litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 3 ... 7 8




Глава 6 Ч.2

Это была довольно необычная процессия. Сначала они спустились на четыре пролета лестницы – каждый на век древнее предыдущего – и прошли сотню ярдов по подземному коридору. Во главе процессии хромал горбатый карлик Данги и нес над головой коптящий факел. За ним маршировали двое, конвоируя Ахмеда в одеянии из ситцевой занавески с неизменной фальшивой бородой и богатырскими усами. Его лицо было совершенно серым от страха, даже несмотря на коричневую краску из скорлупы грецкого ореха. Замыкал шествие Хорребин, которому пришлось идти согнувшись на своих ходулях, чтобы не задевать колпаком своды подземелья.

В конце концов они проследовали через арку и оказались в необъятной пещере. Факел Данги освещал древние сырые камни свода и ближней стены, если, конечно, там таковая была, но все остальное терялось в кромешной тьме. Судя по эху, помещение было очень большим. Процессия прошла несколько шагов и остановилась. Джеки слышала, как капает вода, и еще – она была уверена в этом – едва уловимый взволнованный шепот.
– Данги, – сказал Хорребин, здесь даже клоун говорил как то напряженно, – ближайшая вакантная комната для гостей… Подними крышку. И поторапливайся.

Карлик заковылял дальше, по прежнему во главе процессии, указывая дорогу остальным. Через двадцать футов он остановился и поднял маленькую чугунную крышку с дыры в полу. Он присел на корточки, стараясь устроиться так, чтобы и голова и факел оказались как можно ближе к дыре, но в то же время опасаясь, как бы не поджечь свою засаленную шевелюру.

– Никого нет дома. – Он закрепил факел между камней, схватился обеими руками за железную скобу в углублении пола, переставил ноги поудобнее и рванул вверх. Целая каменная плита поднялась, очевидно, на петлях, открывая круглую дыру трех футов в поперечнике. Плита зафиксировалась под углом чуть больше девяноста градусов, и карлик облегченно вытер пот со лба.
– Твоя камера ждет, Ахмед, – сказал Хорребин. – Если ты повиснешь на руках и спрыгнешь вниз, то это будет всего лишь шесть футов до пола. Ты сам спустишься или тебе помочь?
Конвоиры подвели Джеки к яме, отпустили ее и отошли на несколько шагов. Она заставила себя улыбнуться:
– Когда обед? Кстати, здесь принято переодеваться к обеду?
– На ваше усмотрение, можете поступать как вам будет угодно, – процедил сквозь зубы Хорребин. – Данги уронит обед на тебя ровно в шесть. Ну, хватит болтать, забирайся туда.
Джеки глянула на тех двоих, которые конвоировали ее, прикидывая, сможет ли она прорваться между ними, но те поймали ее взгляд и отступили назад, расставив руки. Она уныло уставилась на яму и вдруг поняла, что сейчас расплачется.
– А там… – у нее перехватило дыхание, и она с трудом сдерживала слезы, – там есть крысы… там, внизу? Или змеи? – «Я всего лишь напуганная девчонка», – хотелось ей закричать, но она знала, что такое разоблачение только ухудшит дело и прибавит ей неприятностей.

– Нет, нет, – заверил ее Хорребян. – Все крысы или змеи, которые могли туда пробраться сожраны другого рода существами. Сэм, похоже, он не хочет сделать это сам, столкни ка его туда.

– Подождите… – Джеки осторожно села на край ямы – ноги в сандалиях повисли в пустоте, не находя опоры. Она надеялась, что другие не заметят, как ужасно дрожат ее ноги под ситцевым балахоном. – Я сейчас, мне не требуется ваша… любезная помощь.
Она наклонилась вперед и ухватилась за противоположный край. Помедлив немного, она сделала глубокий вдох, затем соскользнула вниз и повисла на руках.
Она посмотрела вниз и не увидела ничего, кроме сплошной темноты, самой темной темноты, какая только может быть. Пол, вероятно, в трех дюймах под ее пальцами… или в трех сотнях футов. – Сбрось его руки, – сказал Хорребин. Она должна это сделать, прежде чем ее скинут туда… …нескончаемый миг свободного падения – и она приземлилась на грязную землю, ухитрившись вдобавок стукнуться коленями о подбородок. Что то зашуршало, разбегаясь во все стороны. Посмотрев вверх, она увидела каменную плиту, на мгновение появившуюся в красном свете факела, но вот с ужасающим грохотом плита упала на прежнее место; еще несколько мгновений можно было видеть крошечный квадрат тусклого красного света наверху, но потом кто то надвинул чугунную крышку на дырку глазок, и Джеки оказалась в совершенно дезориентирующей темноте.

Какое то время она сидела неподвижно, только дышала открытым ртом и слушала. Когда она упала в эту яму, близкое эхо падения указало, что камера не может быть больше, чем пятнадцать футов в поперечнике. Но после тысячи бесшумных вдохов Джеки уже считала, что камера гораздо шире, что это и не камера вовсе, а безбрежная равнина. Казалось, она слышит шум ветра вдалеке, пробегающий по кронам деревьев, и отовсюду доносится едва уловимое пение, печальный хор, блуждающий где то там по бескрайней равнине…

Она уже усомнилась, что действительно видела каменные своды над головой – разумеется, это не могло быть ничем иным, кроме извечного черного неба, в котором все видимые звезды – о Боже, наверное, так и было всегда! – все звезды всего лишь блики на сетчатке…
Она даже не слишком удивилась такому открытию, решив, что это очень интересно. Впрочем, если пойти дальше в этом направлении, не менее интересен следующий вопрос: а как быть в таком случае с шумом прибоя? Наверное, шум прибоя всегда был всего лишь тихим шелестом ее собственного дыхания, спроецированным на определенный вид колебаний воды… Она уже поняла, что еще немного, и обнаружатся более фундаментальные сомнения в надежности привычных представлений, как вдруг реальный шум вырвал ее из затягивающей воронки самоанализа. Шум… Нет, не шум, всего лишь едва уловимое царапанье, но он прозвучал пугающе громко в этой безмолвной бездне, и это он вернул размер ее камеры к первоначальной оценке: пятнадцать футов в ширину.
Странный звук: как будто сдвигают крышку люка, но когда она посмотрела вверх, то не увидела ничего, даже квадрата менее темной темноты. Она замерла на мгновение и услышала чье то дыхание, потом невнятный свистящий шепот.
– Кто там? – осторожно спросила Джеки. «Должно быть, это всего лишь Данги с моим обедом», – попыталась она себя убедить.
Опять перешептывание и кто то захихикал.
– Впусти нас, дорогая, – шепот стал более отчетливым. – Впусти нас внутрь, сестру и меня.

Джеки почувствовала, как по щекам бегут слезы. Она добралась до стены и привалилась к ней спиной.

– Нет, – всхлипнула она. – Уходите.
– Мы принесли тебе дары, дорогая, – золото и брильянты, это все то, что люди потеряли в сточных трубах за долгие долгие времена Это все для тебя, в обмен на две вещи, которые тебе никогда больше не понадобятся так же, как и твои куклы стали не нужны тебе, когда ты выросла и превратилась в юную леди.
– Твои глаза, – прошептал второй голос.
– Да, да, конечно, – отозвался первый. – Только твои глаза, так, чтобы мы с сестрой могли каждая получить по одному глазу, и тогда мы поднимемся по всем этим ступеням, которые здесь есть, и возьмем корабль на Хай маркет, и будем танцевать прямо под солнцем.
– Скоро, – прокаркал другой голос.
– О да, уже скоро, дорогая, потому что тьма твердеет, твердеет как толща ила, и мы хотим выбраться отсюда до того, как она обратится в камень, – нет, мы не хотим навеки остаться в ней.
– Нет, не в ней… – вмешалась вторая.
– Нет, не в ней, мы не хотим с моей прелестной сестрицей быть навеки закованы в камень, которым станет затвердевшая тьма! Открой дверь, дорогая!
Джеки забилась в угол. Она старалась не дышать, искренне надеясь, что каменная плита, когда падала обратно, заклинилась намертво и никто уже никогда не сможет ее поднять.
И тут то она услышала приближающиеся шаркающие шаги, и два голоса залопотали в испуге.
– Один из твоих собратьев идет, – сказал первый голос. – Но мы скоро вернемся… скоро.

– Скоро… – эхом отозвался второй голос. Все стихло. Потом слабый звук – словно листья ветер гонит по мостовой, и Джеки увидела наверху в глазке открытого люка красное свечение – все ярче и ярче. И вот она уже слышит, как Данги насвистывает дурацкую песенку, ту самую, которую Хорребин всегда заставлял его петь.

Через несколько мгновений в отверстии люка появилось лицо Данги и факел.
– Как это тебе удалось сдвинуть крышку? – спросил карлик.
– Ох, Данги, – пролепетала Джеки, попытавшись встать и пошатываясь – ноги почему то как ватные, совсем не слушаются. Она встала прямо под отверстием, чтобы Данги мог ее лучше видеть – сейчас она была рада любому человеческому существу. – Это не я. Это какие то две мерзких твари, они сказали, что они сестры. Это они сдвинули крышку люка, и они предлагали мне сокровища в обмен на мои глаза.
Джеки видела, что карлик напряженно всматривается в темноту ямы, но, учитывая расстояние от люка до пола ее камеры, бесполезность такого осмотра вполне очевидна.
– Ох хо хонюшки… – сказал он наконец. – Здесь внизу водится всякая такая нечисть. Плоды неудачных экспериментов Хорребина… – о черт! – да здесь, пожалуй, еще ползают и те, кого я сам сотворил… – Он опять посмотрел вниз, в темноту ямы. – Доктор Ромени и Хорребин считают, что ты из команды, работающей против них. Это так?
– Нет.
– Я тоже думаю, что нет. Но вполне достаточно, что Хорребин так думает. – Карлик явно колебался, говорить дальше или не стоит. – Если я… выпущу тебя, ты мне поможешь убить его?
– Ну разумеется, Данги, буду очень рад, – искренне сказала Джеки.
– Обещаешь?
Карлик мог запросить практически любую цену, и Джеки бы заплатила.
– Я обещаю. Да.

– Хорошо. Но если мы собираемся работать вместе, ты должен перестать называть меня Данги. Меня зовут Теобальдо. Называй меня Тэй. – Лицо карлика исчезло, и Джеки услышала, как он мычит от натуги, пытаясь сдвинуть плиту, потом плита поддалась, и карлик заглянул вниз сквозь расширившееся отверстие, в руках у него была крепкая палка с намотанной посередине длинной веревкой, один конец веревки свободно болтался. – Надеюсь, ты сможешь подняться по веревке, – сказал Теобальдо.

– Конечно, – поспешила уверить его Джеки, но про себя подумала: «Вот мы скоро и выясним, смогу я или нет».
Карлик положил палку поперек отверстия и скинул веревку вниз. Быстро размотавшись, веревка упала кольцами у ног Джеки. Сделав глубокий вдох, она подошла к веревке, ухватилась покрепче, стараясь дотянуться как можно выше, и попробовала подтянуться на руках…
Еще несколько перехватов, и вот – не прошло и двух секунд, как одна рука, а еще через мгновение – уже обе руки ухватились за палку.
– Хватайся за край плиты, – сказал Теобальдо. Джеки с удивлением обнаружила, что ей каким то образом удалось подтянуться на руках и выкарабкаться из ямы без опоры для ног. Выбравшись из ямы и встав на ноги, она мрачно уставилась на своего спасителя: она вдруг вспомнила, при каких обстоятельствах слышала имя Теобальдо.
– Раньше ты был здесь за главного, – спокойно сказала она.
Старый карлик оценивающе на нее глянул, продолжая сматывать веревку.
– Да, это так.
– Я слышал, что… что раньше ты был высоким. Карлик уселся на бухту смотанной веревки и поставил ноги на противоположный край дыры. Он поднял руки и неохотно сказал:
– Подтолкни ка эту штуку, а? Я попробую подхватить и тихонько опустить плиту на место. Предполагалось, что я принес тебе обед, а обед ведь можно опустить и через люк, верно? Незачем трогать плиту. Поэтому, если они услышат, как с грохотом падает плита, они все сбегутся.
Джеки встала поустойчивее, заклинив ноги в сандалиях в выемках между булыжниками, и, поднатужившись, приподняла плиту.

Карлик принял вес плиты на протянутые ладони и под тяжестью плиты пригнулся к земле, потом сделал несколько глубоких вдохов, чуть чуть приподнял и перехватил снизу край плиты. От страшного напряжения его губы побелели и на лбу выступил пот, руки дрожали. Он медленно опускал плиту, потом разжал руки и поспешно отскочил. Плита упала на место – с лязгом захлопнувшейся двери.

Тэй, тяжело дыша, опустился на пол.
– Так… ладно, – выдохнул он. – Они… не услышат. – Он с огромными усилиями, кряхтя и охая, поднялся на ноги. – Да, я был высоким когда то. – Он поднял факел и посмотрел на Джеки. – Ты колдовать умеешь?
– Боюсь, что нет.
– Ладно, мы его перехитрим. Сейчас я вернусь туда, наверх, и скажу ему, что ты хочешь поговорить. Но только не с доктором Ромени – ты боишься, что Ромени все равно убьет тебя, даже если ты ему все расскажешь. Я скажу, что ты хочешь купить себе свободу. Ты можешь рассказать Хорребину так много, что он будет так же силен, – черт, нет, не так же! – гораздо сильнее, чем доктор Ромени. У тебя есть Слова Власти, скажу я. Он стал неплохим чародеем – Хорребин, я имею в виду. Да, неплохим чародеем, целых восемь лет он был правой рукой Ромени, и все эти восемь лет он хотел, чтобы старик дал ему хотя бы одно Слово Власти или лучше – два. Ромени никогда этого не делал. Ну и мы скажем, что твоя команда знает все о планах Ромени в Турции. Да, да – в Турции, потому что это тоже не дает покоя Хорребину. Но Ромени не говорит Хорребину ничего, вернее – почти ничего, только то, что тому необходимо знать, чтобы покончить с Лондоном. Ио хо хо… – сказал старик уныло, – на это он обязательно клюнет. Конечно, Хорребин спросит, почему ты позволил себя схватить, если ты такой замечательный колдун, но тут то я как раз имею что сказать. Я скажу ему, что ты сказал… ну, не знаю… допустим, что звезды как раз сейчас не благоприятствуют таким вещам. Ведь, правда, здорово!

– Да вроде бы… Но зачем так сложно? – немного нервно спросила Джеки, уже пожалев, что дала обещание помогать ему в этом рискованном предприятии.

– А затем, чтобы он оказался здесь внизу один, – прокудахтал Тэй, – один, без своих мордоворотов охранников. Он не захочет, чтобы они слышали Слова Власти или хотя бы только заподозрили, что он якшается с врагами Ромени.
– И что мы будем делать, когда он придет сюда? Убьем его? – Хотя Джеки и была рада, что выбралась из ямы, сейчас ей стало очень не по себе. – У тебя есть пистолет?
– Нет, но это не важно. Пистолет тут не поможет. Одно из заклинаний доктора Ромени дает ему магию, отражающую пули. Я видел, как в него стреляли в упор, но пуля так и не коснулась его, только окно поодаль вдребезги разлетелось. И я дважды видел, как занесенный нож остановился в дюйме от него и сломался, будто наткнулся на что то, все выглядело так, словно на нем костюм из толстого прозрачного стекла. Единственный раз, когда видели, что его можно ранить, это было пару лет назад. Он отправился на Хэмпстедскую пустошь объяснить городские дороги цыганам. В то время они думали, что цыгане могут быть полезны в организации ограблений. И цыган, которому не пришлась по душе эта идея, сказал Хорребину Бенг. Да, так он сказал, а это значит – дьявол, и этот цыган подскочил, вырвал из земли кол от шатра и вонзил этот кол в ногу клоуна. Так вот, этот кол не отразился и не остановился в считанных дюймах от его ноги – нет, он проткнул ногу насквозь, и из клоуна хлынула кровь, так, будто бурдюк с вином проткнули, и он чуть было не упал с ходулей, и если бы цыган успел нанести еще один удар, он вывел бы клоуна из игры. Джеки с сомнением кивнула:

– А что такого особенного было в той палке от шатра?

– Земля на ней, парень, вот что такого особенного в этой палке, – проворчал Тэй. – До того как доктор Ромени сделал Хорребина магом, этот клоун не разгуливал весь день на ходулях. Но связав свою судьбу с магией, ты… ну, как бы расплачиваешься за это. Вернее будет сказать – магия назначает цену… Словом, ты теряешь связь с землей – с почвой, с грязью. Прикосновение к земле ужасно болезненно для всех этих магических мальчиков, которые любят побаловаться магией. Именно поэтому Ромени носит такие башмаки на пружинах, а Хорребин ходит на ходулях. Их магия не работает на грунте, и поэтому грязный кол разорвал его чары, как паутину. – Карлик вытащил килжал из под своего бесформенного одеяния и протянул Джеки. – Здесь достаточно грязи между булыжниками. Вотри побольше в лезвие и спрячься подальше от этого места, где нибудь в углу. Когда он склонится над ямой, я собью его с ног, тем временем подоспеешь ты и зарежешь его – вот, собственно, и все. Подземный док – там, через арку, и мы убежим по подземной реке. Все понятно?
– Что нам мешает просто убежать? Прямо сейчас? – усмехнувшись, спросила Джеки. – Я хочу сказать, зачем нам идти на риск с этим покушением?
Тэй сердито нахмурился:

– Ладно, сейчас объясню. Во первых – потому что ты обещал. Но у меня есть в запасе аргументы и получше. До Темзы по подземному каналу накак не меньше двадцати минут, и если я не вернусь наверх достаточно быстро, он пошлет вниз людей посмотреть, что происходит. А когда они выяснят, что мы удрали, он велит своим парням бежать нам наперерез, спуститься в коллектор и перехватить нас по дороге к Темзе. Но если мы убьем его, – особенно если, прежде чем спуститься сюда, он прикажет ни в коем случае ему не мешать, – и если мы спрячем тело, еще несколько часов его никто не хватится.

Джеки удрученно кивнула, присела на корточки, набрала пригоршню грязи и натерла лезвие с обеих сторон.
– Хорошо. Ты будешь стоять там. – С огромной неохотой Джеки, оскальзываясь на булыжниках, пробралась к тому месту, куда указал Данги – примерно в двадцати ярдах от карлика. – Нет, я все еще тебя вижу. Дальше! Да, так. Нет, пожалуй, еще немного дальше. Так сойдет.
Джеки дрожала, боязливо озираясь в непроглядной тьме, подступившей к ней вплотную. И когда карлик развернулся к арке, собравшись уходить, она не выдержала и пронзительно закричала, почти переходя на визг:
– Стой! Не уноси факел! Оставь его здесь. Карлик покачал головой:
– Это вызовет подозрения. Мне, право же, жаль, но я не могу оставить факел, впрочем, это ерунда – я вернусь через несколько минут, а у тебя есть кинжал.
И он ушел. Парализованная страхом, Джеки слушала, как стихает, удаляясь, звук его шагов. Сейчас она еще видит очертания арки – всего лишь пятно света, медленно темнеющее и постепенно сливающееся с темнотой. И когда подземелье уже погрузилось в кромешную тьму где то совсем рядом, она услышала свистящий шепот: «Пока она одна…»

А потом какие то звуки, как будто длинные, туго накрахмаленные юбки волочатся по полу. Подавив крик, Джеки побежала туда, где, как ей казалось, находился проход через арку. После десятка с трудом сделанных шагов она налетела на кирпичную стену – и хотя она ударилась сначала коленом и плечом, в следующий миг она умудрилась врезаться в стену головой и очнулась на полу, не сразу сообразив, что же, собственно, произошло. Сидя на полу, она потрясла головой, пытаясь избавиться от звона в ушах. Она поняла, что теперь уже не знает, куда надо идти, чтобы попасть в док. Как теперь определить, где он – слева или справа от нее? Когда она, налетев на стену, отскочила в полуотключке, насколько ее развернуло по отношению к первоначальному направлению? Интересно, она сделала пол оборота, полный оборот или сколько? И как теперь определить, где эта стена? В паре ярдов перед ней, за ней или сбоку?

Вдруг что то стукнулось ей в глаз, и с отчаянным всхлипом Джеки сделала выпад и нанесла удар кинжалом. Она почувствовала, как ее кинжал наткнулся на нечто упругое, как воздушный шар – хлопок, и ее рука попала в холодную вязкую жидкость… Пронзительный вопль, и сырой воздух подземелья завибрировал: какое то жужжание и приглушенный гул, как стрекотание надкрыльев гигантского жука… Джеки вскочила на ноги и опрометью кинулась бежать, спотыкаясь – но все таки не падая, всхлипывая от безысходности и тыкая кинжалом в темноту.
Она чувствовала под ногами отлогий спуск, но потом пол вдруг круто ушел вниз, и хотя ей удалось сохранить равновесие и сделать еще несколько шагов, она все таки зацепилась за что то и полетела кубарем, после нескольких кувырков приземлившись на четвереньки: у нее перехватило дыхание, она ничего не соображала, но по прежнему крепко сжимала кинжал.
«Ладно, продолжим, – в отчаянии подумала она. – Теперь я хотя бы знаю, что тебя можно ранить. Предположим, я бежала прямо к выходу из подземелья и потом вниз в какой то туннель, где никогда не было и никогда не будет даже малейшего проблеска света… А все таки мне удалось отбиться от вас, чудовища, и удрать. Пока вам не удалось меня убить!»
Тут она услышала неподалеку осторожное шуршание и невнятный шепот. Джеки смогла расслышать только слова: «Убила ее…»
Другой голос тихо отозвался:
– Оно все еще имеет глаза – я чувствую, как воздух струится от их мерцания.

