабочего кабинета Йоко Оно.

             Кит стучит в дверь. Мгновенно раздается щелчок открываемого замка. На пороге стоит Йоко, лица ее почти не видно из-за больших солнечных очков. Одетая в джинсы и черную рубашку, которые не снимает уже целую неделю, Йоко выглядит больной. Она молча протягивает руку и быстро выхватывает маленький пакетик из алюминиевой фольги. Затем бросается в ванную, захлопывает за собой дверь и открывает на полную мощь кран. Кит разувается и проходит в гостиную. Несмотря на шум воды, ему чудится, будто он слышит, как молодая женщина с шумом втягивает носом воздух, после чего до него явственно доносится отвратительный звук приступа рвоты.

             Убежище Иоко блистает роскошью, напоминая сказочный замок. Под ногами мягко пружинит толстый белый ковер, на котором стоят светильники. На потолке мечутся тени, а по деревянным поверхностям мебели и матовым зеркалам, покрывающим стены, гуляют отблески света. Огромный, египетской работы стол красного дерева стоит напротив зашторенных окон, которые выходят во двор. Его блестящие бока украшены инкрустацией из слоновой кости с изображением головы бога Тота и крылатого диска, символа солнца. А директорское кресло Йоко представляет собой точную копию трона, найденного в гробнице Тутанхамона.
             Кит опускается на мягкий диван, обтянутый белой кожей, рассматривая предметы, которые создают в этой комнате поистине волшебную атмосферу: маленький череп, лежащий между двумя белыми телефонными аппаратами, золотой погребальный шлем, принадлежавший ребенку из Древнего Египта, бронзовую змею, посверкивающую чешуей на кофейном столике работы Джакометти. И хотя прошло уже полтора месяца с тех пор, как он впервые доставил сюда товар, он часто вспоминает, как это было в первый раз.
             Он так волновался тогда, что спрятал дозу героина в полой книге, завернутой в плотную бумагу. Он застал Йоко за столом ее бухгалтера Ричи Депалма, разговаривающей по телефону. В течение целых пяти минут, показавшихся Киту вечностью, она как ни в чем не бывало болтала с кем-то по-японски. Наконец молодая женщина положила трубку и небрежно бросила: "Привет! Значит, ты и есть Кит?" Затем Йоко протянула руку, взяла пакет и молча попрощалась, не удостоив его даже взглядом. Позже он узнал, что прежде чем их встреча состоялась, Иоко навела о нем подробные справки.

             Вначале Кит появлялся здесь не больше одного-двух раз в неделю. Накануне он отправлялся за товаром к посреднику, ювелиру с 57-й стрит в западной части города. Для начала - пятьсот долларов за грамм. Позднее, когда Иоко основательно зацепило, цена возросла. Теперь Кит покупает все тот же грамм за семьсот пятьдесят долларов, а это означает, что Иоко спускает на порошок по пять тысяч долларов в неделю. Уличная наркота платит за удовольствие значительно дешевле, но Йоко на это наплевать: у Джона Леннона денег хватает.

             Йоко входит в гостиную сомнамбулическим шагом. Эта женщина хорошо владеет собой, но белые следы порошка, оставшиеся возле ноздрей, выдают ее с головой. Как обычно, она приносит чай: две пиалы бирюзового фарфора с залитыми кипятком пакетиками "Липтона". Она неизменно придерживается этого ритуала, и Кит уже понимает, зачем ей это: японская леди из высшего сословия не может удовлетворять свою утреннюю страсть как простая наркоманка, ей необходимо превратить преступную сделку в элегантную церемонию.
             "Как поживаешь? - вежливо осведомляется Иоко, словно только что увидела Кита. - Я вижу, ты несчастен, - без паузы продолжает она, не давая ответить. Затянувшись, она театрально вынимает изо рта тонкую сигару и продолжает, словно открывая большой секрет: - Мы все несчастны - я тоже. Как сказал Вуди Аллен, все мы можем быть либо просто несчастными, либо ужасно несчастными". После чего следует долгое молчание, означающее, что разговор исчерпан.
             Йоко и Кит молча продолжают пить чай, как вдруг свет прожекторов, подсвечивающих домашние растения, подчиняясь какому-то таймеру, становится ярче. Кит вздрагивает от неожиданности, словно ожидая услышать: "Полиция. Руки вверх!"
             Отдав должное восточному этикету, Йоко не спеша поднимается и, словно автомат, направляется к рабочему столу. Обходя вокруг, она больно ударяется о край, но даже не замечает этого. Достав из ящика антикварную сумочку, Йоко вытаскивает оттуда огромную пачку денег. Новехонькие стодолларовые купюры. Отсчитав восемь бумажек, молча протягивает их Киту. (Он получает пятьдесят долларов чаевых.) Юноша не успевает повернуться к двери, как Иоко уже садится на свой трон. Устремив на Кита властный взор, силу которого не смягчают затемненные стекла огромных очков, она говорит: "Джон не должен знать об этом".