– Можешь забрать глаза себе, – жалобно захныкал старушичий голос, – но моим детям нужна ее кровь.

Джеки вдруг осознала, что она чувствует запах речной воды и слышит едва уловимые всплески. Ей показалось, что река у нее за спиной. Она развернулась кругом и очень удивилась, обнаружив, что может видеть.
Нет, конечно, не в буквальном смысле – видеть, чтобы видеть, нужен свет. Но в темноте ее глаза распознали сгусток более глубокой тьмы, чернота которой сияла отсутствием и отрицанием света, и она знала, что это нечто приближается к реке, и что если оно когда либо появится над землей, то даже ярчайший солнечный свет будет поглощен, и солнце затмится в черных лучах этого средоточия абсолютной тьмы. Оно все ближе и ближе, и Джеки поняла, что это лодка.
Другой сгусток абсолютной тьмы появился позади этого, очерчивая противоположный берег. По форме оно напоминало гигантского змея, и Джеки услышала металлический скрежет – звук эхом отражался от глади воды, и это скрежетание не смолкало, пока гигантский змей раскручивал кольца.
Те, кто раньше шептались вокруг Джеки, залопотали в ужасе: «Апоп! Апоп всплывает!» И Джеки услышала торопливое топотанье – ее преследователи спасались бегством.
Джеки последовала их примеру.
Появился свет – реальный, оранжево красный свет, – он появился, когда пол под ногами стал ровнее.

Джеки оказалась там, откуда она недавно бежала – в главном зале подземелья, и увидела карлика и клоуна на ходулях в сотне футов от нее. Две странные фигуры – слишком высокая и слишком низкая – остановились и уставились туда, где в темноте стояла Джеки. Она приникла к земле, хотя прекрасно понимала, что они не могут ее увидеть в потемках на таком расстоянии.

– Интересно, и чего это они так встревожились? – спросил Хорребин.
– Ох уж мне эти твои чертовы Ошибки… – пробурчал Тэй. – Индус жаловался, что они с ним говорили через люк.
Хорребин рассмеялся, правда, смех его звучал несколько натужно.
– А, с тобой решили пообщаться, Ахмед? Будь благодарен, что ты смог это осознать, а ведь могло быть и иначе.
Хорребин и Тэй прошли еще немного и остановились. Джеки поняла, что сейчас они наверняка стоят у той ямы, куда ее заставили спрыгнуть. Крепко сжимая кинжал, она ринулась вперед. Ее сандалии потерялись при падении, и босые ноги ступали бесшумно по камню.
Когда она была в пятнадцати футах от них и уже ступала по булыжникам, расчерченным серповидными оранжевыми отсветами факела, Хорребин наклонился вперед, причем ходули его отклонились назад – клоунский трюк, исполненный исключительно из любви к искусству, – и сказал:
– Выходи на свет, Ахмед, и говори, что ты можешь мне предложить!
Карлик перекрестился, схватился обеими руками за ходули Хорребина, и пихнул его.
С ужасающе пронзительным воплем клоун начал заваливаться вперед, попытался подобрать под себя ходули, не преуспел в этом и с треском обрушился на пол…
Тем временем Джеки со спринтерской скоростью преодолевала последние ярды. Клоун перекатился на спину, его голова неестественно откинулась назад, губы раздвинулись в жуткой гримасе агонии, обнажив желтый оскал зубов. Джеки вскочила ему на живот и направила кинжал в запрокинутое, выкрашенное белой краской горло.

Лезвие отскочило и сломалось, как будто она вонзила его в булыжник. И в этот момент, пока отломившееся лезвие с противным звоном скакало по камням, клоун посмотрел на нее красными глазами… оскаленные зубы в крови, кровь сочится из раскрашенных ушей, но рот как то странно кривится… Сначала Джеки не поверила своим глазам – но нет, ошибки тут быть не могло – Хорребин улыбался.

– Что это у тебя в руке, ваша милость? – прошептал он.
Джеки почувствовала, как что то царапается в ее все еще сжатом кулаке, она разжала кулак и судорожно отбросила то, что должно было быть кинжалом без лезвия, но оказалось почему то пригоршней пчел: крупных таких пчел, лиловато черных и толстых, как сливы. Одна повисла у Джеки на руке, и ей с трудом удалось ее согнать. Остальные, жужжа, роились вокруг ее головы. Джеки с поспешностью скачилась с клоуна и отползла подальше.
Тэй стоял у арки, через которую можно было выйти к доку, и по прежнему держал факел высоко над головой.
– Нам надо бежать! – прокричал он Джеки. – Скорее, пока он не смог подняться!
Отбиваясь от преследующих пчел, Джеки добралась до арки, присоединилась к Тэю в конце дока, и тут они услышали крик Хорребина:
– Я заставлю тебя вернуться, отец1 Я превращу тебя во что нибудь такое, что будет жить в банке!
Два беглеца нашли плот, вскарабкались на него и отчалили.
– Что случилось с грязью на лезвии? – спросил Тэй с весьма умеренным интересом.
– Я всадил кинжал в одно из этих существ, там, внизу, – выдохнула Джеки, прихлопывая назойливую пчелу и скидывая ее в вязкое месиво на бревнах плота. – Похоже, у них холодная вода вместо крови. Наверно, эта вода и смыла грязь с лезвия.
– А, понятно. Ну что ж, это была неплохая попытка. – Карлик открыл мешочек на поясе, вытащил пилюлю и проглотил. Он передернулся, затем предложил другую пилюлю Джеки.
– Что это?

– Яд, – сказал Тэй. – Возьми это – гораздо более легкая смерть, чем та, что тебя ожидает, если они поймают тебя живьем.

Джеки была потрясена.
– Нет! И тебе не нужно делать это! О Боже, выплюнь ее, я думаю…
– Нет, нет. – Тэй заклинил факел между бревнами плота и лег навзничь, уставясь на проплывающие своды туннеля. – Я решил умереть этим утром. Он сказал мне приготовиться для костюмированного спектакля вечером – юбка, парик, лак для ногтей… и я точно решил – нет. Я не смогу сделать это еще раз. Я решил попытаться убить его, если мне все равно умирать. Видишь ли, четыре года назад он установил – как он это назвал? – ах, да – односторонняя связь. Это на магическом языке, а по нашему это значит, что, когда он умрет, я тоже умру. Он думал, что это обезопасит его от меня. Оно бы и могло, если бы он не заставлял меня петь эти проклятые песни и плясать все время… Боже, я засыпаю. – Он умиротворенно улыбнулся. – И для меня нет ничего лучше, чем провести последние минуты вот так: в лодке с юной леди.
Джеки заморгала не веря своим ушам:
– Ты… знаешь?
– Ox, все время знал, девочка. Ты еще и тот Джеки. С фальшивыми усами. О, да. – Он закрыл глаза.
Джеки завороженно смотрела на безмолвного карлика. Плот крутанулся и ударился о стенку. Когда она решила, что он уже мертв, она тихо сказала:
– Ты действительно его отец?
И была очень испугана, когда он ответил.

– Да, девочка, – еле слышно прошептал Тэй. – На самом то деле я не имею права винить его за то, как он со мной обошелся. Я лучшего не заслужил. Любой, кто… уродует собственного сына только для того, чтобы мальчик более соответствовал ремеслу нищего… о, я получил по заслугам. – Слабая улыбка тронула губы карлика. – Ох, и этот мальчик отплатил сполна! Он принял на себя командование моей армией нищих… и затем поместил меня в госпиталь, в подвал… много, много раз… да, я был высоким когда то… – Он вздохнул, и его левая пятка выбила короткую барабанную дробь по бревнам плота. Теперь Джеки видела двух мертвых людей. Вспомнив предупреждения Тэя, что Хорребин обязательно пошлет своих людей наперехват, – ведь Тэй говорил, что можно спуститься по коллектору, – Джеки не стала ждать, пока доберется до выхода какого нибудь коллектора дальше по курсу, а решила прямо сейчас спуститься в воду. Бр р р… какая холодная вода! Но все таки не такая обжигающе холодная, как в тот раз – субботней ночью. А, вот в чем дело – подземная река замедлила свой бег, да, она течет гораздо медленнее, если сравнивать с субботним погружением. На миг она зацепилась за плот.

– Покойся с миром, Теобальдо, – сказала она и оттолкнулась от плота.
Джеки освободилась от облепившего балахона Ахмеда, сковывающего движения, и теперь ей было совсем не трудно плыть против течения. Вскоре плот и факел остались позади, и она плыла вверх по течению в кромешной тьме. Впрочем, это не была угрожающая тьма. Джеки инстинктивно знала, что таинственная темная река, та, на которой она «видела» лодку, никак не связана с этим каналом и, возможно, даже с Темзой.
Голоса отражались эхом от глади воды: «Кто, черт возьми, он сказал, это был?.. Старый Данги и Индус… Ладно, парни Пита остановят их на выходе ниже Ковент Гарден». – И желтые отсветы на воде, на мокрых стенах, на потолке впереди.
Она резко повернула, описав дугу, и поплыла тихонько по собачьи. Теперь она могла увидеть далеко впереди док, из которого они садились в лодку. Их было несколько, все они несли факелы, хотя, похоже, Хор ребина среди них не было.
– Они, должно быть, чокнутые, – прокомментировал один, его голос гулко разносился по туннелю. – Или может быть, они думали, что у Индуса магия сильнее. Интересно было бы их послушать… ой я… черт побери! Как здесь оказалась пчела?
– Иисусе, вон еще одна! Пошли отсюда, нечего нам здесь делать. Давайте поднимемся наверх и посмотрим, когда их приведут. Вот будет потеха! Вы слышали – клоун то приказал открыть госпиталь.

Они поспешили удалиться, и туннель погрузился во тьму; на мгновение свод арки осветился оранжевым, потом факелы удалялись все дальше и дальше, и все поглотила тьма. Джеки четко держала направление туда, где только что был свет, и очень старалась не поворачивать голову, чтобы не сбиться с заданного курса. Она не повернула головы, даже когда почувствовала, что ее фальшивая борода отклеилась и ее унесло течением. Через несколько минут ее рука стукнулась о балку дока.

Джеки втащила себя на эту балку и уселась, тяжело дыша. Только сейчас она сообразила, что ведь на ней ничегошеньки нет – если не считать коротких панталон. Она подняла руку, чтобы отбросить упавшие на лицо волосы, и обнаружила, что усы уплыли вместе с бородой.
Не самый подходящий костюм, чтобы разгуливать по Крысиному Замку. В таком виде ей вряд ли удастся незаметно выбраться отсюда.
Она крадучись прошла через арку, очень сожалея, что у нее больше нет кинжала. Все тихо, слышно только, как где то жужжит пчела. Длинный коридор, очевидно, пуст, но она шла очень осторожно, то и дело прислушиваясь – нет ли погони.
Она вскарабкалась по ступеням к широкой площадке и, ощупывая все вокруг в поисках следующего ряда ступеней, вдруг наткнулась на деревянную дверь. Нет ни малейших проблесков света, ни вокруг дверной рамы, ни между досками. А это значит одно из двух: либо комната за дверью так же темна, как и лестница, либо это глухая дверь и за ней вообще нет никакой комнаты, что явно противоречит здравому смыслу.
Она надавила на щеколду – не заперто! – и осторожно открыла дверь. Да, внутри так же темно, как на лестнице, поэтому она быстренько проскочила внутрь и закрыла за собой дверь.

Ей все равно было нечем разжечь огонь, даже если бы она и осмелилась, поэтому она вела разведку на ощупь, следуя вдоль стены. Так она обошла все четыре стены маленькой комнатки и опять оказалась у двери, затем решила двинуться по диагонали. Здесь была узкая кровать, аккуратно заправленная; туалетный столик, и на нем пара книг; стол, на котором порхающие руки Джеки обнаружили бутылку и чашку – чашка была обнюхана, и в нос ударил резкий запах джина, – и, наконец, в углу был обнаружен стул, а на стуле… – тут Джеки возблагодарила Бога, когда, ощупав то, что было на стуле, она смогла определить, что это такое: короткое платье, парик, сумочка с гримом и пара старинных комнатных кожаных туфель.

«Это не иначе как чудо, то, что эти одежды словно специально положены здесь для меня», – подумала она. Потом она вспомнила, что старый Теобальдо говорил, что ему было приказано играть спектакль в костюме сегодня вечером. Это, должно быть, его комната, и он, должно быть, приготовил заранее костюм, а пока он его примерял, он принял решение умереть. Хотя она, конечно, не могла ничего видеть, она все равно с любопытством осмотрелась вокруг и пожалела, что никогда не узнает, какие книги лежали на туалетном столике.
* * *
Лен Керрингтон уселся прямо в передней комнате и отхлебнул изрядную порцию из карманной фляги, совершенно не заботясь, что его могут увидеть. С чего бы это, хотелось бы знать, его ни с того ни с сего вдруг назначили заместителем клоуна? И мало того, они еще хотят, чтобы он успокаивал разгневанного доктора Ромени, который считает неудовлетворительными сводки с места событий, поступающие каждые несколько минут от группы захвата, посланной на поимку двух беглецов. Да, а еще вдобавок Хорребин беснуется от ярости, и надо успокаивать Хорребина, который валяется в гамаке с тяжелейшими ожогами и стонет от боли. Надо его убедить, что приняты все меры и что делается все возможное для исправления ситуации. А Керрингтон даже не понимал, какова она, эта самая ситуация. Он, правда, слышал, что танцующий карлик попытался убить клоуна, а потом сбежал по подземной реке вместе с Индусом, но ради Бога, если это так, то почему доктора Ромени интересует только Индус?

Ха, а вот кто то поднимается по лестнице из подвала. Керрингтон решил было встать, но потом отверг эту идею.

Как ни странно, это оказалась женщина. Ее прическа напоминала гнездо грызуна, а ее платье сидело, как кусок брезента на вешалке для шляп, но ее лицо под толстым слоем пудры и румян было, пожалуй, хорошенькое.
– Они мне посоветовали поискать Хорребина внизу, – сказала она так невозмутимо, как будто женщина в Крысином Замке не столь же беспрецедентное явление, как лошадь в Вестминстерском соборе. – Я его не видела.
– Нет, – сказал Керрингтон, вскакивая на ноги, – Он… э хм… нездоров. Какого черта ты здесь делаешь?
– Я от Кэти Данниган, ну, у нее эти дома свиданий в районе Пиккадилли. Мне было предложено организовать совещание – очевидно, этот парень Хорребин хочет вложить деньги в это дело.
Керрингтон удивленно заморгал. Насколько ему было известно, проституция не входила в сферу деловых интересов Хорребина, но, безусловно, это как раз для него. И кроме того, совершенно невообразимо, чтобы юная девушка пришла бы в такое место, как Крысиный Замок, без достаточных на то оснований, это дело с домами на Пиккадилли – как раз самое оно.
Он окончательно успокоился – разумеется, это дело никак не связано с двумя беглецами.
– Ладно, но, боюсь, вы не сможете его сейчас видеть. Вам лучше покинуть это место и сказать этой женщине Данниган, чтобы в следующий раз присылала мужчину! Вам здорово повезет, если вас изнасилуют меньше, чем дюжину раз, прежде чем вы выберетесь из этого здания.
– Ну, в таком случае одолжите мне нож.
– В… Вот еще! Джеки подмигнула:
– Вам доводилось бывать на Пиккадилли?

Керрингтон ухмыльнулся, протянул руки и обхватил ее за талию.

– Нет, нет, не я, – поспешила она развеять его иллюзии. – Я… хм… у меня болезнь. Но у нас есть чистые девочки на Пиккадилли. Хочешь, я дам тебе пароль и ты сможешь в любое время получить девочку бесплатно. Ну, что скажешь?
Керрингтон отскочил от нее, но, подумав, нехотя засунул руку за пазуху и вытащил кинжал в кожаных ножнах.
– Вот, – сказал он. – Какой пароль? Джеки сказала самую непристойную трехэтажную непристойность из всех когда либо слышанных ею.
– Я знаю, это звучит странно, но это так и есть. Ты просто приходи в любое из этих мест, подойди к вышибале у парадного входа и шепни ему это на ухо. А дальше сам увидишь, что будет.
Джеки неторопливо направилась к выходу из Крысиного Замка, демонстративно чистя ногти кинжалом.





Глава 7 Ч.1

Юность, Природа и милость Богов поддерживали яркий огонь моего светильника, но Романелли победил всех трех и вот – задул его…
Лорд Байрон. Из письма, написанного в Патрах. 3 октября, 1810 года

Утром в субботу Дойль проснулся на соломенном тюфяке в жалкой конуре. Теперь он принял решение. Да, конечно, иного пути нет, но ясное осознание того, что ему предстоит, бросало в дрожь. Накатила волна холодного, липкого ужаса – в горле пересохло, руки дрожали, по телу пробегали мурашки. Он лежал на спине, охваченный приступом предательской слабости, и разглядывал трещины и потеки сырости на потолке. Но все таки он почувствовал явное облегчение. Последнюю неделю Дойль терзался сомнениями, мучился от собственной нерешительности и строил бредовые планы, то теша себя радужными иллюзиями, то впадая в мрачное отчаяние. Да, теперь то он все понял.


Какая наивность возлагать столько надежд на Эшблеса! Он только зря терял время в ожидании прибытия поэта.
Ну в самом деле, если рассуждать здраво, что бы изменилось в его ситуации, даже если бы он и нашел Эшблеса? Допустим, они встретились. А дальше что? С чего это он решил, что Эшблес станет вмешиваться в его дела и захочет помочь? А если вдруг и впрямь захочет, то сможет ли оказать реальную помощь? Ведь совершенно очевидно, что это дело касается только их двоих – его и доктора Ромени. И только встреча лицом к лицу может внести ясность. Да, и чем скорее это случится, тем лучше. Нет смысла длить и увеличивать страдания, ведь с каждым днем Дойль чувствовал себя все хуже и хуже.
Он попросил у Казиака выходной, и старик с видимой радостью исполнил просьбу. Присутствие Дойля уже начинало плохо сказываться на коммерции – посетители чувствовали некоторую неловкость и старались держаться подальше от этого доходяги – страшные приступы сухого, выворачивающего внутренности кашля скручивали его все чаще и чаще. Неудивительно, что добропорядочные обыватели опасались подхватить заразу и выражали неудовольствие хозяину за причиняемые неудобства.

Итак, ничто не препятствовало Дойлю приступить к осуществлению задуманного. Он отправился в лавку старьевщика и на жалкую сумму, составляющую на данный момент все его достояние, приобрел то, что и должно было послужить гарантией успешного осуществления задуманного предприятия, – помятый и ржавый кремневый пистолет. Дойль испытывал некоторые сомнения, что такая рухлядь может выстрелить, но старьевщик клялся и божился – пистолет, мол, в полной исправности и метко попадает в цель. Ну уж, во всяком случае, один то раз, может, и впрямь выстрелит, а большего мне и не надо, с горечью подумал Дойль. Замысел был предельно прост – взять с собой пистолет, когда станет говорить с Ромени, и пригрозить, что если тот только попытается схватить его, то Дойль, не задумываясь, покончит с собой выстрелом в голову. Вчера на Лондонском мосту Джеки рассказал о неудавшейся попытке покушения на Хорребина. Сейчас Дойль сожалел, что у него нет той пилюли с ядом, которую карлик предлагал Джеки. Ведь насколько проще держать в зубах пилюлю с ядом, чем привешивать на шею пистолет да еще так его закрепить, чтобы он точно был направлен в голову!

Обдумывая детали предстоящей операции, Дойль понял, что рука быстро устанет, если он в продолжение всего разговора, который вполне может и затянуться, будет держать тяжеленный пистолет приставленным к виску. Поэтому Дойль снял пояс и пропустил один конец к курку, а другой конец обвязал вокруг шеи. Сверху он надел пальто, застегнулся на все пуговицы, а шею обмотал шарфом. Так, теперь ничего не заметно – он только чувствовал, как холодное дуло упирается в нежную кожу под подбородком. Дойль остался доволен – придуманное устройство позволяет не привлекать к себе внимание, пока он не доберется до Ромени, и в то же время удерживает пистолет в таком положении, что стоит только просунуть большой палец между второй и третьей пуговицами и слегка дернуть, как пуля разнесет голову вдребезги.
На Бишопгейт стрит Дойлю повстречался нищий из команды Капитана Джека. После обмена приветствиями Дойль без труда выяснил, что цыганский табор доктора Ромени все еще находится на старом месте. И цыгане бродят по окрестностям, предсказывая будущее жителям Вест Энда и продавая любовное зелье в трущобе Голден лейн.
Дойль трогательно поблагодарил его, попросил не забывать и направился на восток, в сторону Лондон Волл стрит. Он углубился в приятные думы, что как раз здесь родился Ките, и прошел в задумчивости еще целый квартал, прежде чем до него дошло, что он слышит пронзительный свист с северной стороны улицы. Высокая нота и две низких – три первые ноты «Yesterday».
N противоположной стороны улицы ответили следующие девять нот.

На сей раз сомнений не оставалось – он не единственный здесь, в 1810 м, человек из двадцатого века. Сердце тяжело билось, стучало в висках – он не мог справиться с волнением, стал суетливо метаться и перебежал на другую сторону улицы, дико озираясь по сторонам. Прохожие недоуменно оглядывались, видимо, принимали его за сумасшедшего. Он старательно изучал каждое лицо, пытаясь по неким неуловимым признакам выявить человека из другого времени. Напрасные попытки – все выглядели так, как если бы прожили здесь всю жизнь.

В растерянности Дойль сделал пару шагов к Коулман стрит, как вдруг заметил экипаж, остановившийся напротив у тротуара. Боковое окно было открыто, в темноте кареты Дойль попытался разглядеть пассажира – и увидел направленное на него дуло ружья. Он не успел ничего понять, сделал по инерции еще шаг и увидел вспышку. Но то, что он услышал в это мгновение, вовсе не было звуком выстрела – все его тело содрогнулось от взрыва пистолета у него на груди под рубашкой. Пуля разбила пистолет, и порох загорелся. Но, по счастью, в момент удара пистолет развернуло и дуло оказалось рядом с челюстью, вместо того чтобы быть под ней. И в тот момент, когда пистолет на груди Дойля выстрелил, докрасна раскаленная пуля только оторвала правое ухо, вместо того чтобы разнести голову.
* * *
Дойль лежал скрючившись на тротуаре и не слышал грохота отъезжающего экипажа. Он смутно понимал – что то взорвалось, вокруг все залито кровью, наверно, это его кровь. Грудь нестерпимо болела. Руки не слушались, но он с трудом подтянул оцепеневшую руку к груди и сбросил обожженные порохом клочья рубахи и дымящиеся обломки пистолета. Вроде бы раны не смертельны – только ожоги да незначительные царапины. В ушах звенело, причем справа гораздо сильнее. Действительно, вся правая сторона головы омертвела, как от лошадиной дозы новокаина. Дойль осторожно ощупал голову и почувствовал на руке горячую кровь – уха на месте не оказалось. Боже мой, что же произошло?

Он откатился в сторону и попытался встать на ноги. Чьи то руки подхватили его и достаточно грубо потянули вверх. Дойль ошеломленно прислушался к разговору.

– Ну как, приятель, ты жив?
– Что ты глупости говоришь! Как он может быть жив? Посмотри, ему прострелили голову. В него стреляли из той кареты.
– Чепуха! Я все видел – у него грудь взорвалась. Он нес бомбу! Это французский шпион.
– Да нет, смотри ка! У него на шее висит разбитый пистолет. – Он развернул Дойля так, чтобы видеть лицо, и настойчиво спросил: – Какого черта ты таскаешь пистолет на шее?
Дойль хотел только одного – поскорее убраться отсюда.
– Я… только что купил его, – невнятно пробормотал он. – Я хотел… мне казалось, так будет удобнее донести пистолет до дому. Ох… я ничего не знаю… наверное, он нечаянно выстрелил.
– Ну, что я вам говорил, – немедленно отреагировал добровольный следователь, – этот малый просто идиот! Видишь, что ты натворил, – продолжал он, обращаясь к Дойлю. – Тебе удалось приобрести прекрасное оружие Этот твой пистолет развалился на части, выстрелив только один раз. Ладно, приятель, что уж теперь рассуждать. Ты сейчас пойдешь со мной к доктору, и он быстро приведет в порядок твою голову.
– Нет! – Дойль не мог сейчас припомнить, использовались ли вообще антисептики в 1810 году, и хотя он понимал, что не в состоянии сейчас ясно соображать, понимал он также и то, что не испытывает ни малейшего желания подхватить какую нибудь проклятую инфекцию от немытых рук или нестерильных ниток для наложения швов. Поэтому он твердо сказал: – Не надо меня никуда вести. Просто дайте мне немного бренди. Крепкого бренди… Можно и виски – что угодно, лишь бы побольше спирта.

– Все понятно! Знаю я эти штучки, – вмешался старик. Он только что подошел и никак не мог видеть, что на самом деле произошло. – Он просто хочет нас обдурить. Похоже, этот проходимец остался без уха давным давно, а теперь шляется то тут, то там и изображает, что ему, видите ли, только что оторвало ухо. Так и ходит по всему Лондону – выпивку выклянчивает у доверчивых людей. Знаем мы таких! Нас так просто не обманешь.

– Нет, ему оторвало ухо только что, – возразил кто то. – Смотри, у него кусок уха болтается.. Ой! Что это с ним? Похоже, его тошнит.
К сожалению, это было действительно так. Сочувствующее беспокойство толпы явно пошло на убыль, и чуть позднее Дойль смог, собрав все силы, попытаться выбраться из толпы, не обращая внимания на удивленные взгляды. Он сбросил пальто, содрал остатки рубашки и туго обвязал голову, чтобы остановить кровь, которая капала на тротуар и покрывала липким слоем руки. Он опять натянул пальто и, чувствуя головокружение от потрясения и потери крови, шатаясь, побрел прочь в поисках винной лавки. Конечно, он еще плохо соображал, но испытывал явное удовольствие от осознания того, что после покупки пистолета, останки которого все еще болтались у него на шее, у него все таки осталось некоторое количество денег, вполне достаточное для приобретения двух порций бренди. Одной – смочить повязку на голове и другой – для приема внутрь.
* * *
Через два дня он опять услышал мотив песенки «Битлз».

К Казиаку Дойль пришел в воскресенье днем. Он пинком распахнул парадную дверь почтенного заведения и, шатаясь, ввалился в зал. Услышав шум, старый хозяин гостиницы с тревогой оторвал взгляд от конторских книг. Он увидел Дойля, и тревога мгновенно сменилась еле сдерживаемой яростью. Старик оборвал бессвязные объяснения Дойля коротким приказом отправить его в постель в запасной комнате и присматривать за ним, «пока его душа не расстанется с телом или пока его проклятые ноги не смогут его донести до задней двери». Согнутым пальцем он поддел Дойля за подбородок и приподнял его бледное лицо.

– Меня не интересует, каким образом, Дойль, но ты покинешь это место так быстро, как это только возможно. Ты понял меня?
Дойль гордо выпрямился и с чувством собственного достоинства произнес ответную речь, из которой он, впрочем, не мог впоследствии припомнить ни единого слова. После чего глаза его внезапно закатились, он стал падать назад и с грохотом рухнул, как срубленный дуб. Пол загудел, как барабан, когда он потряс его всей длиной своего тела, и ногти стукнули, как кастаньеты, царапнув по полированным доскам.
С видимым облегчением Казиак объявил Дойля мертвым и приказал вынести его за порог и там подождать вызванного констебля. Но когда двое мальчиков с кухни потащили его к двери черного хода, он сел, огляделся по сторонам и настойчиво сказал: «Рейс 801 на Лондон – у вас должен быть для меня билет. Он оплачен Дерроу из ДИРЕ. В чем дело?» Произнеся столь внушительную тираду, он с чувством исполненного долга соскользнул на пол и затих.
Казиак устало и безнадежно проклял Дойля и отсутствующего Джеки. Затем велел мальчикам взять бредящего незваного гостя и поместить в самую маленькую, какая только найдется, свободную комнату и время от времени за ним приглядывать, в ожидании того часа, когда он соблаговолит наконец переселиться в лучший мир.

И два дня томился Дойль на узкой кровати в каморке без окна под главной лестницей, питаемый рыбной похлебкой Казиака, славившейся отменным качеством, а также темным пивом. Большую часть времени Дойль спал. И вот во вторник он восстал с одра болезни и вышел в зал. Казиак, повязанный фартуком, как только увидел Дойля, так сразу и сообщил, что если он достаточно здоров, чтобы покинуть комнату, то он достаточно здоров и для того, чтобы совсем покинуть его гостиницу.

Дойль надел пальто и преодолел несколько шатких ступеней от дверей гостиницы до тротуара. И уже оказавшись на улице, он услышал позади себя грохот. Дойль обернулся и увидел сломанный пистолет, который Казиак швырнул ему вслед. Дойль наклонился, поднял с земли искореженные обломки и критически осмотрел – может, удастся получить несколько пенни в лавке старьевщика? Пожалуй, стоит попробовать, выкинуть пистолет он всегда успеет – при его нынешнем бедственном финансовом положении даже три пенса увеличивали его состояние вдвое.
Да, конечно, пистолет сломан, размышлял Дойль, продолжая вертеть его в руках, – курок отсутствует, ружейная ложа раскололась. Он увидел пулю, глубоко засевшую в дереве, и невольно содрогнулся – ведь эта пуля предназначалась ему и наверняка продырявила бы насквозь, не окажись на ее пути пистолет.
Что то его насторожило, и он более внимательно рассмотрел засевшую пулю. Странно – гильза с плоским основанием. Да, но оно же должно быть круглым. Даже его скудных познаний в этой области хватило, чтобы понять, что пули такой формы, как эта, не применялись до 1850 х.
Итак, теперь он видел вещественное подтверждение своих догадок. Значит, это правда. Другие люди из двадцатого века – здесь и сейчас. И они мои враги. Прекрасно, все становится на свои места. Одно непонятно – что я им такого сделал? Какого черта они хотят меня прикончить?
Нет, а интересно все таки – кто они такие?

Дойль погрузился в тревожные размышления и шел, куда ноги приведут. Немного времени спустя ноги привели его на Боро Хай стрит. Дойль остановился и недоуменно огляделся по сторонам, не вполне еще выйдя из глубокой задумчивости. Место вроде знакомое – мрачное здание больницы святого Фомы справа. Слева в сумеречном свете прорисовывался силуэт Лондонского моста. Величественные громады арок вздымались над темной гладью Темзы, мерцающей отсветами первых вечерних огней.

Пожалуй, лучше будет переправиться на ту сторону, подумал Дойль и повернул налево.
Но зачем они, в который раз Дойль задавал себе один и тот же вопрос, шатаются по Лондону в этом проклятом 1810 году? «Бог мой, ну почему, почему они хотят меня убить? Я ничего не понимаю – почему бы им просто не взять меня обратно, в наше время? Они что, и впрямь решили, что я хочу здесь… и сейчас?! Ну, знаете ли, это полная чушь… Хотя…»
Эта мысль потрясла его. Но, может быть, дело не только в этом? Может быть, они охотятся за мной, говорил он себе, потому что я ищу Эшблеса? Вполне правдоподобно, что он должен был появиться в «Джамайке», но они похитили его. Ну а поскольку я сам из будущего, то, естественно, заметил его отсутствие. Не исключено, что они просто хотят помешать мне проболтаться и решили для надежности убрать неудобного свидетеля.
Дойль остановился в самой высокой точке плавно изгибающейся дуги моста и прислонился к каменным перилам, все еще хранящим дневное тепло. Он стоял и смотрел на реку, повернувшись лицом к заходящему солнцу. На фоне предзакатного неба отчетливо рисовались силуэты пяти арок Блекфрайерского моста в полумиле вверх по течению.

Думаю, мне стоит сделать еще одну попытку потолковать с Ромени. Возможно, это и пропащее дело, но я должен, должен попытаться сделать все, от меня зависящее, чтобы вернуться в 1983 й. Дойль вздохнул и позволил на минутку поддаться приступу жалости к себе. Если бы только дело было в бронхите или пневмонии, или как оно там называется! Возможно, я и мог бы остаться и попытаться справиться с болезнью, и начать строить свою жизнь здесь и сейчас. Но совершенно очевидно, что если против тебя сражаются две могущественные группировки, причем одна намерена убить тебя, в то время как другая всего лишь хочет подвергнуть пыткам, – согласитесь, что крайне затруднительно при такой ситуации удержаться на работе.

Он оторвался от парапета и начал спускаться по северной части моста. «Разумеется, я могу просто напросто покинуть этот город, – уговаривал себя Дойль. – Что мне может помешать прямо сейчас подойти к берегу, украсть первую попавшуюся лодку, оттолкнуться и предаться на волю волн? И пусть река принесет меня в Грейвсенд или куда нибудь еще, лишь бы оказаться подальше отсюда». Он окинул взглядом залитую огнями улицу и вспомнил тот день – две с половиной недели назад, – когда он позволил поддельному слепому нищему вести себя прямо в логово Хорребина, но тогда его спас Бенжамин Ролик.
В этот вечер вторника улицы были странно пустынны. Редкие прохожие не спеша прогуливались, иногда останавливаясь у ярко освещенных витрин трактиров и таверн, в которых не было недостатка на Грейсчерч стрит. Тихо кругом, лишь изредка прогрохочут по булыжной мостовой колеса экипажа – и снова тишина. И вдруг Дойль услышал, как где то вдалеке насвистывают печально знакомый мотивчик. Опять «Yesterday».

Eогда первый приступ паники прошел, Дойль мрачно усмехнулся. У меня уже стойкий условный рефлекс на песенку «Битлз», подумал он. Только заслышав знакомые звуки, Дойль молниеносно прыгнул в ближайшую подворотню, прижался к стене, выхватил из кармана раскуроченный пистолет и угрожающе поднял его над головой, как дубинку. Но очень скоро он понял, что непосредственной опасности нет – исполнитель песенки еще достаточно далеко, по крайней мере в квартале от него. Он опустил оружие и сделал глубокий вдох, но не смог сразу справиться с сердцебиением. Дойль осторожно выглянул из подворотни, не рискуя пока покидать столь удачно найденное убежище, – а вдруг заметят? Спустя несколько мгновений свистящий обогнул угол Истчип стрит и двинулся по направлению к Дойлю, только по другой стороне улицы.

Теперь Дойль мог его рассмотреть: высокий, широкополая шляпа низко надвинута на лоб – он шатался из стороны в сторону и пару раз попытался исполнить неуклюжую пародию на чечетку, аккомпанируя залихватским свистом. Человек уже почти прошел мимо того места, где прятался Дойль, но вдруг заметил справа убогий, плохо освещенный трактир под названием «Бдительный страж». Он остановился перед узкой дверью трактира и, выразив одобрение энергичными взмахами рук, перестал свистать и похлопал по карману. Видимо, успокоенный звоном монет, он решительно толкнул дверь и исчез внутри.
Дойль поспешил убраться отсюда подальше и уже направился было к реке и дальше – в Грейвсенд, но, сделав лишь несколько шагов, остановился и оглянулся на трактир.
«Ты действительно можешь просто сбежать? – спросил он себя. – Этот парень определенно один и в данный момент слишком пьян, чтобы быть опасным. Не будь идиотом, Дойль, – возражала та часть мозга, которая испытывала страх, – убирайся отсюда ко всем чертям, да побыстрее!»
Дойль все еще сомневался, но крадучись пересек улицу и шагнул к дверям «Бдительного стража». Старая жестяная вывеска скрипела и раскачивалась на ржавых цепях над головой Дойля. Он попытался справиться с волнением и взялся за дверную ручку.

В этот момент по воле случая Дойль был избавлен от необходимости принимать решение – дверь толкнули изнутри, она со скрипом распахнулась, и на пороге появился высокий плотный человек. Он шагнул на тротуар, словно толкаемый в спину порывом теплого воздуха, пропитанного запахами жареной говядины, пива и свечного сала, вырвавшимися из недр трактира и теперь витавшими над тротуаром.

– Эй, старина! Возникли затруднения? – радостно заорал он. – Что, нет ни пенни на пиво? На вот, возьми. Когда Монингстар пьет – пусть каждый пьет. – Он высыпал пригоршню медяков в карман Дойля. – Ну же, входи.
Монингстар опустил огромную ручищу на спину Дойля и втолкнул его внутрь.
Он уселся за столик напротив Беннера. Причем, когда садился, он намеренно стукнул дулом замаскированного пистолета о край стола.
– Здесь пистолет, – сказал он. – И он нацелен, как ты можешь без труда заметить, прямо тебе в сердце. Теперь мне хотелось бы получить ответы на некоторые вопросы.
Беннер в ужасе уставился на него и, дико путаясь и спотыкаясь, забормотал нечто не слишком вразумительное:
– О Господи! О, Брендан… Не надо, не мучай меня… Ты… ты настоящий? Я хочу сказать… тогда… там… Боже правый, ты не призрак? Скажи же, ну, скажи хоть что нибудь, черт побери!
Дойль устало покачал головой:
– Ага. Скажу. Я было подумывал стать призраком – специально чтобы доставить тебе удовольствие. Да, это неплохая шутка – стать призраком. Ну, хватит. Возьми себя в руки. Я вполне реален. Разве привидения пьют пиво? – Дойль продемонстрировал этот трюк, не отводя взгляда от Беннера. – Очевидно, ты знал, что я был застрелен в воскресенье. Скажи мне, кто это сделал и почему, и кто еще шатается по окрестностям, насвистывая «Yesterday»?
– Они все, Брендан. Все мальчики Дерроу перенеслись обратно вместе с ним. Мотив – это пароль. Это как те три ноты, которые насвистывали в «Вестсайдской истории».

– Дерроу?.. Он опять здесь? Я думал, обратный прыжок сработал.

– Это тот, в котором ты участвовал? Конечно, сработал. Все, кроме тебя, превосходно вернулись назад. Нет, мне никогда не понять, почему ты захотел остаться здесь, Брендан.
– Я и не хотел. Меня похитил чокнутый цыган. Но погоди, что это ты говоришь? Если обратный прыжок сработал, то как Дерроу мог оказаться здесь? Еще один прыжок? Нет, невозможно… Разве он нашел новые дыры?

– Нет. Зачем они ему нужны? Все очень просто. Вся эта затея с речью Кольриджа… не более чем счастливая возможность финансировать тот проект Дерроу, ради которого все и делалось. А Дерроу намеревался переместиться сюда – в этот тысяча восемьсот (черт бы его побрал!) десятый год – навсегда. Он нанял телохранителей, сообразительных парней без комплексов, – как раз на эту то работу меня и взяли, и как раз об этом я тебе тогда не сказал, вспоминаешь? А затем он заметил, что старина Кольридж толкает речь в Лондоне как раз тогда, когда действует дыра. У него как раз возникли некоторые затруднения с финансированием своего любимого проекта. И вот он нашел решение – получить миллион с головы от десяти чудаков, помешанных на искусстве, и отправить их послушать Кольриджа. А еще он решил, что ему нужен специалист по Кольриджу для этой затеи, и именно поэтому он тебя и нанял. Но все это время главная э э… цель была вернуться назад – только он и его обслуживающий персонал – и поселиться здесь. Поэтому, когда группа Кольриджа вернулась в 1983 й, он быстренько затолкал их всех в машины и затем установил параметры для еще одного прыжка обратно в тот же самый сентябрь, в первую дыру, и мы прыгнули опять. Но на этот раз мы прибыли в середине дыры – примерно через час после того, как вы… мы поехали посмотреть на Кольриджа. Потом мы убрали все следы нашего прибытия и ждали, пока два экипажа приедут обратно – минус эксперт по Кольриджу. Потом подождали, пока дыра захлопнется. – Беннер ухмыльнулся. – А занятно бы было заявиться в «Корону и якорь» и посмотреть на самих себя. Два Беннера и два Дерроу! Дерроу даже подумывал так и сделать, а заодно посмотреть, как тебе удалось удрать в самоволку, но он решил, что изменить даже самую маленькую частицу истории слишком рискованно.

– Итак, почему же все таки Дерроу хотел, чтобы меня убили? – нетерпеливо потребовал Дойль. – И если Дерроу настолько уж беспокоится о неприкосновенности истории, то почему он похитил Вильяма Эшблеса?
– Эшблеса? Это тот ничтожный поэт, о котором ты писал? Мы не имеем с ним ничего общего. А почему ты спрашиваешь, разве он не где то поблизости?
Похоже, что Беннер говорит искренне.
– Нет, – сказал Дойль. – Теперь совсем простой вопрос. Почему Дерроу хочет видеть меня мертвым?
– Я думаю, в конечном счете он хочет, чтобы мы все были мертвы, – пробормотал Беннер, уткнувшись в пиво. – Он обещал, что персоналу будет позволено вернуться в 1983 й через дыру в 1814 м, но я почти уверен – он намерен убить всех нас, одного за другим, когда он перестанет в нас нуждаться. Он держит у себя все наши мобильные крючки, и он уже убил Бейна и Кегса – тех двоих, которые, как предполагалось, должны были убить тебя, – неделю назад. А сегодня утром я подслушал, что он приказал им застрелить меня, как только увидят. Мне удалось схватить немного наличности и скрыться, но теперь я опасаюсь столкнуться с кем нибудь из его людей. – Беннер горестно вздохнул. – Видишь ли, Брендан, он не хочет, чтобы здесь находился кто либо еще, кто знает все эти штуки из двадцатого века – радио, пенициллин, фотографию и все такое. Он беспокоится, что ты запатентуешь принцип действия самолета, или опубликуешь «Пляжи Дувра» под своим именем, или что нибудь в этом роде. Он испытал огромное облегчение, когда я…
Возникла неловкая пауза. Дойль напряженно улыбнулся и сказал:

– Когда ты сообщил, что застрелил меня прямо в сердце.