             Джон Леннон открывает глаза, когда на улице еще темно, но тут же зажмуривается от слепящего света двух ярких ламп, висящих над кроватью. Свет никогда не гаснет, потому что Джон ненавидит просыпаться в темноте. Темнота для него - синоним смерти. Он смотрит на красноватые отблески света, танцующие в овальном зеркале, укрепленном на потолке, и эти огоньки успокаивают его: система жизнеобеспечения продолжает работать, ведь день и ночь он проводит в окружении успокаивающих звуков и мерцающих картинок, словно пациент в одноместной палате специальной клиники.

             Звуки внешней жизни почти не проникают в это уединенное жилище, и только внутренние часы Джона в состоянии разбудить его. Редкие уличные звуки не могут пробиться сквозь толщу стен столетнего здания. Ставни закрыты наглухо, окно занавешено набивной тканью. Причудливые контуры предметов, вырисовывающиеся в полумраке, напоминают хлам, сваленный на чердаке: старое кресло из лозы, туалетный столик в стиле "арт деко", картонные коробки, стопки журналов и газет, пианино с закрытой крышкой. На стене висит ярко-красная электрогитара, покрытая толстым слоем пыли. Если бы не шепот, раздающийся из динамиков в изголовье кровати, и не череда цветных картинок на экране двух огромных телевизоров в ногах, эта темная комната, едва освещенная узким лучом искусственного света, напоминала бы могилу.

             В течение трех последних лет жизнь Джона Леннона проходит в стенах этой спальни. Если не считать ежегодных каникул в Японии, Джон редко вылезает из огромной кровати черного дерева, за которую цепляется, как цеплялся бы за шлюпку потерпевший кораблекрушение мореплаватель. В основном он спит, засыпая на два-четыре часа, остальное время проводит в позе лотоса, окутанный дымом сигарет и марихуаны, читает, медитирует, слушает музыку или кассеты для самовнушения под названием "Я люблю свое тело" или "Нет причин для гнева". Время от времени он что-то записывает в дневник, под который приспособил рекламный ежедневник газеты "Нью-Йоркер" с юмористическими иллюстрациями на каждой странице; Джон придумывает к ним новые подписи или что-то пририсовывает. Все дорогие его сердцу вещи - наркотики, рукописи, эротические журналы, губная гармошка британского военно-морского флота - заперты в сундуке с надписью "ЛИВЕРПУЛЬ", стоящем в ногах кровати. Лодка Джона оборудована ультрасовременными средствами связи, ему достаточно всего лишь протянуть руку к панели управления. В его распоряжении любые книги, пластинки, аудио- и видеокассеты, которые могут понадобиться в путешествии по всему миру, к прошлым и будущим цивилизациям.

             Джон обрел пристанище под сводами родовой пещеры, но вместе с тем существует на значительном удалении от близких. Он проводит в их обществе час или два по утрам, а снова оказывается с ними только за ужином, и тогда Папа, как Джон любит себя называть, ненадолго присаживается перед телевизором вместе с сыном. Остальную часть времени Леннон проводит в одиночестве спальни.
             Кроме хозяина, на борт лодки допускаются только Саша, Миша и Чаро, три черных персидских кота с желтыми глазами и круглыми мордами. Когда по утрам Джон планирует свой день, он в первую очередь думает о них. Если одно из животных не откликается на зов хозяина, тот поднимает тревогу, и слуги пускаются на поиски по всем коридорам здания и даже расспрашивают соседей. Джон мечтает жить одним разумом, сведя до минимума любую физическую деятельность, и вместе с тем именно он чистит и расчесывает блестящую шерстку своих котов и с удовольствием режет на мелкие кусочки говяжье филе или печенку, которые пришлись по вкусу его любимцам. Остальные домочадцы не выносят этих тварей, оставляющих повсюду клочья шерсти и экскременты, однако Джон настаивает на том, чтобы домашние относились к ним, как в Древнем Египте, где кошки считались священными животными.