– О Боже, – прошептал Беннер, закрывая глаза, – не стреляй в меня, Брендан. Я не мог иначе, это была самозащита: он бы убил меня, если бы я отказался. Во всяком случае, это тебя не убило. – Он открыл глаза. – Куда я попал? Я ведь не промахнулся.
– Нет. Это был хороший выстрел, ты целился прямо в сердце. Но я нес кое что под курткой, и это остановило твою пулю.
– А а… Ну ладно, я рад, что так вышло. – Беннер приветливо улыбнулся и откинулся назад. – Так ты говоришь, что действительно не собирался удрать в самоволку из кольриджевского турне? Тогда ты и я можем потрясающе друг другу помочь.
– Как? – скептически спросил Дойль.
– Ты хочешь назад, в 1983 й?
– Ну, допустим… да.
– Прекрасно. Я тоже. Знаешь, чего мне не хватает больше всего? Моей стереосистемы. Я хочу вернуться домой – я смогу проиграть все девять симфоний Бетховена в один день, если захочу, и Чайковского на следующий. И Вагнера! И Гершвина! О черт, это бывает забавно – поехать послушать музыку в концертном исполнении, но паршиво, если это единственно доступный тебе способ слушать музыку.
– Ну и что ты предлагаешь, Беннер?
– Хм… да. Возьми сигару, Брендан, и… – Он покачался на табурете. – Давай я закажу нам еще по одной и потом скажу.
Дойль взял длинную сигару, без пояска или целлофановой обертки, и, продолжая смотреть на Беннера, поднял свечу и поднес к сигаре. Неплохой вкус, подумал он.

– Итак, – сказал Беннер, тоже закурив сигару от свечи, – чтобы начать… ну, старик со странностями… Да что там темнить – он просто чокнутый! Ловкий, конечно, очень хитрый, жестокий… но у него точно винтиков не хватает. Знаешь, что он заставлял нас делать все это время? Ну, с тех самых пор, как мы все здесь очутились? Вместо того чтобы, ну я не знаю… хотя бы покупать билет на Клондайк? Он приобрел этот чертов магазин на Лиден холл стрит и полностью его переоборудовал, и представляешь – открыл салон для удаления волос! Представляешь? Как раз то самое место, куда ты пойдешь, чтобы избавиться от нежелательных волос… И держит двоих, чтобы обслуживали этот чертов салон в любое время – с девяти утра до девяти тридцати вечера! Дойль задумчиво нахмурился:

– А он не говорил, зачем это все?
– Ну разумеется, говорил. – Пиво прибыло, и Беннер отхлебнул изрядный глоток. – Он сказал, что мы должны во все глаза искать человека, который отбрасывает пятичасовую тень и который попросит позаботиться обо всем теле. Дерроу приказать стрелять в него из пистолета с ампулой снотворного, связать его и тащить наверх, и не причинять ему вреда, ну, кроме пули со снотворным, конечно, и хорошо бы эта пуля не попала ему в лицо или в горло. Понимаешь, Брендан? Я спросил его: шеф, как этот парень выглядит? Я имею в виду – кроме того, что он сплошь оброс бакенбардами. Так знаешь, что Дерроу мне сказал? Он сказал: я не знаю. А если бы даже и знал, описание все равно сгодилось бы только на неделю или около того. Ну как? Это что, я спрашиваю! Это слова и поступки нормального человека?
– Может быть, да, а может быть, и нет, – медленно сказал Дойль, размышляя, что он знает о планах Дерроу несколько больше, чем Беннер. – Каким образом все это связано с твоим планом вернуться домой?
– Хорошо. Я скажу. У тебя все еще есть мобильный крюк? Хорошо. Дерроу знает место и время всех дыр. И они не так уж редки в окрестностях этого момента времени. Есть одна в 1814 м, но это не ближайшая. Поэтому мы можем заключить сделку, можем заставить его сказать нам координаты следующей дыры. И мы пойдем и встанем в поле действия дыры, и оп ля! Вот мы и опять оказались на этом пустом участке в современном Лондоне!

Дойль неторопливо попыхивал сигарой – да, действительно превосходная сигара, а теперь глоток пива… так, великолепно…

– Ну и что же мы можем предложить взамен?
– Хм, а разве я не сказал? Я нашел его волосатого человека. Вчера он появился, все было точно так, как старик и говорил. Низенький, круглолицый, рыжеволосый парень и, безусловно, с достаточной пятичасовой тенью вокруг него. Но когда я начал незаметно подбираться к пистолету, он испугался и удрал. Но, – Беннер гордо улыбнулся, – я последовал за ним туда, где он живет. Ну а сегодня утром я слышал в комнате Дерроу – я подслушивал, пытаясь выяснить, в настроении ли он, чтобы подойти к нему и предложить отдать мне мой крюк. Я хотел, чтобы он сказал мне, где находится дыра, а я взамен сказал бы, где живет волосатый человек. И ей богу, я слышал, как Дерроу говорил Клайтеру, чтобы тот передал всем, что Беннера надо застрелить, как только они его заметят. Похоже, старик мне не доверяет. Ну и ладно, я опустошил ящик с деньгами и улизнул оттуда. Я решил, что и сам смогу поговорить с волосатым человеком. Вот и поговорил – я завтракал с ним несколько часов назад.
– Ты это сделал! – Дойль подумал, что скорее уж согласился бы позавтракать с Джеком Потрошителем, чем с Джо – Песьей Мордой.

– Да. Неплохой парень, правда, со странностями. Все время говорит о бессмертии и египетских богах, но чертовски хорошо образован. Я сказал, что Дерроу имеет возможность излечить его от излишней волосатости, но прежде он хочет задать несколько вопросов. Я намекнул, что тот, видимо, вознамерился пытать его, чтобы получить ответы на свои вопросы, и что судя по тому, что мне известно, Дерроу вполне на такое способен. А значит, этому лохматому нужен посредник. Я предложил представлять его интересы, ведь сам он не может иметь дела с Дерроу. Я ему объяснил, что был одним из мальчиков Дерроу, но ушел со службы, когда прослышал о тех неслыханных зверствах, которые старик намеревался учинить над этим несчастным сукиным сыном. Ну, вот. Теперь ты понимаешь? Но у меня все еще остается проблема с этим приказом Дерроу, – ну, что он велел своим ребятам пристрелить Беннера, как только увидят. – Беннер ухмыльнулся. – Итак, ты станешь моим партнером. Ты встретишься с Дерроу, ты проведешь переговоры, заключишь сделку, а потом разделишь со мной полученный куш – путешествие домой. Я все обдумал, ты скажешь примерно следующее… – Беннер откинулся назад и хитро глянул на Дойля. – Да, мы скажем старине Кинг Конгу, чтобы он ни в коем случае не приходил повидать тебя, Дерроу, и он не придет, пока не получит от нас письмо. И мы дадим это письмо другу – у меня есть на примете подходящая девушка – с инструкциями отправить это письмо по почте только в том случае, если она увидит, что мы исчезли через одну из дыр. Поэтому ты, Дерроу, дашь нам крюк и укажешь место и время дыры, и если наша девушка увидит нашу пустую одежду – ты ведь понимаешь, она может быть и в сотне ярдов от этого места, на дереве или в окне, поэтому ты никогда ее не найдешь, – только после этого наш волосатый человек получит послание и отправится к Дерроу.

Дойль попытался его прервать.
– Но, Беннер, – сказал он, – ты забыл, что Дерроу намерен убить и Дойля тоже. Я не могу к нему приближаться.
– За тобой никто не следит, Брендан, – сказал Беннер спокойно. – Во первых, потому, что все думают, что я убил тебя. Во вторых, они помнят круглолицего, здорового парня, который толкал речь о Кольридже. Ты когда последний раз смотрелся в зеркало? Ты изнурен и бледен, как мертвец, просто пугало какое то… и у тебя порядком прибавилось морщин… Достаточно? Или мне продолжить? Ладно. Это еще не все. Теперь ты окончательно лыс. и в завершение – твое ухо. Кстати, как ты это сделал? Откровенно говоря, ты выглядишь на двадцать лет старше. Никому и в голову не придет, увидев тебя такого, сказать:
«Ага, да это же Брендан Дойль!» А потому тебе нечего беспокоиться. Ты просто напросто войдешь в салон эпиляции и скажешь что нибудь вроде: «Эй, вы! Мой друг весь оброс шерстью. Мне надо поговорить с шефом». И затем, когда ты увидишь Дерроу, все пойдет как надо. Тут ты сможешь признаться, что ты – Дойль. Дерроу тебе ничего не сделает. Он не рискнет прервать единственную связь с этим волосатым человеком, слишком уж он ему нужен.
Дойль задумчиво кивнул:
– Это совсем не так плохо, Беннер. Несколько запутанно, но не плохо.

Дойль был вполне уверен, что знает, что на самом деле Дерроу пытается сделать. И между прочим, он почти наверняка знал и о том, почему у старика оказался экземпляр «Дневника лорда Робба». Это все его рак, сказал себе Дойль. Ему не удалось излечиться обычными способами. И поскольку ему удалось найти доступ к путешествиям во времени, он тем самым получил доступ и к человеку, который может менять тела. Потому то у него и были записки лорда Робба – потому что это связано с единственным упоминанием времени, места и обстоятельств появления Джо – Песьей Морды в 1811 году. Неплохая информация для совершения сделки.

– Черт побери, Брендан! Ты меня слушаешь?
– Извини, что?
– Послушай – это важно. Сегодня вторник. Как насчет того, чтобы встретиться у «Джонатана» в Биржевом переулке, сразу за банком? Хорошо, давай встретимся там в полдень, в субботу. К этому времени я смогу устроить это дельце с письмом, девушкой и волосатым человеком, и ты сможешь пойти повидаться с Дерроу. Договорились?
– Каким образом я смогу протянуть до субботы? Я ведь потерял работу из за того, что ты пытался меня пристрелить.
– О, извини. Вот. – Беннер залез в карман и бросил на стол пять скомканных пятифунтовых банкнот. – Этого хватит?
– Должно хватить. – Дойль сгреб банкноты в собственный карман и поднялся на ноги. Беннер протянул руку, но Дойль решил ограничиться улыбкой. – Нет, Беннер. Я заключил с тобой соглашение, но я не пожму руки тому, кто пытался убить старого друга.
Беннер убрал руку и беспечно улыбнулся:
– Скажешь то же самое, после того как сам, оказавшись в столь же безвыходной ситуации, поступишь по другому. Вот тогда я, может быть, и устыжусь. Увидимся в субботу.
– Хорошо. – Дойль направился к выходу, но потом вернулся и сказал: – Это превосходная сигара. Где ты ее взял? Я как то поинтересовался, какие сигары были в 1810 году, и вот теперь я могу сам попробовать.
– Извини, Брендан. Это «упман», свернутая в 1983 году. Я позаимствовал ящик у Дерроу, перед тем как его покинуть.
– Ах, ну да… – Дойль пошел к двери и вышел на улицу.

Взошла луна, и тени бегущих облаков скользили по фасадам домов, как крадущиеся призраки. Дойль заметил сгорбленного нищего, который подобрал с мостовой окурок сигары.

Дойль подошел к нему.
– Вот, – сказал он, протягивая собственную горящую сигару. – Брось ты этот мусор. Возьми упманскую сигару. Старик озадаченно на него посмотрел.
– Уп… что?
Слишком усталый, чтобы объяснять, Дойль поспешил уйти.





Глава 7 Ч.2

Чувствуя себя достаточно хорошо для того, чтобы доставить себе удовольствие, Дойль снял комнату в Хоспитабл сквайрс на Пэнкрас лейн, так как все источники сообщали, что именно здесь останавливался Вильям Эшблес первые недели по приезде в Лондон. Хотя Дойля и удивил несколько тот факт, что хозяин меблированных комнат никогда не слышал об Эшблесе и не сдавал комнату высокому блондину с бородой или без, – теперь это было не так уж важно. Теперь для Дойля то, что связано с Беннером, неизмеримо важнее необъяснимого отсутствия Эшблеса.

Следующие три дня он просто отдыхал. Что касается его кашля, то видимого ухудшения не наблюдалось, даже вроде бы стало немного лучше, да и лихорадка, изводившая его уже две недели, отступила благодаря пряной рыбной похлебке Казиака и пиву. Из опасения столкнуться с людьми Хорребина или Дерроу он не отходил далеко от дома. Он обнаружил, что с узкого балкончика у его окна можно без труда выбраться на крышу, где на плоской поверхности между двумя колпаками дымовых труб он нашел стул – побелевший и растрескавшийся за многие годы. Здесь он и коротал долгие сумерки, смотрел вниз на спускающиеся уступами к реке Фиш стрит и Темз стрит, на реку, окутанную туманом, на лодки, безмятежно плывущие по течению. Он обычно брал с собой табак, трутницу, кусок трута и кремень, клал все это на кирпичный уступ трубы слева, а рядом ставил жбан холодного пива, устраивался поудобнее, чтобы все было под рукой, и то попыхивал трубкой, то отпивал глоток пива из глиняной кружки. Он любил подолгу смотреть на почти византийскую путаницу крыш и башен, на парящий над всем этим купол собора святого Павла и неторопливо размышлять с приятной отрешенностью человека, от которого не требуется немедленное принятие решения. Действительно, ведь все очень просто – достаточно не встречаться с Беннером и вместо этого прожить свою жизнь в этой половине века, во времени, когда жили Наполеон, Веллингтон, Гете и Байрон.

Трехдневный отдых был отмечен только одним неприятным событием. В четверг утром, когда Дойль возвращался домой после посещения книготорговца, к нему приблизился ужасно изувеченный старик. Он как то странно размахивал руками, похожими на коряги – как будто плыл. Лысая голова высовывалась из ворота древнего одеяния, как поганка на компостной куче. Похоже, когда то старик был страшно изувечен – его нос, левый глаз и челюсть были искорежены и глубоко вдавлены внутрь. Когда эта старая развалина остановилась перед Дойлем, он уже почти залез в карман, но это существо не просило милостыню.
– Вы, сэр, – прокудахтал старик, – выглядите как человек, который хотел бы вернуться домой. И я думаю, – он сощурил глаз, – ваш дом находится там, куда не укажешь пальцем, хе хе…
Дойля охватила паника, он огляделся по сторонам, но нигде не заметил сообщников старика. Может быть, это всего лишь сумасшедший бродяга и Дойлю просто почудилось, что невнятное бормотание имеет отношение к его собственной ситуации? Вполне возможно, что старик говорил о небесах или о чем нибудь в этом роде.
– Что вы имеете в виду? – осторожно спросил Дойль.
– Кхе, кхе! Ты, наверно, думаешь, что доктор Ромени – единственный, кто знает, где откроются Врата Анубиса и когда? Подумай как следует! Я знаю их, и это как раз те, куда я могу взять тебя сегодня, дуралей! – Он захихикал – ужасно неприятный звук, как будто костяные шары скатываются по металлическим ступеням. – Это как раз на той стороне реки. Хочешь посмотреть?

Дойль совсем растерялся. Может быть, этот человек действительно знает, где дыра? Во всяком случае, он определенно знает, что таковая существует. И предполагается, что дыры должны часто открываться вокруг «сейчас», и вполне правдоподобно, что одна из дыр откроется в Суррейсайде. «Боже, что, если я смогу оказаться дома сегодня! Но это будет означать, что я бросил в беде Беннера… но этот ублюдок не имеет никаких оснований рассчитывать на мою преданность. И если это ловушка, то непонятно, зачем Хорребину или Дерроу понадобилось придумывать такое и искать обходные пути».

– Но кто ты? – спросил Дойль. – И какая тебе выгода, если ты покажешь мне дорогу домой?
– Я? Я всего лишь старик, который случайно знает кое что о магии. А что до того, почему я хочу оказать тебе эту услугу, – он опять противно захихикал, – то, может быть, я как раз друг доктора Ромени, а? Что скажешь? Что, если дело как раз в том, что именно его я должен благодарить за это? – Он показал на свое изуродованное лицо. – Ну, как? Интересуешься? Хочешь пойти посмотреть Врата, которые… которые будут – или которые есть? – хе, хе… и которые возьмут тебя домой?
– Да, – легкомысленно сказал Дойль.
– Ну что ж, пошли.
Совершенно опустошенный, Дойль двинулся вслед за ним по тротуару, и опять казалось, старик не столько идет, сколько плывет, загребая скрюченными руками. Дойль шел за ним, но остановился, когда заметил нечто странное: ветер гнал сухие листья по тротуару, и когда старик наступил на них, они не зашуршали. Старик обратил к Дойлю свое ужасное лицо, когда заметил что тот остановился.
– Поторапливайся, Язон, – сказал он. Дойль вздрогнул, сопротивляясь внутреннему импульсу, и последовал за ним.

Они перешли реку по Блекфрайерскому мосту, никто не произнес не слова, хотя старик, похоже, веселился, как ребенок утром на Рождество, – все уже вернулись домой после мессы, и теперь наконец разрешено войти в комнату с подарками. Он вел Дойля по Грейт Сур» рей стрит, затем свернул налево на одну из узеньких улочек и, наконец, подвел его к высокой кирпичной стене, которая огораживала довольно обширный участок. В стене была прочная дверь. Со странной ухмылкой старик вытащил медный ключ.

– Ключ от Царства, – сказал он. Дойль отшатнулся.
– Эти Врата именно сегодня оказались за дверью, от которой у вас есть ключ?
– Я знал… э э, некоторое время… что здесь, – почти торжественно сказал старик. – И я купил этот участок, так как знал, что ты придешь.
– Ну и что это такое? – нетерпеливо спросил Дойль. – Долговременная дыра, вы ведь это хотите сказать? Но мне от нее никакого проку, пока она не захлопнется.
– Это станет Вратами, когда ты войдешь в них, Дойль. На этот счет нет никаких сомнений.
– Ты так это говоришь, как если бы я умер там.
– Ты не умрешь сегодня. И ни в один из дней, которые наступят.
Старик повернул ключ в замке, и Дойль невольно отступил.
– Ты думаешь – нет?
– Я знаю – нет.
Старик толкнул дверь.
Что бы ни ожидал увидеть Дойль, он никак не ожидал, что увидит через дверной проем заросший травой пустырь. Неяркое сентябрьское солнце освещало груды камней, видимо, лежащих здесь со стародавних времен. Старик заполз внутрь и принялся бродить по пустырю, старательно обходя земляные холмики.
Дойль собрал всю свою волю, сжал кулаки и перешагнул через порог. Если не считать его самого, старика и древних развалин, через которые пробивалась трава, то участок был совершенно пуст. Старик воззрился на Дойля – видимо, тот его удивил столь решительными действиями.
– Закрой дверь, – сказал он наконец, продолжая что то выискивать на земле.
Дойль осторожно прикрыл дверь, проследив, чтобы замок не защелкнулся, и нетерпеливо спросил:
– Где Врата?

– Посмотри на эти кости. – Старик сдернул кусок брезента с кучи древних камней. Некоторые из них почернели, как после пожара. – Вот череп, – сказал он, поднимая помятый костяной шар.

– Боже мой, – сказал Дойль, едва скрывая отвращение, – где проклятые ворота?
– Я купил это место много лет назад, – сказал старик, держа череп на вытянутой руке и обращаясь к нему, – только поэтому я могу показать тебе эти кости.
Дойль с присвистом выдохнул.
– Здесь нет никаких ворот, не так ли? – сказал он устало.
Старик поднял на него взгляд, и если это изувеченное лицо что либо и выражало, то это не поддавалось прочтению.
– Ты найдешь Врата здесь. Я надеюсь, что ты захочешь пройти сквозь них и потом, как ты хочешь этого сейчас. Хочешь взять с собой череп?
В конце концов, он просто сумасшедший бродяга, подумал Дойль. Сумасшедший бродяга с некоторым знанием магической иерархии Лондона.
– Нет, спасибо.
Он повернулся и пошел обратно по траве.
– Найди меня при других обстоятельствах! – прокричал ему вслед старик.
* * *
Точно в полдень, в субботу, Стирфорт Беннер шагнул через открытые двери кофейни Джонатана. Дойль увидел его и помахал, указывая на пустой стул по другую сторону стола, за которым он сидел уже полчаса. Каблуки Беннера гулко стучали по деревянному полу, но вот он подошел, отодвинул стул и сел..
Он глянул на Дойля с воинственностью, которая, очевидно, должна была скрыть неуверенность.
– Ты пришел раньше, Дойль, или я неверно рассчитал время нашей встречи?
Дойль поймал взгляд официанта и указал на свою кофейную чашку, потом на Беннера. Официант кивнул.

– Я пришел раньше, Беннер. Ты сказал в полдень. Он посмотрел более внимательно на своего собеседника – глаза у Беннера какие то странные, как будто он не может сфокусировать взгляд.

– Все в порядке? Ты выглядишь… выдохшимся, ну, или что то вроде этого.
Беннер подозрительно на него посмотрел:
– Выдохшимся, говоришь?
– Да, так. Слишком много выпил вчера?
– А, да.
Подошел официант с чашкой дымящегося кофе для Дойля, и Беннер торопливо заказал два пирога с почками.
– Нет лучшего средства от подобных симптомов, чем немного еды, так ведь?
– Безусловно, – сказал Дойль без воодушевления. – Знаешь, похоже, нам обоим придется кое что менять, когда мы вернемся. Ты не только приобрел акцент, но иногда употребляешь архаичные выражения.
Беннер рассмеялся, но смех получился слишком неестественным.
– Да, конечно. Я намеренно хотел выглядеть аборигеном в этом древнем периоде.
– Думаю, ты несколько переусердствовал, но ничего страшного. Ты все устроил?
– О да, да, конечно. Вообще никаких проблем. Дойль подумал, что Беннер, должно быть, очень голоден, так как он слишком уж нетерпеливо поджидал официанта.
– Да, да, конечно. Девушка сделает это, она великолепно это сделает. Где, черт возьми, этот человек с нашими пирогами?
– Плевать на эти чертовы пироги! – не выдержал Дойль. – Как продвигается дело? Что нибудь может нам помешать? Что то тут не так…
– Нет, нет, ничего не помешает. Я просто голодный.
– Итак, Когда я пойду повидать Дерроу? Сегодня? Завтра?
– Не так скоро, надо несколько дней подождать. А, вот и наши пироги! Приступим, Дойль, а то они остынут.

– Можешь взять мой, – сказал Дойль, которому всегда становилось дурно от одной только мысли, что можно есть почки. – Итак, почему мы должны ждать несколько дней? Ты упустил волосатого человека?

– Ты съешь свой чертов пирог. Я заказал его для тебя. Дойль потерял всякое терпение:
– Перестань пытаться сменить тему. Почему ждать?
– Дерроу не будет в городе до… э э… до вечера вторника. Может, ты хотя бы съешь немного супу?
– Я ничего не буду есть. Спасибо, – сказал Дойль очень отчетливо. – Итак, допустим, я пойду повидаться с ним в среду утром?
– Да. А кстати, я убедился, что за мной действительно следят. Представления не имею, кто он такой – низенький, с черной бородой. Никогда его раньше не видел. Думаю, мне удалось оторваться от хвоста, когда я шел сюда, но я бы хотел проверить. Ты мог бы выглянуть наружу и посмотреть, не слоняется ли он поблизости? Я не хочу, чтобы он понял, что я знаю о слежке.
Дойль вздохнул, но все таки поднялся и вышел на улицу. Он побродил поблизости от входа, присматриваясь к лицам прохожих на Треднидл стрит. На улице в этот час толпился народ, и Дойль, лавируя в толпе и бормоча извинения, некоторое время честно искал преследователя, но так и не увидел низенького бородатого человека. Справа послышались выкрики, но Дойля не интересовала причина суматохи, и он предпочел вернуться к своему столику.
– Я его не видел. – Дойль сел. Перед Беннером стояла чашка чая, которой не было, когда он выходил. – Сколько он уже следит за тобой? Кстати, а где ты его впервые заметил?
– Н да… – Беннер шумно прихлебывал чай, – однако они здесь подают превосходный чай. Попробуй… – Он протянул Дойлю чашку.

Выкрики на улице становились все громче, и Дойлю пришлось наклониться поближе, чтобы слышать, что говорит Беннер.

– Нет, спасибо. Ты мне так и не ответил.
– Да, я отвечу. Но сначала, пожалуйста, попробуй немного. Чай действительно очень хорош. Я начинаю думать, что ты просто не хочешь есть или пить со мной.
– О, ради Бога, Беннер! – Дойль взял чашку и поднес к губам. И как только он открыл рот для глотка, Беннер неуловимо быстрым движением приподнял дно чашки, и Дойлю пришлось таки сделать изрядный глоток – он чуть было не захлебнулся.
– Черт тебя побери, – пробормотал он, едва отдышавшись, ты что, спятил?
– Я просто хотел, чтобы ты как следует распробовал чай, – сказал Беннер радостно. – Ну как? Ведь, правда, вкусно?
Дойль скривился – это зелье оказалось ужасно горьким и слишком терпким, наверное, слишком много танина, у него аж зубы свело.
– Чай ужасен, – сказал он Беннеру. И вдруг его пронзила жуткая мысль… – Ах ты, сукин сын! Я хочу посмотреть, как ты сам выльешь этот чай!
Беннер приложил ладонь к уху:
– Извини, что?
– Сейчас же отпей глоток! – Дойль повысил голос, чтобы перекричать вопящих на улице.
– Ты что, думаешь, я хочу тебя отравить? Ха! Смотри. – К его вящему облегчению, Беннер осушил чашку без малейших колебаний. – Ты не знаток чая, Дойль, вот что я скажу.
– Полагаю, что нет. Проклятие, что там творится на улице? Да, а теперь расскажи мне об этом бородатом…

Тут за его спиной, у парадной двери кто то дико закричал, и прежде чем Дойль успел обернуться, раздался оглушительный удар, и витрина разлетелась на мелкие осколки. Похоже, скандал на улице разрастался. Пока Дойль суетливо выбирался из за стола, Беннер уже вскочил и выхватил маленький кремневый пистолет.

– О Боже! – закричал кто то. – Остановите его, он отправился на кухню!
Дойль видел неистово бурлящую толпу у входа, кто то размахивал ножкой стула, как дубиной, но в сумятице первых секунд он не мог разглядеть, что является центром всего этого, но тут люди расступились, и он увидел изготовившуюся к прыжку обезьяну с шерстью цвета рыжего сеттера. Что то невнятно бормоча, обезьяна прорвала оцепление и в два прыжка покрыла половину расстояния до столика Дойля и Беннера. За мгновение до того как Беннер выстрелил, Дойль успел заметить, что шерсть обезьяны в нескольких местах испачкана кровью и изо рта тоже сочится кровь.
Дойль почувствовал хлопок воздуха на щеке, пуля попала в грудь обезьяне и сбила с ног. Существо навзничь грохнулось на пол, судорожно выгнулось и обмякло.
Мгновение звенящей тишины – все замерли, Беннер схватил Дойля за локоть, потащил на кухню и через черный ход вывел в узенький темный переулок.
– Пошли, – сказал Беннер. – По этому переулку мы выйдем на Корнхилл стрит.
– Подожди минутку, ведь это был Джо – Песья Морда? То есть я хотел сказать – волосатый человек… Почему он пришел?
– Не имеет значения. Нам надо уходить отсюда.
– Но это значит, что теперь он уже в новом теле! Как же ты не понимаешь…
– Я понимаю это лучше, чем ты, Дойль, поверь. Все под контролем. Позже объясню.
– Но… ох, ну ладно. Эй, подожди! О черт, когда же я с тобой увижусь? Ты сказал – вторник?
– Да, да, вторник, – нетерпеливо отмахнулся Беннер, – поторапливайся.
– Где во вторник?

– Не беспокойся об этом. Я найду тебя. Ах, ну да… Во вторник прямо здесь в десять утра. Теперь ты успокоился?

– Хорошо. Но не мог бы ты ссудить мне еще немного денег? Я не…
– Да, да, конечно… не можешь же ты морить себя голодом. Вот, возьми. Не знаю, сколько здесь, но думаю, этого будет вполне достаточно. А теперь уходи.
* * *
Седой официант нес полный совок осколков стекла, а из салфетки он соорудил повязку наподобие чалмы – ну прямо Великий Визирь, принесший в подарок султану блюдо с алмазами.
– Извини, сынок, но все это меня слишком взволновало, чтобы я мог что нибудь толком заметить.
Он ссыпал осколки стекла в ящик для мусора и нагнулся, чтобы опять наполнить совок.
– Но он направлялся к тем двум людям за столиком? Официант вздохнул:
– Может, направлялся к ним, а может, просто пошел на прорыв в этом направлении.
– А можешь ты вспомнить что нибудь о том человеке, который пристрелил его?
– Только то, что я уже сказал – высокий и светловолосый. А парень с ним был темный и тощий, болезненного вида. Мне уже пора идти домой.
Похоже, больше ничего здесь узнать не удастся, поэтому Джеки поблагодарила официанта и понуро вышла на булыжную мостовую Биржевого переулка, где несколько человек осторожно загружали в фургон тело Кении – каким бы там ни было его имя, – тело, оставленное самим Кении уже неделю назад и только сегодня покинутое Джо – Песьей Мордой.
«Проклятие, – подумала Джеки. – Он переместился, и теперь я вообще не имею представления, в чьем теле он может быть».
Она засунула руки поглубже в карманы пальто, обогнула фургон, посмотрев через плечо на кучку зевак, и зашагала по Треднидл стрит.

* * *

На полдороге домой Дойля начала колотить дрожь, и, добравшись до своего насеста на крыше, он выпил пива, покурил, потом закрыл лицо руками и глубоко вздохнул. Теперь он немного успокоился и мог все обдумать. Боже мой, так вот на что это похоже, когда появляются эти проклятые создания! Ничего удивительного, что бедняга Джеки слегка рехнулся, после того как прикончил одного такого, да вдобавок ему показалось, что это его друг Колин Лепувр смотрит на него из умирающих глаз этой твари. Или, черт побери, оно так и было на самом деле?
Дойль поставил кружку и окинул взглядом окрестности. И где же теперь Джо – Песья Морда? Начал ли он уже обрастать шерстью, и подыскивает ли он новое тело?





Глава 7 Ч.3

На выветренном камне порога маленького белого домика, почти в двух тысячах милях к юго востоку от орлиного гнезда Дойля, сидел лысый старик, флегматично покуривая трубку, и смотрел вниз на склон пыльной желтой травы, на галечный пляж и на воду. Теплый сухой ветер дул с запада, гоня мелкую рябь по водной глади залива Патры, и когда ветер немного стихал, слышалось тихое позвякивание овечьих колокольчиков с предгорий.

В третий раз за этот долгий день мальчик Николо выбегал из дома. На этот раз он толкнул доктора, и тот чуть было не выронил трубку. Мальчишка даже не подумал извиниться. Доктор натянуто улыбнулся, обещая себе, что если этот греческий гаденыш еще хоть раз себе такое позволит, то его любимый «падроне» умрет мучительной смертью.

– Доктор, – запинаясь, пробормотал мальчик, – идите скорее, он мечется по кровати и говорит с людьми, которых нет в комнате! Он умирает!
Он не умрет до тех пор, пока я ему это не позволю, подумал доктор. Он посмотрел на небо – солнце уже находилось в западной части безоблачного греческого неба, и он решил, что сейчас самое время приступать. Не то чтобы действительно имело значение, в какой час дня он сделает это, но старые мертвые законы, которые сейчас воспринимаются всего лишь как суеверия: не произносить имя Сета на двадцать четвертый день месяца Фармути, и лучше избегать увидеть мышь на двадцатый день месяца Тьяби, – побуждали его не приступать к черной магии, пока Ра над головой и может увидеть.
– Прекрасно, – сказал доктор, откладывая в сторону трубку и с трудом поднимаясь на ноги, – я пойду посмотрю его.
– Я тоже пойду, – заявил Николо.
– Нет. Я должен быть с ним один.
– Я тоже пойду.
Смешной мальчишка положил руку на рукоять изогнутого кинжала, который он всегда носил за красным кушаком, и доктор едва не расхохотался.
– Ну, если ты настаиваешь… Но ты должен уйти, когда я буду лечить его.
– Почему?
– Потому, – сказал доктор, зная, что подобное обоснование будет хорошо воспринято мальчиком, хотя, скажи он такое английскому милорду, тот бы схватился за пистолет. – Медицина – это магия, и присутствие третьей души в комнате может нарушить целебные чары, и они принесут зло.
Мальчик угрюмо размышлял, потом пробормотал:
– Я согласен.
– Ну, тогда пошли.

Они вошли в дом, прошли переднюю и оказались в комнате без двери. Хотя каменные стены сохраняли прохладу, юноша, лежащий на узкой кровати, был весь мокрый от пота, и его курчавые черные волосы прилипли ко лбу. Как и докладывал Николо, его хозяин беспокойно метался, и хотя его глаза были закрыты, он хмурился и что то невнятно бормотал.

– Сейчас ты должен нас оставить, – сказал доктор мальчику.
Николо пошел к двери, но остановился, недоверчиво разглядывая диковинную коллекцию предметов – ланцет и чашу, цветные жидкости в маленьких стеклянных колбах, металлический контур с деревянной дощечкой посередине – на столике у постели.
– Еще одно, прежде чем я уйду, – сказал он. – Многие из тех людей, которых вы лечили от этой лихорадки, умерли. В понедельник англичанин Джордж Ватсон проскользнул сквозь ваши пальцы. Падроне, – он указал на человека на кровати, – говорит что от вашего лечения больше вреда, чем пользы. И поэтому я должен вам сказать – если он тоже станет одной из многих ваших неудач, вы последуете за ним в смерть в тот же день. Вам понятно?
Доктор не знал, смеяться ему или сердиться.
– Оставь нас, Николо.
– Будь осторожен, доктор Романелли, – сказал Николо, повернулся и вышел из комнаты.
Доктор погрузил чашку в миску с водой, которая стояла на столе, и взял несколько щепоток растертых в пыль растений из мешочка на поясе, высыпал в чашку и размешал пальцем. Затем он просунул руку под плечи юноши, поднял его в полусидячее положение и поднес чашку к его губам.
– Пейте, милорд, – мягко сказал он, наклоняя чашку. Больной рефлекторно выпил содержимое и нахмурился, когда доктор Романелли убрал пустую чашку, потом закашлялся и затряс головой, отфыркиваясь, – видимо, питье ему не понравилось.
– Да, оно горькое, не так ли, милорд? Я выпил чашку такого зелья восемь лет назад и все еще помню этот вкус.

Доктор встал, быстро подошел к столу – он торопился, так как теперь время сочтено, – высек искры для маленького трута на блюде, раздул пламя, поднес особую свечу и держал в пламени до тех пор, пока фитиль не оделся короной свечения, потом он установил свечу в подсвечник и стал сосредоточенно на нее смотреть.

Пламя не устремлялось, сужаясь, вверх, как у обычной свечи, а светилось равномерно во всех направлениях, как если бы это была сфера, подобная маленькому желтому солнцу, и иероглифы на свече нервно подергивались, как скаковые лошади перед забегом.
Теперь пора, если только его ка в Лондоне правильно сделает свою часть.
– Ромени? – сказал он в пламя свечи.
– Я готов. Чан с веществом подогрет до нужной температуры, – ответил едва слышный голос.
– Хорошо. Надеюсь, что так. Для него все подготовлено?
– Да. Просьба об аудиенции была принята и утверждена на этой неделе.
– Хорошо. Поддерживай связь на этом канале. Романелли взял металлический контур, который был прикреплен к куску тяжелого дерева, маленькие металлические палочки и ударил. Зазвучала долгая чистая нота – и через мгновение из пламени пришел ответ.
Ответная нота была выше, поэтому он переместил деревянную бусину на дюйм выше и опять тихонько коснулся металлической палочкой контура. Теперь звуки были похожи, и шар пламени, казалось, исчез, хотя он засветился опять, когда звук растаял в воздухе.
– Я верю, у нас получится, – сказал он напряженно. – Еще раз.

Две ноты – одна в Лондоне, другая в Греции, прозвучали опять, теперь почти в унисон; пламя стало тусклым, отливая взбаламученной мутной серостью, и пока контур все еще звенел, Романелли осторожно коснулся шарика и передвинул на толщину волоса дальше. Теперь ноты звучали в унисон, и там, где раньше было пламя, теперь была дыра в воздухе, в которую он мог видеть маленький участок земляного пола. Когда двойной звон стих, странный сверкающий шар пламени вновь появился.

– Так держать! – взволнованно сказал Романелли. – Я могу отчетливо видеть. Ударь опять, когда я скажу тебе, и я его перешлю.
Он взял ланцет и блюдо и повернулся к лежащему на кровати – тот был без сознания. Романелли поднял обмякшую руку, сделал надрез на пальце и поймал быстрые капли крови на блюдо. Когда он получил пару ложек крови, он выпустил руку и обернулся к свече.
– Сейчас! – сказал он и ударил по контуру палочкой. И еще раз был получен ответ, и когда пламя свечи опять стало дырой, он опустил палочку, обмакнул свои пальцы в блюдо с кровью и, взмахнув руками, отправил брызги крови через дыру.
– Прибыл? – спросил он, и его пальцы приготовились к следующей попытке.
– Да, – ответил голос с другой стороны, пока нота не отзвучала и не вспыхнуло яркое пламя, – четыре капли, прямо в чан.
– Превосходно. Я позволю ему умереть, как только услышу, что у вас все получилось.
Романелли наклонился и задул свечу.
Он сел и стал задумчиво смотреть на спящего. Найти этого молодого человека – действительно удача. Он именно то, что нужно для их целей: пэр Британского королевства и – возможно, из за своей хромоты – застенчивый и замкнутый, почти не имеющий друзей. И во время учебы в Харроу он очень кстати опубликовал сатиру, которая вызвала раздражение некоторых влиятельных лиц, в том числе и его благодетеля лорда Карлисла. Теперь все охотно поверят, что он и в самом деле мог пойти на такое преступление, которое его заставят совершить Романелли вместе со своим британским ка.

– Доктор Ромени и я – мы выдвинем тебя из неизвестности, – сказал Романелли тихо. – Мы сделам твое имя знаменитым, лорд Байрон.

* * *
Клоун Хорребин и доктор Ромени пристально смотрели на ванну размером с гроб с тускло клубящимся магическим раствором, в котором темнели, затвердевая, капли крови где то на среднем уровне и где сейчас начала разрастаться система прекрасных красных тканей, связываясь друг с другом.
– Через двенадцать часов это уже будет узнаваемый человек, – тихо сказал Ромени, он стоял так спокойно, что даже совсем не подпрыгивал на пружинных подошвах, – а через двадцать четыре часа он уже сможет говорить с нами.
Хорребин переступил на ходулях.
– Подлинный британский лорд, – сказал он задумчиво. – Крысиный Замок уже удостаивали посещением выдающиеся личности, но молодой лорд Байрон здесь будет первый, – даже под слоем грима Ромени заметил усмешку, – пэр королевства.
Доктор Ромени улыбнулся:
– Я ввел вас в высшие сферы. Несколько мгновений длилось молчание.
– Ты уверен, что мы и впрямь должны осуществить этот бессонный проект, то есть не спать вообще завтра ночью? – жалобно захныкал клоун. – Я всегда сплю по десять часов в гамаке, или у меня будут ужасные боли в спине, а с тех пор как мой проклятый папаша, – он указал на высушенную голову Теобальдо в нише окна над ними, молча наблюдавшую за всем происходящим, – сбросил меня на землю, боли стали вдвое сильнее.
– Мы будем дежурить посменно, четыре часа сна каждые восемь часов, – напомнил ему Ромени, – вполне достаточно, чтобы ты не сдох. Вот его жаль, – добавил, кивая на ванну с раствором, – он будет все время бодрствовать и будет все время кричать.

Хорребин вздохнул:

– Послезавтра все это кончится, и мы наконец сможем отдохнуть.
– Возможно, ближе к вечеру. Мы будем упорно работать над ним по очереди всю завтрашнюю ночь и весь день после. К вечеру у него не останется собственной воли, потом мы позволим ему денька два побыть на виду, потом дадим ему инструкции и этот миниатюрный пистолет и отпустим его. Затем мои цыгане и ваши нищие выйдут на работу, и примерно через час мой человек в Государственном Казначействе объявит, что пятая часть всех золотых соверенов в стране – фальшивые, мои капитаны совершат набег на Английский Банк. И затем, когда наш мальчик Байрон проделает свои трюк, страна фактически будет поставлена на колени. Если Наполеон не будет в Лондоне к Рождеству, я буду очень удивлен. – И он удовлетворенно улыбнулся.
Хорребин потоптался на своих ходулях.
– Ты… действительно уверен, что это будет улучшение? Я не против устроить хорошенькую встряску, но разумно ли уничтожать до конца эту страну?
– Французами легче управлять, – сказал Ромени. – Я знаю, я имел с ними дело в Каире.
– А а… – Хорребин затопал к дверям, но остановился и заглянул в ванну, где красные нити уже образовали некое подобие скелета. – О Боже, это отвратительно, – заметил он, укоризненно покачал головой в клоунском колпаке и удалился из комнаты.
Доктор Ромени тоже уставился на то, что происходило в этом колдовском тигле.
– О о, – сказал он спокойно, – есть вещи куда хуже, Хорребин. Скажешь мне через месяц – так это или нет, удалось ли тебе найти вещи и похуже.
* * *

Утром во вторник, двадцать пятого сентября, Дойль стоял у прилавка табачного магазина Вэзарда, пытаясь выбрать приемлемый табак, и пока он так стоял в задумчивости, он понял, что невольно прислушивается к разговору рядом.