             Смирившись с необходимостью принимать участие в семейной жизни, Джон отвел себе роль хозяина дома, предоставив Йоко заботу о средствах, необходимых для содержания семьи. Молодая женщина взвалила на себя эту задачу с отчаянной решимостью и практически не покидает рабочего кабинета, хотя новая ипостась Джона и объясняется чистой игрой фантазии: он даже как-то попробовал самостоятельно печь хлеб, но было очевидно, что это занятие наскучило ему прежде, чем хлеб испекся. Вообще Джону по вкусу любая простецкая пища: гамбургеры, липкие куски острой пиццы, толстые плитки шоколада "Херши" весом не меньше фунта. Но если говорить серьезно, то в течение многих последних лет у него лишь одна цель - вообще отказаться от пищи. Джон Леннон далек от того, чтобы стать хлебопеком или приверженцем системы здорового питания, - он подлинный маэстро голодания.

             Это началось в 1965 году, когда какой-то журналист по глупости окрестил его "толстым Битлом". Подобное унижение Джон не смог забыть, и сейчас, в тридцать девять, все еще мечтает о том, чтобы вернуть себе тело юноши. Можно написать целые тома, рассказывая, каким драконовским диетам он подвергал свой организм, как подолгу голодал и какие наказания придумывал себе за то, что поддался соблазну выпить лишнюю чашку сладкого кофе или съесть еще один бутерброд. Он зачитывается трудами, которые, по его мнению, помогают обуздать аппетит; он мечтает утолять голод с помощью "десяти тщательно отсчитанных горошин, сдобренных кружочками консервированного редиса". Иногда он позволяет себе несколько кусочков рыбы или курицы, помимо обычной порции риса с отварными овощами, и каждое утро непременно измеряет объем талии. А когда Джон ловит себя на том, что съел что-то запрещенное, он бежит в ванную и засовывает в рот два пальца, прочищая желудок. Но от двух вещей он не в силах отказаться: от кофе и сигарет. Джон Леннон принимает и наркотики, но по-настоящему сильную зависимость испытывает только от этих, разрешенных законом субстанций.
             Он выбирается из постели и ложится на пол, готовясь к занятиям йогой. У него тело факира: мешок костей, обтянутых кожей, и так мало мускулов, что даже электрогитара кажется ему слишком тяжелой. Ноги напоминают лапы какого-то зверя из семейства голеностопных. Кожа очень бледная, ведь он никогда не бывает на солнце, к тому же Джон не меньше десятка раз в день принимает ванну, а лицо и руки моет еще чаще, так что кожа его выглядит довольно странно.

             Леннон не выносит никаких физических контактов, его раздражает даже прикосновение ткани. Он почти всегда ходит раздетым, лишь обуваясь в шлепанцы, чтобы не ступать по ковру. Если Джон замечает на полу длинные черные волосы Иоко, он требует, чтобы горничная немедленно прошлась по этому месту пылесосом. Он ни к кому не прикасается и никому не позволяет прикасаться к себе. И если у него случается редкий прилив родительской нежности и он берет Шона на колени, то поворачивает к себе спиной, чтобы не дать ребенку возможности обслюнявить отцовскую щеку поцелуем.

             Закончив упражнения, Джон идет в ванную, где царит стерильная чистота, как в операционной. Он смотрит на свое отражение в зеркале. Ничего удивительного в том, что никто не узнает его в те редкие моменты, когда он выходит на улицу и спускается вниз по 72-й стрит, чтобы купить газету. Джон Леннон уже не похож на самого себя. Давно канули в Лету его знаменитые бабушкины очки. Те, что он носит сейчас, самые обычные: пластмассовая оправа и темно-синие стекла, скрывающие беззащитные глубоко посаженные глаза, которые стали настолько чувствительны к свету, что его слепят даже тусклые лампочки на рождественской елке. Нос с горбинкой по-прежнему выделяется на исхудавшем лице, но теперь он напоминает клюв какой-то странной птицы. Щеки и подбородок покрыты давно не стриженной густой бородой. Длинные волосы собраны в пучок, перехваченный заколкой, которая украшена миниатюрным изображением Кена или Барби. Джону нравится считать, что он похож на князя Мышкина, "Идиота", вышедшего из-под пера Достоевского, на этого эпилептического христоподобного героя, который своим диким криком заставляет собственного убийцу выронить нож и в ужасе спасаться бегством. В действительности в облике Леннона нет ничего княжеского; скорее, он напоминает уличного оборванца.