– Да, конечно, он настоящий лорд, – сказал лавочник средних лет. – Он напился как свинья, ведь так?
Его собеседник засмеялся, потом вдумчиво сказал:
– Я не знаю. Скорее он выглядел больным… или чокнутым, да, пожалуй что так.
– Он элегантно одет.
– Да, но он скорее похож на актера в костюме лорда в мюзик холле. – Он покачал головой. – Если бы не все эти золотые соверены, которые он разбрасывает… но, пожалуй, он это делает, чтобы вызвать интерес к этому чертову спектаклю… Так ты говоришь, что слышал об этом лорде… как его зовут? Бриан?
– Байрон. Он написал небольшую книжку, где высмеял всех современных поэтов, даже Литтла, к которому я сам неравнодушен. Этот Байрон – один из университетских умников. – Да сопляки они все, надутые маленькие ублюдки.
– Вот вот, я и говорю, все они такие! Ты видел его усы?
Дойль, весьма озадаченный всем этим, решил уточнить:
– Прошу прощения, но, если я правильно понял, вы говорите, что видели лорда Байрона? И это было недавно?
– О, да! Видели. Мы и половина делового района. Он в таверне «Насест и курица» на Ломбард стрит, совершенно пьяный – или сумасшедший, – подумав, предположил он. – Этот лорд сидит там и ставит всем выпивку.
– Может, у меня найдется время пойти и воспользоваться гостеприимством, – сказал Дойль, улыбнувшись. – У кого есть часы?
Один из говоривших выудил из жилетного кармана золотую «луковицу» и глянул:
– Половина одиннадцатого.

Дойль поблагодарил за любезность и поспешил из магазина. Еще полтора часа до того, как я встречусь с Беннером, подумал он. Времени достаточно, чтобы проверить этого самозваного Байрона и попробовать догадаться, кому понадобилось проделывать такие дешевые трюки. Впрочем, Байрон не такой уж плохой прототип для третьесортного имитатора – ведь реальный Байрон все еще почти неизвестен в 1810 году – он опубликует «Паломничество Чайлд Гарольда» только через два года, и это сделает его знаменитым. Потому то никто из посторонних и не знает, что как раз сейчас Байрон путешествует по Греции и Турции. Но совершенно непонятно, чего ради разбрасывать золотые соверены, чтобы сыграть роль Байрона?

Он шел к югу по направлению к Ломбард стрит и вскоре без труда обнаружил «Насест и курицу» – перед таверной собралась такая толпа людей, что они перегородили улицу. Дойль подбежал к толпе и попытался заглянуть поверх голов. – Эй, парень, не напирай так, – проворчал человек рядом с ним, – ты получишь свое в порядке общей очереди, как и всякий другой.
Дойль извинился, бочком протиснулся к окну и заглянул внутрь.
В таверне было полно народу, и если Дойль что и увидел, так только толпу пьющих да торопливо снующих официантов, доливающих по новой в опустевшие кружки, но в какой то момент через случайно образовавшийся просвет в толпе он заметил темноволосого курчавого молодого человека, который, прихрамывая, подошел к бару и, приветливо улыбаясь, бросил горсть монет на полированную стойку. Последовали одобрительные возгласы, столь громкие, что Дойль без труда слышал их сквозь стекло, и молодой человек скрылся из вида за лесом машущих рук.
Дойль протолкнулся через толпу на улицу и прислонился к фонарному столбу.

Хотя на поверхности его мозг был спокоен, он мог ощутить какое то холодное давление, распространявшееся где то глубоко внутри, и он знал, что, когда это нечто, как подводная лодка, всплывет на поверхность из подсознания, оно будет распознано как паника, – поэтому он постарался проговорить это сейчас. Байрон в Турции или где то в Греции, говорил Дойль самому себе, надеясь, что это звучит убедительно. И конечно, это всего лишь случайное совпадение, что этот парень так чертовски похож на все его портреты. Одно из двух – или этот самозванец по чистой случайности тоже хромой, или он так тщательно изучил модель, что добавил эту деталь… хотя почти никто в 1810 м и не знал, что следует обратить на это внимание. Ладно, пусть так… Но как объяснить усы? Байрон отрастил усы, пока был за границей, – их можно увидеть на портрете Филипса, – но даже если подражатель мог каким то образом это знать, он все равно вряд ли бы использовал эту деталь. Ведь если здесь кто и видел Байрона, то видел его, разумеется, без всяких усов. И если усы – это только оплошность, то, чего имитатор не знал точно в облике Байрона, каким его видели в последний раз в Англии, – тогда почему такая точная деталь с хромотой? Паника, или что бы там ни было, все нарастала… Что, если это все таки Байрон? И он вовсе не в Греции, как утверждает история? Да что же здесь такое творится, черт побери! Эшблес должен быть здесь – а его нет, Байрон должен быть в другом месте – а он здесь! А что, если Дерроу забросил нас в какой то альтернативный 1810 год, из которого история будет развиваться по другому?

У него закружилась голова, и он был рад поддержке фонарного столба, но он знал, что должен войти сейчас в таверну и выяснить, кто этот юноша на самом деле – настоящий Байрон или нет. Он с усилием оттолкнулся от фонарного столба и сделал пару шагов, и тут он вдруг осознал, что растущий в нем страх слишком глубинный и слишком сильный, чтобы его могло вызвать нечто столь абстрактное, как вопрос о том, в каком временном потоке он находится. Что то происходило с ним самим, что то такое, чего мозг не мог осознать, но это неопределимое что то взбаламучивало его подсознание, как взрыв на дне глубокого колодца.
Толпа и здание перед ним внезапно потеряли всю глубину, почти все краски и четкость, так что казалось, он смотрит на импрессионистское полотно, где есть только оттенки желтого и коричневого. И вдруг будто кто то разом выключил звук и свет, и, ничем не поддерживаемый, Дойль провалился в темноту; наверное, так проваливаются в люк виселицы – это было то самое мгновение, когда думаешь, что умираешь.
* * *
Иногда подпрыгивая, но чаще передвигаясь ползком на одной ноге и руках, как таракан, потому что у его левой ноги появилось новое скрипучее соединение, Дойль торопливо удирал, борясь с тошнотой и задыхаясь, по мокрому от дождя асфальту, даже не видя, как наезжающие машины тыкаются носом в асфальт, когда их тормоза отжаты до упора, а шины визжат.

Он видел скрюченное тело на гравиевой обочине, и хотя он мучительно полз к ней, чтобы посмотреть, жива ли она, он уже знал, что – нет, потому что он уже прошел через все это. Единожды – в реальной жизни и несколько раз – в снах. И хотя его мозг был раскален от волнения и страха, он уже знал, что найдет.

Но на этот раз случилось иначе – вместо того что он помнил, вместо месива из крови и костей и ярких осколков шлема, разбросанных по асфальту, голова у той, что лежала на обочине, была цела и держалась на плечах. Он подполз ближе и заглянул в лицо, и это не было лицо Бекки – эуо было лицо нищего мальчишки Джеки.
Он очень удивился, а потом увидел – почему то совсем не удивившись, – что он не на обочине, а в узкой комнате с грязными шторами, хлопающими в пустом окне. Окно все время меняло очертания – иногда оно было круглым, оно то увеличивалось, то сжималось подобно некоему архитектурному сфинктеру, от размера глазка на двери до размера розетки в Шартрском соборе, а иногда оно так искривлялось, что вполне могло быть названо прямоугольным. Пол тоже капризничал – он то выгибался вверх, едва не задевая потолок, то вдруг прогибался, как расшалившийся трамплин. Очень забавная комната.
Он чувствовал онемение во рту, и хотя дантист, на котором было аж две хирургические маски (так что его блестящие глаза – это было все, что Дойль мог видеть), просил его не прикасаться ко рту, Дойль тайком, с огромным усилием поднес к губам руку в меховых перчатках и ужаснулся, увидев, что золотистый мех потускнел от крови. Какой то дантист, подумал Дойль и с трудом вытащил себя из этого видения обратно в маленькую комнату… Но что это? Он все еще в меховых перчатках, и кровь все так же сильно сочится изо рта. Когда он согнулся, борясь со следующим желудочным спазмом, кровь брызнула на тарелку, и нож, и вилку, которые кто то оставил на полу.

Его рассердило, что кто то, кто бы это ни был, оставил на полу свою еду, но потом он вспомнил, что это остатки его собственного обеда. Может, это и вызвало онемение и кровотечение? Может, там были осколки стекла? Он поднял вилку и подцепил кусочек оставшейся на тарелке еды, опасливо высматривая, нет ли там чего нибудь блестящего. Через некоторое время он пришел к выводу, что никакого стекла там нет.

Но в таком случае, что это было? Это пахло, как кэрри, но похоже было на нечто вроде холодного тушеного мяса из листьев и чего то, что выглядело, как киви, но мельче, тверже и более пушистое… Его мозг зацепился за это слово… пушистое, пушистой бывает шерсть, да, да – шерсть! Что то с этим связано очень важное, только вот что? Некоторое время он не мог отвлечься ни на что другое, но вот наступил момент холодной ясности, и он распознал необычный фрукт. Он видел такие раньше – на Гавайях, в Садах Нууану, на высоком дереве с научным названием, которое он еще помнил: Strychnos Nux Vomica – богатейший источник природного стрихнина.
Он ел стрихнин.
Вода пахла ужасно – дохлой рыбой и гнилыми водорослями, но на набережной было оживленно, там гуляли веселые люди в купальных костюмах, и Дойль обрадовался, что нет очереди в ларек «Ио Хо Снэк». Он доковылял к узкому окошку и постучал четвертаком по деревянной стойке, чтобы привлечь внимание. Человек за стойкой обернулся, и Дойль с удивлением узнал Уильяма Кокрана Дерроу в фартуке и белом бумажном колпаке. Вот он наконец и разорился, с грустью подумал Дойль, и теперь держит паршивый ларек с замороженными бананами.
– Дайте мне… – начал Дойль.
– Сегодня мы можем только предложить коктейль с активированным углем, – прервал Дерроу. Он вскинул голову. – Я говорю это тебе, Дойль.
– Ах, да. Тогда я возьму один.
– Тебе придется сделать его самому. У меня есть лодка – через десять минут мы пойдем ко дну.

Дерроу высунулся в окошко, схватил Дойля за шиворот и протащил его внутрь, пока плечи не застряли.

Внутри не было света и кружились тучи золы, и Дойль стал давиться от кашля. Ему удалось протиснуться через окошко, он упал на пол и увидел, что врезался головой в маленький комнатный камин. О Боже, подумал он, я галлюцинировал там и продолжаю здесь. Стрихнин вызывает бред? Или я умудрился заглотить сразу два яда?
А все таки Дерроу прав, думал он. То, что мне надо – это уголь, изрядная доза и немедленно. Помнится, я читал о парне, который принял в десять раз больше смертельной дозы стрихнина, а потом съел растолченного угля и вообще не почувствовал никаких признаков нездоровья. Как его звали? Тоуэри, вот как. Итак, где бы мне достать эту штуку? Ага, надо позвать слугу. Пусть принесет пятнадцать сотен пачек сигарет с фильтром из активированного угля. Этого, наверно, хватит.
Подожди минутку, подумал он. А ведь я сейчас смотрю как раз на то, что мне и нужно. Ну, все эти сгоревшие куски дерева в камине у меня под носом. Может быть, он и не активированный, но у него наверняка имеется биллион микроскопических пор, лучшее, чем можно тебя абсорбировать, мой дорогой стрихнин.
Через мгновение он нашел чашу и маленькую круглоголовую статуэтку какого то псоголового египетского бога, или чего то в этом роде, и использовал их как ступку и пестик, чтобы растолочь черные хрустящие куски сожженного дерева. Пока он этим занимался, он заметил, что кисти рук и предплечья покрыты блестящей шелковистой шерстью, и решил счесть это галлюцинацией.
Другое объяснение явления спокойно ожидало рассмотрения в дальнем углу сознания.

Все это время кровь продолжала сочиться изо рта, и красные капли падали на холмик черного порошка, но на это не стоило обращать внимание, сейчас есть более важные проблемы. Какого черта, вдруг удивился он, растирая крупицы черного вещества лохматыми пальцами, – я что, и впрямь намерен это сожрать?

Он начал с заглатывания всех кусочков угля, которые были примерно размером с таблетку. Потом, используя воду из таза в углу, он начал скатывать маленькие шарики из черного порошка и понаделал их несколько дюжин.
Смешанное с малым количеством воды, вещество очень напоминало пластилин, и через некоторое время он прекратил есть черные комочки и начал их скатывать вместе и лепить маленького человечка. Собственное умение его несколько удивило, и он принял решение достать глину для лепки при первой же возможности и начать жизнь заново – как скульптор. Ведь только несколько мгновений назад он скатывал столбики конечностей, чтобы прикрепить их к туловищу, а теперь вдруг заметил, что выпуклости бедра и бицепса и угловатость колена и локтя выполнены с безошибочным мастерством. Несколькими нажатиями ногтя он наметил лицо, и каким то образом это лицо оказалось похоже на микеланджеловского Адама на потолке Сикстинской капеллы. Он должен сохранить эту маленькую статуэтку – когда нибудь она будет почтительно выставлена в Лувре или еще где нибудь, а на табличке будет надпись: «Первая работа Дойля».
Но как он мог подумать, что лицо похоже на Адама? Это было лицо старого, ужасно старого человека. И конечности были скрючены, и вообще это какая то усохшая пародия на человека, совсем как сухие червяки, которых находят на тротуаре в солнечный день после дождя. Ужасающе! Он чуть было не разломал это, когда открыл эти глаза и приделал этому созданию широкую улыбку.

– А, Дойль! – прокаркало оно свистящим шепотом. – Нам с тобой есть много что обсудить!

Дойль закричал и стал карабкаться по полу, отползая подальше от ликующего уродца. Ползти было трудно, потому что пол опять начал выделывать фортели – подниматься и опускаться. Он услышал странные звуки, словно где то вдалеке очень медленно бьют в барабан, и на стенах, тоже очень медленно, начали образовываться гигантские капли кислоты, и кирпичная поверхность стен растянулась и струйками потекла вниз, и он слишком поздно понял, что дом внутри – это живой организм и уже почти переварил его.
* * *
Он очнулся на полу, совершенно измотанный и подавленный, и равнодушно уставился на капли крови перед глазами. Язык ныл, как расколотый зуб, но он знал, что с этим можно и подождать. Он знал, что его отравили и он бредил, и очевидно, теперь он должен радоваться, что все это уже позади.
Лицо сильно чесалось, и он поднес руку к лицу, чтобы почесаться, – и замер. С галлюцинациями покончено, но руки почему то все еще покрыты золотистым мехом. И тут объяснение происходящего всплыло из таинственных глубин мозга, где все время таилось, и он знал, что это правда. Это несколько усилило его депрессию, потому что означало, что надо собраться с силами и встать, и начать что то делать. Только чтобы формально подтвердить то, что он и так уже знал, он ощупал лицо. Да, как он и подозревал, лицо его тоже было покрыто пушистым мехом. Только этого и не хватало, подумал он кисло.
Очевидно, он сейчас в последнем из тел, брошенных Джо – Песьей Мордой, а сам Джо Бог знает где в собственном теле Дойля.

А интересно, в чьем теле я сейчас? Как это в чьем, Стирфорта Беннера, конечно. Беннер упоминал, что он завтракал со стариной Джо неделю назад, и Джо, должно быть, скормил ему какую то смесь из алхимических трав, то, что развинчивает шарниры человечьей души, и в субботу совершил переход.

Итак, подытожил Дойль, это был Джо – Песья Морда в захваченном теле Беннера – тот, кого я встретил в субботу у «Джонатана». Неудивительно, что он… был сам на себя не похож. И конечно, именно поэтому он так беспокоился, чтобы заставить меня что нибудь съесть или выпить. А как иначе он смог бы впихнуть в меня дозу этого своего средства для перехода души? И когда я ничего не захотел, он услал меня искать несомненно вымышленного человека и таким образом получил возможность взять чашку чая, кинуть туда свои мерзкие листья и вынудить меня выпить это пойло.
Несмотря на измотанность и апатию, Дойль содрогнулся, когда до него дошло, что рыжая обезьяна, которую застрелили на его глазах в тот день, – это и был сам Беннер, бедный сукин сын, мимоходом втиснутый в покинутое тело Джо – Песьей Морды.
Поэтому теперь, думал Дойль, он взял мое тело и волен идти повидаться с Дерроу и заключить сделку, не вмешивая во все это Беннера или меня.
Дойль приподнялся, позволив себе вслух застонать. Его рот, нос и горло сильно болели, во рту ощущался вкус ржавчины от высохшей крови, и он понял с унылым изумлением, что славный старина Джо Обезьяний Человек изжевал свой собственный язык как раз перед тем, как освободить тело, чтобы быть уверенным, что новый постоялец не сможет за то короткое время, пока яд не доконает его, сказать что либо, что весьма всех удивит.

Он встал – с легким головокружением от своего нового роста – и огляделся по сторонам. Он не удивился, обнаружив ножницы, щетку, бритву и брусок серого мыла на полке у кровати: Джо – Песья Морда, вероятно, покупал новую бритву каждую неделю. Нашел он и зеркало и с замиранием сердца посмотрелся в него.

О мой Бог, подумал, одновременно трепеща и ужасаясь, я выгляжу, как волкодлак или как тот парень во французском мультике «Красавица и Чудовище»… или нет, скорее как… да, да! – я понял, как Трусливый Лев из страны Оз.
Густая золотистая шерсть волнами спадала с подбородка и струилась по щекам, чтобы стать гротескными бачками, и змеилась вверх по носу, чтобы соединиться с ниспадающим каскадом пышной золотистой шерсти, которая начиналась от гребня бровей и переходила в буйную гриву, свисающую на его могучие плечи. Шерсть росла даже на шее и под челюстью.
Ладно, подумал он, поднимая ножницы и отхватывая прядь волос на лбу, нет смысла откладывать это дело. Чик… Ну вот, на одну прядь меньше. Надеюсь, я еще не забыл, как пользоваться опасной бритвой.
Через час он уже постриг и побрил нос, щеки и лоб, внимательно следя, как бы не сбрить ненароком брови, и решил, до того как приступить к мудреной задаче бритья собственных рук, посмотреть, как он выглядит. Он прислонил зеркало к стене под другим углом, отступил назад и с вызовом глянул на то, что получилось.

Он внезапно почувствовал пустоту в груди, и участившиеся удары сердца в этой пустоте бухали, как тяжелые удары в барабан. После первоначального потрясения он начал наконец разбираться, что же, собственно, произошло, и ему стало смешно при мысли, как мастерски все проделано. «Конечно же, я действительно приходил в кофейню „Джамайка“ во вторник в одиннадцать, – изумился он, – и фактически я все таки там написал – или по крайней мере скопировал по памяти – „Двенадцать Часов Тьмы“. И я таки останавливался в Хоспитабл сквайре на Пэнкрас лейн. И это тело действительно застрелило одну из танцующих обезьян у „Джонатана“ в субботу. И это вовсе не похищение и не альтернативный 1810 год».

Потому что Дойль узнал лицо в зеркале. Оно было Беннера, конечно, но с буйной гривой волос и бородой ветхозаветного пророка, с новыми линиями измученности на щеках и на лбу, и каким то странным, новым выражением глаз, это было также, вне всякого сомнения, лицо Вильяма Эшблеса.





КНИГА ВТОРАЯ. ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ ТЬМЫ.  Глава 1 Ч.1

Он сказал мне, что, как. ему показалось, в 1810 году он встретил меня на Сент Джеймс стрит, но тогда мы разошлись, не заговорив друг с другом. Он упомянул об этом случае – и я опроверг его как невозможный: я находился в то время в Турции. День или два спустя он показал своему брату человека, шедшего навстречу по другой стороне улицы. «Вон, – сказал он. – человек, которого я принял за Байрона». Брат же его тут же ответил: «Как? Это именно Байрон и никто другой». Но это еще не все. Некто видел, как я ставлю свою подпись в числе дознавателей по поводу здоровья короля, страдавшего тогда от безумия. Так вот: в то самое время, насколько я могу судить, я лежал в Патрах с лихорадкой…
Лорд Байрон. Из письма к Джону Мерри. 6 октября 1820 года

Хотя найти и правильно подключить все миниатюрные моторчики и подвести к каждой крошечной свечке вентиляционный короб оказалось весьма непростым делом, «Village Bavarois», как месье Дидрак назвал свою неслыханно дорогую игрушку в половину человеческого роста, похоже, была готова к действию. Все, что оставалось сделать, так это только зажечь свечи и повернуть рычажок, замаскированный под крошечный пенек в углу, вправо.


Доктор Ромени уселся и мрачно уставился на кунштюк. Окаянному Ричарду хотелось бы, чтобы тот включил игрушку, – пусть деревянная обезьянка посмотрит ее в действии, до того как появятся яги, – но Ромени отказался из опасения, что столь сложный механизм может не выдержать повторного включения. Он протянул руку, осторожно коснулся головки маленького вырезанного из дерева дровосека и недовольно сморщился, когда фигурка сделала несколько шагов по нарисованной тропе, помахивая топором не больше зубочистки и издавая звуки, словно часы, прокашливающиеся перед тем, как пробить очередной час.
«Пожри меня Апоп, – раздраженно подумал он, – будем надеяться, я ничего не сломал. Откуда такое падение нравов? Ведь помню же я еще время, когда яги требовали в плату за свои услуги изысканные шахматы, секстанты и телескопы. А что теперь? Чертовы игрушки. И к тому же, – подумал он сокрушенно, – они никогда не отличались должным почтением, но теперь и вовсе охамели».
Он встал и тряхнул головой. От дыма курившихся благовоний в палатке царил полумрак; он поспешно подошел к выходу, откинул полог и зажмурился от неожиданно яркого солнца, заливавшего вересковые луга Айлингтона.