             После того как Джон убеждается в идеальной чистоте своего тела, он выходит из спальни, отодвигает колумбийскую занавеску из белых жемчужин, за которую Иоко заплатила шестьдесят пять тысяч долларов и которая, как считается, должна охранять жилище от злых духов, и открывает находящуюся за ней дверь в коридор. Он движется вперед своей неуклюжей косолапой походкой. Проходит вдоль череды величественных белых комнат, из окон которых открывается панорама на Центральный парк: "белая комната", заставленная белой мебелью, посреди которой возвышается белый рояль из "Imagine"', "комната с пирамидами", в ней собрана коллекция древнеегипетского антиквариата, включая позолоченный саркофаг с лежащей внутри мумией, возраст которой приближается к трем тысячам лет; "черная комната" с мебелью черного дерева, в которой Джон проходил шестимесячный карантин после "истории с Пан"; библиотека, где черный лакированный алтарь шинто, принадлежащий Иоко, соседствует с коллекцией порнографической литературы и эротических журналов Джона; "игровой зал", выходящий окнами на задний двор со стенами, обклеенными бумагой, разрисованной Шоном и его приятелями, и, наконец, самая северная комната - детская, где Шон (если только он не забрался в постель к Папе) все еще сладко спит в объятиях своей няни. Иоко провела ночь у себя в кабинете, устроившись на норковом покрывале, брошенном поверх раскладушки времен Наполеона, перехватив какие-то мгновения сна в промежутках между телефонными звонками.

             Резко свернув налево, Джон направляется в сторону светлой просторной кухни, настоящей мастерской, разделенной на зоны, предназначенные для работы и отдыха: во-первых, домашний развлекательный центр, состоящий из последних достижений аудиовидеотехники и нескольких тысяч пластинок, рассованных по полкам; затем уголок для отдыха, включающий две софы, стоящие одна напротив другой и разделенные столиком для коктейлей, рабочий стол для Иоко, расположенный у противоположной стены возле двери, которая ведет в хорошо оборудованную ванную комнату; и, наконец, собственно кухня - пластиковые рабочие столы и полки, вытянувшиеся вдоль обеих стен и уставленные разнообразной кухонной техникой. Наполнив чайник, Джон воюет с автоматической газовой плитой, которой так и не научился как следует пользоваться. Пока кипятится вода, он проверяет, чтобы на полках не завалялось никакой пищи из запретного списка, который по большей части включает в себя самую обычную человеческую еду. Если ему удается обнаружить что-нибудь запрещенное, он, сердито ругаясь, отправляет съестное в помойное ведро: приходящая повариха постоянно жалуется, поскольку из-за этого никогда не может найти все необходимое для готовки.

             Но вот чайник вскипел, и Джон усаживается за массивным столом перед большим арочным окном, выходящим на центральный двор. Удобно развалясь в высоком кресле с желтыми подушками, он наслаждается торжественным покоем предрассветного часа. Больше всего Джон любит завтрак, во время которого с ритуальной скрупулезностью неизменно поглощает одно и то же: несколько медовых печений с апельсиновым мармеладом. Несмотря на резкое неприятие сахара (навевающего "сахарную грусть", как написано в книге, которую он демонстрирует окружающим, словно символ веры), Джон ящиками поглощает мармелад. Так же неуемно он потребляет чай. Раньше он всегда пил только "Ред Зингер", поскольку эта марка не содержит кофеина. Когда кто-то по ошибке сообщил ему, что эту марку чая предпочитают хиппи, так как она содержит вещество, способствующее выделению адреналина, он переключился на обычный английский чай с кофеином и пил по двадцать-тридцать чашек чая и кофе в день.

             Удовлетворив таким образом свой довольно слабый аппетит, Джон закуривает, берет в руки лист бумаги, фломастер и составляет список сегодняшних личных потребностей. Проводя большую часть жизни в постели, Джон реализует свои желания при помощи агента, готового отправиться в мир, чтобы выполнить его указания. Утренний список может включать десять-двенадцать позиций, от настройки телеканала, который забарахлил, до покупки новой книги или какого-нибудь продукта, например еды для кошек. Некоторые позиции иногда сопровождаются язвительными комментариями, указывающими на неудовольствие Джона тем, как данное поручение было выполнено в прошлый раз. Когда список составлен, Джон кладет записку на стойку, откуда она попадет к его помощнику, Фреду Симану. Семейство Симанов вошло в жизнь Йоко около тридцати лет назад. Дядя Фреда Норман Симан стал первым менеджером Иоко в 1960 году, когда она только начинала как перформанс-артистка. Его жена Хелен - няня Шона, и если говорить о семейном созвездии Леннонов, то эта пара заменила их детям дедушку и бабушку. Юный Фред, светловолосый и симпатичный, сын концертирующего пианиста-американца и немки, получил образование сначала в Европе, потом в Соединенных Штатах. Защитив диплом журналиста в Сити-колледже, он уже почти год работает на Джона, выполняя поручения по дому или мотаясь по городу в зеленом фургоне-"мерседесе".