Ведь это произошло совсем недалеко отсюда, припомнил он, когда восемь лет назад бедняга Аменофис Фике отдался псоглавому богу Врат и, утратив почти весь разум и магические способности – за исключением этого проклятого дара переселения из тела в тело, – сбежал. С пистолетной пулей в животе и отметиной Анубиса – шерстью, растущей по всему телу… сбежал, чтобы начать сомнительную карьеру Джо – Песьей Морды, оборотня, которым лондонские мамаши пугают непослушных детей. Сбежал, оставив Ромени – ка, которому полагалось бы давно уже уйти на покой, – ответственным за все Объединенное Королевство.

«Ну, – не без самодовольства подумал Ромени, – Мастер хорошо постарался, ваяя этого ка. Не думаю, чтобы Фике – или даже Романелли! – смогли бы лучше вести дела Мастера в Британии. Должно быть, он отзовет меня, вернув в исходное небытие, вскоре после переворота – то есть уже на этой неделе. Ничего, я уйду без сожаления. Восемь лет жизни – большой срок для ка.
Хотелось бы мне только, – подумал он, хищно прищурив глаза, – разгадать тайну тех опасно образованных чародеев, которые использовали для своих путешествий по времени Врата, случайно открытые Фике. О черт, это! Дойль, которого я отловил тогда, вполне мог бы расколоться, будь у меня чуть больше времени поработать над ним. Откуда они все таки взялись?»
Он нахмурился. «Но это же совсем несложно узнать, – вдруг сообразил он. – Для этого достаточно вычислить, какие еще Врата были открыты одновременно с Кенсингтонскими. Судя по всему, они из тех, что существуют парами, – большие, продолжительные здесь и довольно короткие в другом времени. Они относительно редки, к тому же меня всегда интересовали только продолжительные, и все же вычислить, из какого времени они все появились, не так сложно, и эта информация сможет пригодиться тому, кто придет за мной следом».
Отвернувшись от солнца, он снова сел за стол и начал рыться в своих записях. Он нашел датированную первым сентября и, нахмурившись, углубился в ее изучение.
Не прошло и нескольких минут, как он нетерпелива прикусил губу, окунул перо в чернильницу и, зачеркну! старые вычисления, принялся старательно считать все заново.

– Нельзя доверять математические расчеты ка, – пробормотал он себе под нос. – Хорошо еще, что я внимательно замерил Кенсингтонские Врата…

Наконец он выписал ответ и замер в недоумении: новый результат не отличался от того, что он зачеркнул. Он не сделал ошибки – в тот вечер действительно было только одно окно. Сентябрьское окно во времени не относилось к парным.
Тогда откуда же они? Ответ пришел к нему так быстро, что он поморщился, как это он не додумался до этого раньше.
Разумеется, люди в каретах прыгнули из одного окна в другое – но с чего он взял, что эти два окна должны существовать в одно время?
Дойль и все его приятели чародеи попали в первое сентября тысяча восемьсот десятого года из окна в другом времени.
«И если это смогли сделать они, – восторженно подумал Ромени, – то и мы сможем. Да, Фике, быть может, твоя жертва не так уж и напрасна! Ра и Озирис! Что мы… что мы сможем сделать с этим умением? Прыгнуть в прошлое и предотвратить взятие Каира англичанами? Или прыгнуть еще раньше и подорвать могущество Англии настолько, чтобы к этому столетию она не представляла собой какой нибудь значительной силы! И подумать только, для чего компания Дойля использовала все это могущество?! Для того, чтобы послушать выступление какого то поэта! Мы используем его более… более эффективно», – подумал он, и губы его раздвинулись в волчьей усмешке.
Но, подумал он, придвигая поближе магическую переговорную свечу, это слишком серьезное дело, чтобы справиться с ним в одиночку. Он зажег свечу от лампы на столе, и каплеобразный язычок пламени лампы затрепетал и, казалось, отпрянул, когда на кончике фитиля волшебной свечи вспыхнул круглый огонек.
* * *

Настолько, насколько этот улыбчивый молодой человек вообще мог радоваться чему либо, он был рад тому, что воздействие на него доктора Ромени не только избавило его от неизменно сопутствующего свободе воли груза ответственности, но и сделало относительным понятие физического дискомфорта. Конечно, его слегка беспокоили голод или усталость в ногах, а где то еще глубже, в самых далеких закоулках сознания слышался тревожный или даже ужасающийся голос, но огонь его сознания беспрестанно поливался водой, так что образующийся пар только питал невообразимый двигатель, а несколько еще тлевших углей не ощущали ничего, кроме бездумного удовлетворения от того, что эта машина работает хорошо.

Подобно кебмену, которому приказали кружить вокруг квартала до тех пор, пока заказавший кеб пассажир не соберется и не окликнет его от дверей, улыбчивый молодой человек начал с заученной фразы.
– Доброе утро, дружище, – произнес он. – Я лорд Байрон. Не угостить ли вас пинтой чего нибудь? – Улыбчивый молодой человек вряд ли расслышал ответ – тот звучал глухо, как из за перегородки, – но какая то часть его мозга (или машины) опознала его и среагировала, согласно варианту номер три: – Я действительно шестой барон Байрон из Рочдейла, друг мой; я унаследовал титул в 1798 году, когда мне было десять лет. Если вы удивляетесь тому, что настоящий пэр делает в месте, подобном этому, распивая с простыми тружениками, я отвечу: потому, что уверен в том, что истинная Англия – это простые труженики, а не лорды и прочая знать. Вот я и говорю…
Тут следовало плавно переключиться на ответ по варианту номер один:

– Эй, трактирщик! Пинту того, чего пожелает этот джентльмен! – Рука молодого человека с точностью хорошо отлаженной машины выудила из жилетного кармана монету и выложила ее на ближайшую горизонтальную плоскость, вслед за чем его рот продолжал ответ по варианту номер три с того места, на котором остановился. – К черту всех тех, кто правит нами только потому, что им посчастливилось уродиться из аристократической утробы! Я заявляю: король, вы или я – ни один из нас не лучше другого, так где же тут справедливость, если одни едят на серебре, не трудившись ни дня за всю свою жизнь, а другие надрываются день деньской, а мясо едят дай Бог раз в неделю? Американцы смогли избавиться от этого неестественного общественного устройства, и французы тоже пытались, так что я считаю: мы тоже…

Тут он заметил, что человек, к которому он обращался, уже ушел. Когда ушел? Впрочем, какая разница – не пройдет и минуты, как подсядет кто нибудь еще. Он снова сел, и на лице его появилась отсутствующая улыбка.
Спустя пару минут он заметил, что рядом сидит кто то еще, и он начал снова:
– Доброе утро, дружище. Я лорд Байрон. Не угостить ли вас пинтой чего нибудь?
Ему ответили одной из тех фраз, о которых его предупреждали, и он с неожиданным беспокойством ответил согласно варианту номер восемь:
– Да, друг мой, до недавнего времени я странствовал за границей. Мне пришлось вернуться на родину из за болезни, лихорадки, что до сих пор затуманивает мой рассудок. Пожалуйста, простите меня за мою ослабшую память… мы с вами знакомы?
Последовала долгая пауза, на протяжении которой все еще продолжавший улыбаться молодой человек почему то ощущал себя все более неуютно, но в конце концов его собеседник ответил отрицательно, так что он смог с облегчением продолжать:
– Если вы удивляетесь тому, что настоящий пэр делает в месте, подобном этому, распивая с простыми…
Собеседник оборвал его вопросом, прозвучавшим не приглушенно, но пугающе отчетливо.
– Как продвигается ваша работа над «Паломничеством Чайлд Гарольда»? – спросил незнакомец. – Простите, вы ведь работаете сейчас над «Чайлд Гарольдом»? Как там… «Жил в Альбионе юноша. Свой век он посвящал лишь развлечениям праздным…» Что там дальше?

Эти слова почему то подействовали на молодого человека как ледяной душ, волшебным образом прояснив его слух и зрение, – его окружение из приятно размытого сделалось ужасающе отчетливым, и в первый раз за четыре дня он увидел лицо собеседника.

И лицо это оказалось из тех, что не могут не привлечь внимания: покоящееся на внушительно широких плечах и мускулистой шее, обрамленное пышными золотыми гривой и бородой, оно казалось изможденным, морщинистым и несколько безумным, словно хранило ужасные, сверхъестественные тайны.
Молодой человек – теперь он уже не улыбался – был проинструктирован и на случай такой ситуации. «Если беседа вдруг приобретет опасный оборот, – не раз повторял ему Ромени, – и вы утратите защитную завесу, что дает вам мое покровительство, немедленно возвращайтесь сюда, в лагерь, пока люди на улице не разорвали вас на части, как крысы – увечную собаку…» Однако слова этого бородача пробуждали в нем что то еще, что то более важное, чем наставления Ромени.
«Распутством не гнушаясь безобразным, душою предан низменным соблазнам…» – услышал Байрон собственный голос. Эти непонятно почему столь знакомые слова, казалось, разбудили и выпустили на свободу целый рой воспоминаний, разом нахлынувших на него. Вот он стоит с Флетчером и Хобхаузом на борту брига «Спайдер»… албанцы в Тепелене в белых юбках и расшитых золотом шапках, на поясах – украшенные дорогими самоцветами пистолеты и кинжалы… выжженные солнцем желтые холмы под синим небом Морей… что то связанное с лихорадкой и… и врач? Мозг его с почти наяву слышным стуком захлопнулся, отгораживаясь от этих воспоминаний, но голос продолжал нараспев: «Но чужд равно и чести и стыду, он в мире возлюбил многообразном, увы! лишь кратких связей череду да собутыльников веселую среду…»

Ему показалось – чья то рука перехватила ему горло, и он знал, что это доктор Ромени. В голове его прозвучал приказ лысого доктора: «Немедленно возвращайтесь в лагерь!»

Он встал, в замешательстве оглядывая остальных посетителей низенькой, задымленной залы, и, на ходу бормоча извинения, устремился к двери.
* * *
Дойль тоже вскочил, но голова его закружилась от непривычного роста, и ему пришлось схватиться за стол, чтобы устоять на ногах. Боже мой, подумал он, бросаясь в погоню за молодым человеком, это ведь в самом деле Байрон – он знает «Чайлд Гарольда», которого никто в Британии не узнает еще целых два года! Но что с ним? И почему так ошибается его биография? Как он мог оказаться здесь?
Шатаясь, подбежал он к двери и остановился, привалившись к косяку. Где то справа в толпе виднелась курчавая голова Байрона, и он неуверенно двинулся в ту сторону, отчаянно желая научиться носить это весьма и весьма неплохое тело с тем же изяществом, что в свое время Бреннер.
Люди поспешно расступались, пропуская шатающегося великана с безумным взглядом и львиной гривой, и он нагнал Байрона уже у следующего кабака. Схватив его за локоть, он бесцеремонно втолкнул его внутрь.
– Пива мне и моему другу! – по возможности внятно произнес он тетке за стойкой, удивленно вытаращившей глаза. Черт бы подрал этот искусанный язык, подумал он. Он отвел вяло сопротивлявшегося молодого человека к ближайшему столу и усадил, потом склонился над ним, положив руку на спинку стула так, чтобы тот не имел возможности сбежать. – Теперь выкладывайте, – загремел его голос, – что с вами? Вам не интересно, откуда я знаю эти строки?

– Я… я болен, – беспокойно произнес Байрон; улыбка его казалась безумной, особенно когда он так явно нервничал. – У меня мозговая лихорадка… прошу вас, мне надо идти… я болен… – Фразы вылетали из него по одной, словно были нанизаны на бечевку, которую Дойль тянул у него изо рта.

Неожиданно Дойль вспомнил, где ему приходилось видеть такую же бессмысленную улыбку: на лицах религиозных сектантов, побирающихся в аэропортах или у входов в недорогие рестораны. Черт возьми, подумал он, да он ведет себя так, будто его запрограммировали!
– Как вам сегодняшняя погода? – спросил Дойль.
– Прошу вас, мне надо идти. Я болен…
– Какое сегодня число?
– …у меня мозговая лихорадка, что до сих пор время от времени затуманивает мой рассудок…
– Как вас зовут?
Молодой человек зажмурился.
– Лорд Байрон, шестой барон Рочдейл. Не угостить ли вас пинтой чего нибудь?
Дойль опустился на стул напротив. – Да, спасибо, – ответил он. – Вот как раз нам несут.
Байрон выудил из кармана золотой и расплатился за пиво, хотя к своему не прикоснулся.
– Если вы удивляетесь тому, что настоящий пэр делает…
– «Ведь он прошел весь лабиринт Греха, – перебил его Дойль, – содеянного зла не искупая…» Кто это написал?
Улыбка Байрона снова исчезла куда то, и он отодвинул стул, но Дойль встал и загородил ему выход.
– Так кто это написал? – повторил он.
– Э э… – По бледному лицу Байрона струился пот, и когда он наконец ответил, это прозвучало не громче шепота: – Я… я написал.
– Когда?
– Год назад. В Тепелене.
– Как давно вы вернулись в Англию?
– Я не… четыре дня? Кажется, я был болен…
– Как вы попали сюда?
– Как я…
Дойль наклонил свою львиную гриву:
– Вот именно. Как вы сюда попали. На корабле? Каком? Или сушей?
– О! О, конечно. Я вернулся… – Байрон нахмурился. – Я… я не помню.

– Не помните? Вам это не кажется странным? И откуда, как вам кажется, я знаю эти ваши стихи? – Черт, подумал он, жаль, нету здесь Тэда Патрика.

– Вы читали мои стихи? – спросил Байрон с той же таинственной улыбкой. – Вы оказали мне большую честь. Впрочем, теперь все это представляется мне ребячеством. Теперь я предпочитаю поэзию действия. Меч разит вернее слова. Моя цель – нанести удар, что разрубит…
– Постойте, – сказал Дойль.
– …разрубит цепи, сковывающие нас…
– Да постойте же! Послушайте, у меня не так много времени, и голова действует неважно, но ваше присутствие здесь… мне необходимо знать, что вы здесь делаете… ох, черт, да мне необходимо узнать кучу вещей… – Дойль поднес ко рту пивную кружку, и голос его превратился в едва различимый шепот. – Например, настоящий ли это 1810 год или поддельный…
Несколько секунд Байрон смотрел на него, потом неуверенно потянулся за своей кружкой.
– Он сказал, чтобы я не пил, – произнес он.
– Ну его к черту, – пробормотал Дойль, смахивая с пышных усов клочья пены. – Вы что, будете докладывать ему о каждой выпивке?
– Ну… ну его к… к черту, – согласился Байрон, хотя произношение давалось ему с трудом. Он сделал большой глоток, и когда он опустил кружку, его взгляд сделался более осмысленным. – Ну его к черту.
– Кто это «он»? – спросил Дойль.
– Кто?

– Черт, ну, этот – тот, что запрограммировал… простите, тот, что запряг, оседлал вас и надел шоры? – Байрон удивленно нахмурился, и только что появившаяся в его глазах ясность снова начала угасать, так что Дойль поспешно сказал: – Доброе утро, дружище! Я – лорд Байрон. Не угостить ли вас пинтой чего нибудь? Если вы удивляетесь тому, что настоящий пэр делает в месте, подобном этому… – кто это все говорил?

– Я говорил.
– Но кто сказал это вам, кто заставил вас вызубрить это? Это ведь не ваши слова, верно? Попытайтесь вспомнить, кто сказал все это вам.
– Я не…
– Закройте глаза. А теперь услышьте эти слова, только произнесенные другим голосом. Что это за голос?
Байрон послушно закрыл глаза, помолчал и только потом ответил:
– Более низкий. Говорит старик.
– Что он еще говорил?
– Милорд, – голос Байрона и впрямь зазвучал на октаву ниже, – эти заявления и реплики должны помочь вам пережить эти два дня. Но если беседа приобретет опасный оборот и вы утратите защитную завесу, что дает вам мое покровительство, немедленно возвращайтесь сюда, в лагерь, пока люди на улице не разорвали вас на части, как крысы – увечную собаку. А теперь Ричард отвезет вас в город в карете, и он же подберет вас сегодня вечером на углу Фиш стрит и Бред стрит. А вот и Ричард. Заходи. Все готово к выезду? Аво, руа. Руа, этот игрушка, что заграничный чели принести, – заведи ее, пусть мой обезьянка посмотреть. С твоего позволения, Ричард, мы поговорим об этом позже. А пока отвези милорда в город. – Байрон удивленно открыл глаза. – А потом, – добавил он уже собственным голосом, – я оказался в карете.

Дойль очень старался не показать, как он взволнован, и сидел с невозмутимым видом, но мысли его бешено заметались. Боже сохрани, это снова Ромени, сообразил он. Какую, черт возьми, роль играет он в этом деле? На что он надеялся, промывая мозги Байрону и заставляя его вести, можно сказать, подстрекательские речи? Ведь он не стремился к скрытности – для того чтобы найти его сегодня, мне достаточно было прислушаться к слухам о сумасшедшем лорде, что за свой счет поит любого. Не Ромени ли стоит за присутствием Байрона в Англии сегодня? Так или иначе, придется мне прижать этого несчастного.

– Послушайте, – сказал он. – У вас есть еще немало высокооктановых воспоминаний, и нам не удастся поговорить об этом здесь. У меня есть комната в паре кварталов отсюда – я ее, так сказать, унаследовал, – и мои соседи не отличаются излишним любопытством. Давайте ка пройдемся туда.
Байрон поднялся на ноги все с тем же оглушенным видом.
– Очень хорошо, мистер…
Дойль открыл рот, чтобы ответить, потом вздохнул:
– Ох, черт. Пожалуй, вы можете звать меня Вильямом Эшблесом. Пока. Но будь я проклят, если останусь Вильямом Эшблесом до конца поездки. Идет?
Байрон неуверенно пожал плечами:
– Пожалуй, я не против. Дойлю пришлось напомнить ему, чтобы он заплатил за пиво, и всю дорогу к дому Дойля Байрон вертел головой, разглядывая дома и толпы прохожих.
– Черт, я и правда в Англии, – пробормотал он. Его темные брови нахмурились и оставались в таком положении до конца пути.
Они довольно быстро добрались до обветшалого здания, поднялись по лестнице – подгоняемые нецензурной бранью некоторых жильцов, видимо, считавших оную площадь своей собственной комнатой, судя по тому, какими выражениями они встречали Дойля и его спутника, поспешно пряча куски своей убогой пищи, – и вошли в комнату, некогда принадлежавшую Джо – Песьей Морде. Когда же они наполнили две чашки из кофейника, оставленного на углях в камине и все еще теплого, Байрон впервые посмотрел на Дойля осмысленным взглядом.
– Скажите, мистер Эшблес, какое число сегодня?

– Дайте вспомнить… двадцать шестое. – Выражение лица Байрона не изменилось, поэтому Дойль, отхлебнув кофе, добавил: – Двадцать шестое сентября.

– Но это невозможно! – заявил Байрон. – Я был в Греции… я точно помню, что был в Греции в субботу… в субботу, двадцать второго. – Он поерзал в кресле, наклонился и начал расшнуровывать башмаки. – Черт, как жмут эти башмаки, – вздохнул он, потом снял один из них и удивленно уставился на него. – Откуда, черт возьми, у меня такие? Они не только малы, они еще и сто лет как вышли из моды. Красные каблуки… и посмотрите только, какие пряжки! И откуда, скажите на милость, на мне этот плащ? – Он уронил башмак и заговорил таким напряженным голосом, что Дойль понял, как ему страшно: – Бога ради, скажите мне, мистер Эшблес, какое сегодня число на самом деле и что вам известно обо мне с тех пор, как я покинул Грецию? Насколько я могу понять, я болел. Но почему я тогда не у друзей или матери?
– Сегодня двадцать шестое сентября, – осторожно ответил Дойль, – и все, что мне известно о ваших действиях, – это то, что за последние пару дней вы угостили за свой счет половину населения Лондона. Но мне известно, кто мог бы рассказать вам, что же произошло на самом деле.
– Так пойдемте же к нему тотчас же! Я не вынесу…
– Этот человек здесь. Это вы. Нет, поверьте мне – всего несколько минут назад вы вспоминали фрагменты чужих разговоров. Попробуйте еще. Попробуйте – и прислушайтесь к себе. Давайте… Итак: «Аво, руа». Попробуйте услышать эти слова, произнесенные другим голосом.