             Сегодня утром Джону хочется поработать, и он решает оставить записку и для Иоко. Усевшись за ее рабочий стол, он заправляет лист бумаги в печатную машинку, на которой умеет печатать только одним пальцем. Он страдает от того, что она полностью игнорирует его, ссылаясь на занятость. Чтобы поговорить с ней по внутреннему телефону, Джону приходится обращаться к одному из ее секретарей; кроме того, ему запрещено входить в ее кабинет, когда Иоко говорит по телефону. А Иоко день и ночь висит на телефоне. Так что он приспособился напоминать ей о себе письменно. Но хотя он многим недоволен, Джон ни в коем случае не желает ее прогневать. Ведь именно он переложил на ее плечи всю ответственность за семью, наделив Йоко необходимыми полномочиями, чтобы она могла управлять его состоянием и вести дела от его имени. Раз он пожелал освободиться от материальных забот, за это приходится платить. Поэтому записка жене пишется возвышенным слогом, точнее, это список, обозначающий те моменты его повседневной жизни, когда Джон чувствует себя особенно одиноким: когда просыпается, после чашки кофе, до чашки кофе, рано утром и в конце дня, вечером перед телевизором, когда курит... короче, постоянно. Приписав внизу "Папа, которому все видно из спальни", он вытаскивает листок из машинки и берет ручку, чтобы изобразить свою фирменную подпись.

             Украсив длинную линию своего носа двумя небольшими окружностями очков, он изображает рот и бороду, прежде чем увенчать голову завитками длинных волос, которые, спускаясь слева, превращаются в букву W, а справа - в буквы ill. "Will"* (* "Сила воли" (англ.).) - так называется последний бестселлер Дж. Гордона Лидди, который с недавних пор сильно заинтересовал Джона, особенно те страницы, где автор объясняет, как научился контролировать свой буйный нрав и как ему удалось завоевать уважение сокамерников, после того как он не моргая подержал раскрытую ладонь над горящей спичкой.
             Закончив свой шарж, Джон бросает взгляд в кухонное окно и замечает, что противоположное крыло здания уже начинает розоветь в лучах восходящего солнца. Словно по сигналу, он резко встает и отправляется в обратный путь по длинному коридору к своей никогда не меняющейся спальне.
             Покой царит в квартире 72 до восьми часов утра, времени, когда появляются Миоко и Уда-Сан, две маленькие женщины с лицами крестьянок. Они принимаются за стирку и начинают готовить суп мизо, когда, в свою очередь, с черного хода из-за двери с табличкой "ПОСОЛЬСТВО НЬЮТОПИИ" появляется Иоко. Она что-то говорит им по-японски, усаживается за свой рабочий стол, и в тот момент, когда уже снимает телефонную трубку, в кухню вбегает преследуемый няней Шон.
             Четырехлетний сын Джона Леннона - очаровательный малыш. Его полное, матового оттенка лицо сочетает в себе черты обеих рас. Маленький прямой нос, пухлый рот, темные шелковистые волосы - он нисколько не похож на отца, и дело доходит до того, что в гневе Джон порой заявляет, что это вообще не его сын.

             Шон, словно дитя природы, вырос в обстановке полной свободы, не зная ограничений, которым подчиняются обычные дети. Он до сих пор расхаживает по дому в подгузнике и с соской во рту. Ему разрешается размалевывать краской стены, давить пиццу в кресле и писать на заднем сиденье лимузина; ни мать, ни прислуга никогда не делают ему замечаний. Каких бы глупостей он ни натворил, Йоко сохраняет невозмутимость. Она привыкла обращаться со взрослыми, как с детьми, и гордится тем, что с детьми обращается как с равными.

             Отношение Джона к сыну отличается характерной для него двойственностью. С одной стороны, он гордится творческим началом и развитостью Шона, а с другой - выходит из себя, стоит малышу чем-то нарушить его покой. Он вовсе не уподобляется Йоко, полностью отрицающей дисциплину. Как-то раз, когда одна мамаша пожаловалась Джону, что Шон укусил ее маленькую дочку, он схватил сына за руку и тоже укусил его. Детей такое поведение отца пугает. В присутствии Джона Джулиан, единокровный брат Шона, цепенеет, Шон же старается задобрить отца. Иногда он карабкается на Джона, точно котенок, ибо по-детски безошибочно чувствует, как любит Джон своих котов.
             В начале девятого с черного хода раздается звонок. Йоко смотрит в глазок, открывает, и в дом наконец-то приходит нормальная жизнь. Марии Хеа, единственная настоящая подруга и доверенное лицо Йоко, подталкивает вперед своих белокожих, похожих на кельтов детей: четырехлетнюю Кейтлин и девятилетнего Сэма. Начинается праздник. Малыши с криками бросаются пританцовывать вокруг Шона, к которому приходят играть каждый день и зачастую остаются на ночь. На шум выбегает вполне еще бодрая для своих шестидесяти Хелен Симан и уводит их в игровой зал, после чего удаляется на долгожданный отдых в свою маленькую квартирку, расположенную прямо над въездом в здание.

             Марии Хеа даже не подозревает, насколько важную роль играет в эмоциональной жизни четы Леннонов. Как и все, что по-настоящему имеет значение для Иоко, ее дружба с Марни началась с осуществления пророчества. Через год после рождения Шона Джон Грин, который регулярно гадает Иоко на картах таро, предсказал ей, что она познакомится в своем квартале с женщиной, родившей ребенка в тот же день и в том же месте, что и Иоко, и что эта женщина станет ее лучшей подругой. Через какое-то время Массако, первая няня Шона, случайно перебросилась несколькими фразами с молодой мамашей, живущей по соседству и прогуливавшей в коляске своего младенца. Это была Марни. Иоко незамедлительно пригласила ее на чай.

             Не все совпадало с пророчеством Джона Грина: Кейтлин родилась в один год с Шоном, но на восемь месяцев раньше, зато ее брат Сэм, хотя и на пять лет старше, родился именно 9 октября, то есть в один день с Шоном и... Джоном Ленноном! Так Йоко приняла обоих детей Марни, заявив, хоть это было и не так, что она рожала в той же больнице, что и Марни, чтобы подтвердить, что предсказание сбылось.
             В странном семействе Леннонов Марни заняла ключевое место: ей отведена роль матери, которой так недоставало в детстве и Джону, и Иоко. Эту проблему Джон решил для себя тем, что ассоциировал с образом матери саму Йоко, обращаясь к ней не иначе, как "мать" или "мама", причем делая это детским голоском. Иоко, со своей стороны, упорно отрицала свое сходство с собственной матерью; отсюда же, кстати, ее постоянные настойчивые заверения, что она не имеет ни желания, ни способностей к тому, чтобы быть матерью. Марни же, напротив, оказалась идеальной мамой.
             На первый взгляд Марни можно принять за обычную экономку, которую мало заботит ее внешний вид. Это крепкая женщина с большой грудью, плохо одетая и плохо причесанная, но еще никому не удалось устоять перед исполненным понимания взглядом, которым она одаривает каждого встречного. Сразу видно, что ее переполняют сострадание и жалость, постоянная готовность утешить любого, помочь всякому, кто в этом нуждается. Несмотря на свои дипломы - по английскому языку и лингвистике, на то, что она дослужилась до звания капитана американской армии, эта женщина посвятила себя одной страсти - детям. Иоко Оно, в совершенстве владеющей искусством использовать людей, понадобилось совсем немного времени для того, чтобы сообразить, что Марни - решение задачи номер один, связанной с воспитанием Шона.

             У ребенка замечательная няня. Но няня - это всего лишь прислуга, которая выполняет приказы. Йоко мечтала найти для Шона настоящую вторую мать. Кого-нибудь, кто бы пользовался ее полным доверием и был способен на принятие серьезных решений, например в случае внезапной болезни или травмы. Йоко стремилась найти щедрую материнскую душу, способную окружить Шона любовью и заботой. Марни и не надо было просить, чтобы она расправила над Шоном свои крылья, обращаясь с ним, как с собственным ребенком: он даже спал в одной постели с Кейтлин.

             Лучшим доказательством тому, что Марни прекрасно справляется с ролью "отсутствующей Матери", является то, что с ее приходом даже отшельник Джон вылезает из своей берлоги и во второй раз за утро совершает длинный переход по коридору до самой кухни. Внезапный выход Джона на сцену в собственной квартире можно назвать гораздо более смелым, чем его былые приключения в качестве Битла. В обществе женщин он является абсолютно голым! Ничуть не заботясь о том, кого может здесь встретить, мужчину или женщину, знакомого или незнакомца, великий Леннон возникает в естественном виде, подобно сырому моллюску, лежащему на одной из половинок раковины, - и идет ставить чайник.
             При этом никто не чувствует смущения: король Джон выходит ко второму завтраку в своем лучшем платье. Он способен просидеть хоть целый час, задрав ноги на кухонный стол, и при этом у него никогда не бывает никаких сексуальных побуждений. Появление Леннона - сигнал для женщин; они прекращают разговоры и поворачиваются к кухонному столу, за которым устроился Джон, вооружившись чашкой чая и сигаретой. Наступает один из его любимейших моментов: время ежедневной лекции Голого Профессора. О такой слушательнице, как Марни, можно только мечтать: она только что вернулась со стажировки в Колорадо, а Джон - замечательный преподаватель, способный не терять нить повествования между утренней и вечерней частями лекции и при этом во второй части быть более убедительным, чем в первой. Собственные идеи оживляют его, но для того чтобы разобраться в своих мыслях, ему нужна внимательная аудитория.

             Тема сегодняшней лекции? Крайне актуальный сюжет: убийство. Просьба учесть, что Джона совершенно не интересует политический аспект. Ему интересно рассматривать громкие убийства с точки зрения их организации. Когда Марни спрашивает его о гибели Мартина Лютера Кинга, Джон взрывается: "Мне наплевать, кто угрохал этого черномазого! Мне интересно лишь то, как это сделано". Джон просто помешан на сумрачном мире секретных служб и наемных убийц. По его мнению, именно убийцы являются настоящими жертвами. Такой парень, как Джеймс Эрл Рэй, - просто бедолага. Джон следит за процессом Рэя по кабельному телеканалу. Иногда он увлекает за собой Марни в другой конец комнаты, чтобы вместе посмотреть очередное судебное заседание. "Ты только посмотри! - сразу начинает он кричать. - Они накачали его наркотиками, это же очевидно!"

             Когда Джон в форме, он не ограничивается теоретическими рассуждениями о заговорах. Если утро застает его в подходящем настроении, он может копать значительно глубже. В лучшие моменты Джон Леннон становится ясновидящим, эдаким Тиресием, уставившимся в телеэкран современного мира, не видя его, но зная о нем все. Он видит не изображение, а те образы, которые оно рождает в нем самом. Больше всего в убийстве его интересует то, что чувствует человек, которому предназначена пуля. Кстати, однажды ему представилась возможность удовлетворить свое болезненное любопытство, когда за год до этого перед зданием Карнеги-холла стреляли в Нормана Симана.
             Норман ехал вниз по Седьмой авеню и собирался повернуть на 57-ю стрит, когда другой водитель, раздраженный его медлительностью, неожиданно обогнал его и, резко затормозив, нарочно подставил под удар зад своего автомобиля. Оба в бешенстве выскочили из машин, и, пока они громко ругались, из первой машины вышла женщина, наставила на Нормана револьвер и выстрелила. После чего злоумышленники бросились в машину и скрылись из виду, оставив на месте лишь одну улику: пулю, которой был ранен Норман; в него стреляли из оружия, широко применяемого в полиции. Норман чудом остался жив. Как только он выписался из больницы, Леннон вызвал его к себе. Он хотел узнать, что почувствовал Норман, когда в него выстрелили. Видел ли он, как пуля вылетает из ствола? Ощутил ли, как она входит в тело? Что первое пришло ему на ум, когда он понял, что ранен и может умереть? Получив из первых рук ответы на эти вопросы. Голый Профессор мог теперь досконально разобрать свою излюбленную тему. Он подробно описывает ощущения жертвы, отпускает циничные шутки или подолгу объясняет, что данный акт является современной формой распятия: пули всего лишь заменили гвозди.

             Агония, смерть, распятие - эти сюжеты неотступно преследуют Джона Леннона. Во времена "Битлз" его часто охватывал страх погибнуть в горящем самолете, быть задушенным толпой поклонников или пасть от руки какого-нибудь экстремиста с юга. И только теория реинкарнации помогла ему найти решение проблемы, вставшей перед ним, как перед каждым смертным. Если мы хотим возродиться с лучшей кармой, то должны умереть достойно, глядя судьбе прямо в лицо. Джон хочет встретить смерть, как святой мученик, как сам Иисус Христос, противопоставив убийцам свое смирение.

             Когда Джон рассуждает об этом, он невозмутимо спокоен. "Я не боюсь умереть, - объясняет он. - Это все равно, что пересесть с одного поезда на другой". Тем не менее Марни догадывается, что за видимым хладнокровием скрывается глубокий страх. "А почему тебя так интересует смерть?" - спрашивает она. Иногда она пытается повернуть его лицом к жизни: "Брось ты все это! Пойди лучше побегай по парку, тебе станет легче!"
             Но Леннон переходит в оборону. "Я делаю то, что хочу! - протестует он, точно обиженный ребенок. - И говорю, что считаю нужным. Я ни перед кем не должен отчитываться. Я - это я, Джон Леннон. Эту фразу он повторяет с раннего детства. "Я Джон Леннон", - говорил он, будучи еще совсем малышом, пассажирам ливерпульского автобуса, как бы удивляясь, почему люди его не узнают.
             Расстроенная тем, что рассердила его, Марни умолкает и возвращается к роли слушательницы, в то время как Джон, устремив взгляд в пустоту, продолжает вещать. Время от времени Марни поглядывает в сторону Йоко. Молодая японка сидит с застывшим выражением на лице, скрестив руки на животе. Все еще пребывая под действием утренней понюшки кокаина, она кивает в такт словам Джона. Однако за бесстрастной маской уже проглядывает нехороший огонек.
             Джон увлекся, и ничто не может его остановить. Именно в этот момент Иоко незаметно передвигает на другое место пепельницу или чашку мужа, и когда он в очередной раз протягивает руку, чтобы взять чашку или стряхнуть пепел, рука натыкается на пустоту, и пепел падает на скатерть. Иногда по утрам, заслышав в коридоре шаги Джона, Йоко бросается к кошачьему ящику и раскидывает экскременты на пути следования мужа. Когда хозяин дома входит на кухню, он наступает прямо в дерьмо.

             Правда, стоит Йоко замешкаться, Джон ловит ее на месте преступления. Расплата следует незамедлительно. Он хватает Йоко за волосы и, невзирая на вопли и попытки вырваться, тащит к духовке, угрожая поджечь ее черную гриву. Вот почему на кухне у Леннонов никогда нет спичек, а пол порой усеян волосами Йоко.

             Два-три раза в неделю, когда Джону изменяет философское настроение, он зовет Марни поиграть с Шоном и его приятелями. Игровая комната, оборудованная гимнастическими снарядами, тобогтаном, батутом, заставленная огромными пластмассовыми кубиками, музыкальным автоматом и целым зверинцем гигантских плюшевых игрушек, больше похожа на детский парк аттракционов. Потолок разрисован изображениями персонажей из комиксов: Иоко в виде Уандервуман, Джон в виде Супермена и Шон в костюме Капитана Марвела - семья героев в окружении животных, обитающих в Волшебном Королевстве.
             Есть здесь и пианино, за которое усаживается Джон, чтобы преподать своим юным ученикам урок музыкальной композиции. Однако Голый Профессор, мягко говоря, не отличается особым терпением. Невнимание детей быстро раздражает его, и он снова удаляется в свою берлогу.
             Вернувшись в лоно кровати, Джон усаживается в позе лотоса, забивает огромный косяк, глубоко затягивается ароматным дымом и возвращается к уже начатому письму к тете Мими: она занималась его воспитанием в Ливерпуле, и оба сохранили по отношению друг к другу столько же любви и ненависти, как и прежде. Все те же упреки, те же споры. Но даже теперь, когда весь мир считает его одним из ведичайших людей второй половины XX века, Мими не может признать, что он кое-чего достиг, и продолжает относиться к нему, как к непослушному подростку. "Я верю в СЕБЯ... Чего же еще?" - пишет он так, будто ему необходимо защитить право на собственное существование в глазах старой леди, которую он не видел уже десять лет.

             Разбросанные по стеганому одеялу Леннона книги свидетельствуют о том, что он продолжает напряженно работать, пытаясь найти решение своих проблем, уходящих корнями в детство. Он откладывает письмо к Мими, которому не суждено быть отправленным, и погружается в книгу, которая имеет для него такое большое значение: это "Первобытный крик" Артура Янова. Согласно концепции непрерывности, для того чтобы побороть невротическую зависимость, необходимо воспользоваться техникой обучения примитивных народностей. В книге, например, объясняется, что постоянный физический контакт ребенка с матерью, которая носит его на себе, не прекращая своей работы, дает этому ребенку силы стать независимой личностью. Подобная идея завораживает Джона, который постоянно стремится побороть ощущение оставленности. Всепоглощающее чувство тревоги, удерживающее Джона в полной прострации в полумраке собственной спальни, особенно ярко выражено на пластинке "Mother"*', это подлинная психодрама, дающая объяснение его неврозу.

             Колокола звонят отходную, этот грустный и далекий звук напоминает о том мире, который символизирует их звон. За ними следует череда фортепьянных аккордов, полные меланхолии ноты одна за другой отдаляются, в то время как начинает звучать грустный голос, приглушенный, словно голос узника, заточенного в крепость... - или голос сумасшедшего, забившегося в угол чердака. И хотя в этом голосе есть протест, он бесстрастен. Его звучание, скорее, наводит на мысль о некоей навязчивой идее или о повторяющейся до бесконечности детской считалочке.
             Но внезапно голос наполняется долго сдерживаемым чувством и взрывается в крике. Леннон призывает мать и отца. Его крик не похож на звук, испускаемый во всю силу легких певцом госпелов, не похож он и на вопль перепуганного героя фильма ужасов. Это сдавленный крик, отвратительный приступ тошноты. Джон Леннон пытается вытошнить свое прошлое. Но что бы он ни делал, это ему уже никогда не удастся.



следующая страница >>