– Аво, руа, – произнес Байрон, и взгляд его снова стал бессмысленным. – Аво, руа. Он здорово кушто с этим. Он уметь обращаться с пистолеты, точно. Это хорошо, Уилбур. Впрочем, особого мастерства от него и не требуется – в момент выстрела он будет находиться всего в нескольких шагах от него. А вот сможет ли он выхватить его достаточно быстро? Я предпочел бы, чтобы он находился у него в кармане, однако боюсь, даже лорда обыскивают перед августейшей аудиенцией. О, аво, руа, маленький кобура под мышкой в самый раз. Посмотреть сами: в его рука он быстро, как змея! И он стреляет без колебания? Аво, от кукла остаться кусочки, так быстро он стрелять…

Байрон вскочил как ужаленный.
– Боже праведный! – вскричал он своим собственным голосом. – Я должен был убить короля Георга! Что за мерзость! Я же был просто марионеткой, сомнамбулой, я следовал этим диавольским инструкциям, как… как прислуга послушно накрывает на стол! Бог мой, да я, ни минуты не медля, должен вызвать его на дуэль… это… это жестокое оскорбление! Мэттьюз… или Дэвис передадут мой вызов этому… этому… – Он с размаху ударил кулаком правой руки по ладони левой. – Ну, вы понимаете, кому. Дойль кивнул:
– Кажется, понимаю. Но на вашем месте я бы не стал так горячиться. В любом случае, прежде чем бросаться в это очертя голову, вспомните, что вам еще известно. Попробуйте, скажем, «да, Хорребин» – тем же голосом, что задавал вопросы в этом последнем диалоге. Вы ничего не вспоминаете при этих словах?
Все еще хмурясь, Байрон сел обратно.

– Да, Хорребин. – Лицо его снова утратило выражение. – Да, Хорребин, этого тоже придется убить. Это должно работать, как часы, и вполне возможно, он знает достаточно для того, чтобы в определенный момент испортить все. Лучше уж перестраховаться. Кстати, Братство Антея еще существует? Я имею в виду, продолжают ли они еще собираться и все такое? Если продолжают, их тоже надо уничтожить. В свое время они порядком досаждали. Сотню лет назад – возможно, ваша милость, но сегодня это всего навсего сборище дряхлых старцев. Я тоже слышал старые предания, и если верить им – они действительно представляли собой угрозу; но теперь это лишь жалкие остатки того, что было, так что ликвидация может только привлечь к их истории совершенно ненужное внимание. Что ж, логично… и все же расставь своих людей там, где собирается это старье… на Бедфорт стрит, ваша милость, комнаты над кондитерской… и пусть они докладывают, если заметят что то подозрительное… ладно, не бери в голову. Я начинаю бояться несуществующих угроз. Лучше возьми его лордство и повторите с ним его роль. – Взгляд Байрона снова сделался осмысленным, и он с досадой прикусил язык. – Это какая то бредятина, Эшблес. Я не помню ничего, кроме бессмысленных диалогов, и до сих пор не имею ни малейшего представления о том, каким образом попал сюда из Греции. Правда, я помню, как мне добираться до лагеря в случае чего – и я вернусь таки, но только с парой дуэльных пистолетов! – Он порывисто встал и подошел к окну – Дойль испугался, что он снова вернется в сомнамбулическое состояние, но тот просто стоял у окна, скрестив руки и мстительно глядя на лондонские крыши.

Дойль раздраженно тряхнул головой:
– Милорд, боюсь, этот человек – не джентльмен. Я вполне могу представить, что он примет ваш вызов и потом прикажет одному из своих людей вышибить вам мозги выстрелом в затылок.
Байрон резко повернулся и бросил на него яростный взгляд:
– Кто он? Я не могу вспомнить, как его зовут. На кого он похож?
Дойль поднял свои пышные брови:
– Почему бы вам самому не попробовать вспомнить это? Тот голос: «Да, Хорребин, этого тоже придется убить». Попытайтесь не только услышать, но и увидеть.
Байрон прикрыл глаза и почти сразу же удивленно произнес:
– Я в шатре, полном каких то египетских древностей; самый уродливый клоун в мире сидит на чем то, похожем на птичью клетку. Он говорит с каким то лысым стариком… О Господи! Это же мой греческий доктор Романелли!
– Ромени, – поправил Дойль. – Он грек?
– Нет, Романелли. Ну, мне кажется, он итальянец, но он лечил меня, когда я болел в Патрах. Как могло случиться, что я до сих пор не узнал его? Наверное, мы с ним вернулись в Англию вместе… но зачем Романелли смерть короля? И зачем для этого тащить меня из Греции? – Он сел и посмотрел на Дойля в упор, довольно воинственно. – Я не шучу, приятель, – мне надо точно знать, какое сегодня число.
– Это одна из немногих вещей, в которых я уверен, – спокойно ответил Дойль. – Сегодня среда, двадцать шестое сентября 1810 года. И вы говорили, что всего четыре дня назад находились в Греции?

– Черт побери! – прошептал Байрон. – Похоже, вы не шутите! Поверите ли, я помню, как лежал в лихорадке в Патрах, и это было не больше недели назад. Да, в прошлую субботу я точно находился в Патрах, и этот негодяй Романелли со мной. – Он улыбнулся. – Знаете ли, Эшблес, все это как то смахивает на колдовство! Даже… даже если бы через весь континент протянулась цепочка пушек, из которых бы меня выстреливали каждый раз в нужную сторону, я и то не успел бы попасть сюда в срок, чтобы вчера поить лондонцев за свой счет. Юлий Секвенций описывал такие случаи в своей книге о чудесах. Не иначе как Романелли подвластна воздушная стихия!

Эдак мы далеко зайдем, подумал Дойль.
– Возможно, – осторожно кивнул он. – Но если Романелли лечил вас там, то он… он наверняка остался там. Ибо этот доктор Ромени – очевидно, это его близнец – был здесь и раньше.
– Близнец, говорите? Ну, этот лондонский близнец очень скоро выложит мне все как на духу, если потребуется – под дулом пистолета! – Он решительно встал, потом брезгливо осмотрел свой наряд и ноги в чулках. – Проклятие! Я не могу себе позволить вызов на дуэль, когда на мне эта гадость! Надо сначала зайти к галантерейщику.
– Вы намерены пугать чародея пистолетом? – саркастически поинтересовался Дойль. – Да его… э э… воздушные стихии уронят вам на голову ведро, чтобы вы не смогли прицелиться. Полагаю, сначала нам стоит нанести визит этому Братству Антея: если когда то они представляли реальную угрозу для Ромени и его людей, они, может быть, помнят, как противостоять их чарам. Байрон нетерпеливо щелкнул пальцами.
– Полагаю, вы правы. Вы сказали «мы»? У вас что, тоже с ним счеты?
– Мне необходимо узнать от него кое что, – ответил Дойль вставая. – Кое что, что он… вряд ли расскажет мне… добровольно.
– Отлично. Так пошли же к этим… как их? Братству Антея? Тем более у нас есть время, пока не будет готова моя новая одежда и обувь. Антея, говорите? Это не те ли, что имеют обыкновение расхаживать босиком по грязному полу?
Это напомнило Дойлю о чем то, но он не успел понять, о чем именно, так как Байрон поспешно влез в свои ненавистные башмаки и устремился к двери.
– Вы идете?

– Да, конечно, – откликнулся Дойль, надевая плащ Беннера. «Запомни это – насчет босых ног и грязи, – сказал он себе. – Это связано с чем то очень важным».

* * *
Капельки пота сползали по лбу доктора Ромени, как крошечные хрустальные улитки. Усталость мешала ему сосредоточиться, но он упорно пытался связаться с Мастером в Каире. Вот в чем дело, догадался доктор Ромени, эфир слишком восприимчив, потому что, не пройдя и десяти миль, его послание начинает рассеиваться конусом, теряя энергию, вместо того, чтобы узким лучом устремляться к свече, постоянно горящей в чертоге Мастера, оно останавливается и возвращается к его собственной свече, отзываясь громким, искаженным эхом, которое так бесит его самого и до смерти пугает цыган.
Он еще раз поднес горящую лампу к почерневшему фитилю магической свечи. Это была уже двенадцатая попытка, и как только появился маленький шар пламени, он физически ощутил, как силы покидают его.
– Мастер! – хрипло произнес он. – Вы меня слышите? Это я, ка Романелли, из Англии. Мне необходимо поговорить с вами! У меня такие новости, может быть, придется остановить всю операцию. Я…
– Фименна злижедди? – Его собственный голос, искаженный и замедленный, вернулся к нему так громко, что он отшатнулся от свечи. – Эддьяка, Раббибелли задингли. Бнене оббготимма… – Идиотское эхо резко оборвалось, оставив только слабый шум – словно далекий ветер хлопает занавеской. Это не назовешь успешным контак том, и все же это хоть чем то отличается от предыдущих попыток.
– Мастер? – с надеждой в голосе спросил он. Так и не превратившись в человеческий голос, далекий шелест начал складываться в слова.

– Кес ку сехер сер сат… – шептала пустота, – тук кемху а пет…

Огненный шарик погас, когда свеча, сбитая кулаком Ромени, ударилась о полог. Он поднялся в холодном поту, дрожа и пошатываясь, выбрался из шатра.
– Ричард! – рявкнул он злобно. – Куда ты провалился, окаянный? А ну…
– Акай, руа! – откликнулся старый цыган, спеша на его голос.
Доктор Ромени оглянулся. Солнце уже клонилось к закату, прочерчивая на вересковой пустоши длинные тени; оно явно было слишком занято неизбежным погружением в Дуат и последующим плаванием на ладье сквозь двенадцать ночных часов, чтобы оглядываться на то, что происходит на этом лугу. На траве возвышалась высокая поленница, похожая на двадцатифутовый пролет моста, и резкий запах бренди в вечернем воздухе не оставлял сомнений в том, что его угрозы подействовали и цыгане все таки вылили на дрова весь бочонок, не оставив себе ни капли.
– Когда вы вылили бренди? – спросил он.
– Минута назад, руа, – отвечал Ричард. – Мы бросать жребий, кто помогать тебе.
– Отлично. – Романелли протер глаза и глубоко вздохнул, пытаясь выбросить из головы шепот, который слышал только что. – Принеси мне жаровню с углями и ланцет, – произнес он наконец. – И мы попробуем вызвать эти духи огня.
– Аво. – Ричард поспешил прочь, бормоча охранительные заклинания, и Ромени снова обернулся к солнцу, которое уже коснулось тьмы. И пока его страж погружался во тьму, слова, что он слышал, все громче звучали в его голове: «Кес ку сехер сер сат, тук кемху а пет…» …Кости твои падут на землю, и не увидеть тебе небес…

Он услышал шаркающие шаги Ричарда за спиной, пожал плечами и, приняв решение, начал нащупывать пальцами вену на левой руке.

Будем надеяться, что они удовольствуются кровью ка, подумал он.





КНИГА ВТОРАЯ. ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ ТЬМЫ.  Глава 1 Ч.2

Старик в побитом молью халате по обезьяньи нахмурил седые брови, когда Дойль отважился наполнить свой маленький стакан дешевым шерри из графина.
– Наливайте, наливайте, милорд, – с кислой улыбкой сказал старик, когда Байрон потянулся за графином во второй раз.
– Да… гм… так о чем это мы? – дребезжащим голосом продолжал он. – Ах, да! Так вот, помимо… э э… тихих радостей приятного общения, основной целью нашего Братства является, как бы это сказать, искоренение ростков скверны в старой доброй Британии. – Трясущейся рукой он высыпал на тыльную сторону ладони изрядную порцию табака, втянул ее ноздрей, и Дойлю показалось, что старик вот вот рассыплется от сокрушительного чиха.

Байрон неодобрительно скривился и поболтал остатками шерри в стакане.
– Спасибо! Прошу – апчхи! – прошу прощения, милорд. – Старик вытер слезы носовым платком. Дойль нетерпеливо подался вперед.

– И как именно вы искореняете эту, как вы выразились, скверну, мистер Мосс? – Он огляделся по сторонам: пыльные шторы, гобелены, картины и книги надежно ограждали комнаты Братства Антея от свежего осеннего ветра на улице. Его начинало мутить от запахов свечного воска, шотландской нюхательной смеси и истлевших кожаных переплетов. – А? О, ну, мы… мы пишем письма. В газеты. Мы протестуем… э э… против смягчения иммиграционных законов, мы выдвигаем предложения касательно… запрета цыганам, неграм и… э э… ирландцам появляться в крупных городах. И мы печатаем и распространяем… э э… памфлеты, что, – он бросил неприязненный взгляд на Байрона, – приводит, как вы, должно быть, понимаете, к значительным расходам средств из нашего банка… то есть фонда. И мы спонсируем пьесы морального содержания…

– Но почему Братство носит имя Антея? – перебил Дойль в страхе, что слабая надежда, затеплившаяся в нем при упоминании о Братстве, окажется беспочвенной.
– …которые… что? О! Ах да, мы считаем, что сила Англии, подобно Антею из… э э… античной мифологии, основана на неразрывной связи с землей… с почвой… так сказать, с истинно британской… э э…
– С почвой, – яростно кивнул Байрон, отодвигая стул и вставая. – Замечательно. Благодарю вас, мистер Мосс, это весьма вдохновляет. Вы, Эшблес, можете остаться – вдруг услышите чего нибудь еще не менее ценное на случай, если нам придется отбиваться от диких негров или ирландцев. Я лучше подожду у галантерейщика. Поскучаю немного, ничего страшного. – Он повернулся на пятках, сдержавшись, чтобы не поморщиться от боли, и вышел. Звук его шагов, приглушенный коврами, становился все тише, потом хлопнула входная дверь.
– Простите нас, – сказал Дойль окаменевшему от подобного неуважения Моссу. – Лорд Байрон – человек порывистый.
– Я… ну, конечно, молодость… – пробормотал Мосс.
– Но послушайте, – продолжал Дойль, подавшись вперед, что вызвало у Мосса нескрываемую тревогу, – вы никогда не были более… более воинственными? Я хочу сказать, лет сто назад, когда обстановка… ну, не знаю… была серьезнее, что ли… тогда вы тоже ограничивались письмами в «Таймс»?
– Ну, тогда действительно имели место… э э… силовые меры, – осторожно отвечал Мосс. – Тогда Братство размещалось на Лондонском мосту, у его южной оконечности. В наших архивах сохранились упоминания…

– Архивах? Скажите, а я мог бы ознакомиться с ними? Прошу вас. Гм, лорд Байрон особо подчеркивал, что хотел бы лучше знать историю Братства, прежде чем решиться вступить в него, – поспешно добавил он, заметив, что Мосс снова начинает хмуриться. – В конце концов, должен же он хорошо представлять себе организацию, в которую готов вложить немалое состояние?

– Что? Ну да, конечно, – проскрипел Мосс, с усилием отрываясь от стула. – Правда, вы не член Братства, но, полагаю, мы можем сделать исключение из… э э… правил. – Опираясь на трость, он наконец выпрямился, насколько это ему удалось, и заковылял к двери в дальней стене. – Если вы захватите лампу и… э э… последуете за мной, – пригласил он, и упоминание о немалом состоянии заставило его нехотя добавить, обращаясь к Дойлю, «сэр».
Дверь отворилась со скрипом, не оставляющим сомнений в том, что в последний раз ее открывали довольно давно, и когда Дойль переступил порог следом за Моссом, он понял почему.
От пола до потолка комната была заполнена штабелями тетрадей в кожаных переплетах, частично уже обрушившихся, рассыпав по полу обрывки пожелтелой от времени бумаги. Дойль протянул руку к ближайшему бумажному сталагмиту, доходившему ему только до груди, но оказалось, что протекшая крыша превратила всю стопку в пресованную массу трухи. Вторжение Дойля вспугнуло колонию пауков, так что он на всякий случай отошел в сторону и решил удовольствоваться осмотром полки с несколькими парами старинных башмаков. На одном башмаке что то блеснуло, и, приглядевшись, он увидел золотую цепь около трех дюймов длиной, прикрепленную к рассохшейся коже каблука. Оказалось, что такие же цепи есть на всех башмаках, хотя в основном не золотые, а медные, давно позеленевшие от времени.
– А цепи зачем?

– А? О, это просто… э э… старая традиция, прикреплять к правому каблуку цепь. Право, не знаю, откуда она взялась. Скорее всего это просто причуда вроде… э э… пуговок на манжетах, лишенная…

– Что вам известно о происхождении этой традиции? – рявкнул Дойль; это, как и слова Байрона насчет босых ног и грязных полов, снова напомнило ему о чем то важном. – Подумайте!
– Но послушайте, сэр… зачем так… не надо кричать… дайте подумать. Кажется, члены Братства времен Карла Второго постоянно носили цепи… ну да, конечно, только они не просто цепляли их к каблуку, как… э э… теперь, но пропускали их через отверстие в башмаке… и в чулке… и обматывали верхнюю часть ее вокруг… э э… лодыжки. Бог знает зачем. Разумеется, с годами все… э э… упростилось… и ногу не натирает…

Дойлю удалось таки найти более или менее сохранившуюся стопку тетрадей и перелистать несколько верхних. Он обнаружил, что они лежат строго в хронологическом порядке и что содержание их, датированное восемнадцатым веком, ограничивается записками сугубо светского характера: обед, на котором ожидался, но так и не появился Сэмюэль Джонсон, недовольство плохим качеством портвейна, протест против введения золотых и серебряных галунов… Впрочем, ближе к семнадцатому веку записи стали более редкими, но зато более загадочными; по большей части они велись не на страницах, а на вклеенных явно позже отдельных листках. Дойль никак не мог уловить смысл этих записей, то зашифрованных, то похожих на планы с неразборчиво сокращенными названиями улиц, но в конце концов нашел тетрадь, целиком посвященную событиям одной ночи, четвертого февраля 1684 года. Вложенные в нее листки были нацарапаны наспех на относительно внятном английском: похоже, что у писавших не было времени зашифровать записи.

Хотя писавшие, видимо, рассчитывали на то, что читатель в курсе событий и интересуется только подробностями:
«…и мы последовали за ним и за его диавольской свитой по льду, там, где Порк Чопп лейн переходит в Саутварк сайд, – читал Дойль на одном из обрывков бумаги. – Наш отряд поспешал на лодке, несущейся на колесах по льду аки посуху, направляемой Б. и нашим безымянным Информатором, и хотя мы всеми силами избегали стычки на реке, стремясь единственно вытеснить их на земную твердь… ибо нет смысла в Связи над замерзшей водой… и все же им удалось завязать схватку». Другой фрагмент гласил: «…уничтожены все до последнего, и предводитель их пал, сраженный пулей в лицо…» Дойль перевернул листки и прочитал первую страницу: «Но стоило нам собраться за столом, дабы вкусить сосисок и отменной говяжьей вырезки, как – увы! – ворвались они внутрь, ставши причиною того, что нам пришлось покинуть сей гостеприимный кров и то, что заслуженно могло бы стать прекраснейшей трапезой».
Так что же, черт возьми, там произошло, думал Дойль. «Диавольская свита» звучало зловеще… и как, скажите на милость, понять упоминание о некоей «Связи»? Да еще с большой буквы? Он беспомощно перерыл страницы до самого конца тетради, и взгляд его привлекла короткая надпись на внутренней стороне обложки.
Дойль вчитался в нее, и в первый раз с начала всех его приключений и невзгод он действительно усомнился в здравости своего рассудка.

Запись гласила: «Ихей, энданбрей, анкей уйяй игит дай?» – и была написана его собственным почерком, хотя чернила выцвели, как и на всех других записях в этой тетради.

Голова его вдруг закружилась, и он без сил плюхнулся на соседнюю стопку тетрадей, которая под его весом рассыпалась в прах, и он с размаху врезался в следующую стопку, обрушившуюся на него лавиной отсыревшей бумажной и кожаной трухи вперемешку с пауками и мокрицами.
Потрясенный Мосс в ужасе бежал, когда из груды трухи подобно Пятому Всаднику Апокалипсиса, олицетворяющему Тлен, восстал рыжебородый, безумно кричащий великан, украшенный в довершение всего клочками бумаги и паутиной.
Человек, в данный момент уже не знавший, кто он – Дойль, Эшблес или давно уже почивший член Братства Антея, – вскочил, на ноги и, не прекращая кричать и на ходу выбирая из бороды пауков, выскочил из архива, пронесся через гостиную и оказался в прихожей. На стене висели часы с кукушкой, и, повинуясь неожиданному импульсу, он подскочил к ним, ухватился за цепь, сорвал с нее гирю в форме еловой шишки и рывком вытащил из часового механизма, потом скатился по лестнице, оставив часы навеки неподвижными.
* * *
Жар от горящего помоста все усиливался, и когда доктор Ромени отвернулся и отошел от костра на несколько шагов, ночной воздух обжег холодом его вспотевшее лицо. Он сжал кулак и снова разжал его, поморщившись от скользкой крови, продолжавшей струиться из вскрытой вены. Он глубоко вздохнул и подавил желание сесть на траву. В эту минуту ему казалось, что свобода сесть на траву – самая ценная из всех вещей, от которых он отказался ради магии.

Так и не поворачиваясь к огню, глядя в круг темноты, соединявшийся с ним его длинной тенью, он достал из кармана испачканный кровью ланцет и липкую чашу, чтобы попытаться еще раз.

Прежде чем он успел еще раз вскрыть истерзанную вену, голос, похожий на пение скрипки, пропел у него за спиной:
– Я вижу башмаки! – Нечеловеческий голос казался веселым, но диким.
– Я тоже, – отозвался другой такой же. Ромени вздохнул, благодаря давно уже мертвых богов, собрался с духом – вид ягов всегда действовал на него удручающе – и обернулся.
Столбы огня приобрели некоторую схожесть с человеческими фигурами, так что на первый взгляд их можно было принять за огненных великанов, размахивающих руками.
– Башмаки повернулись к нам, – зазвенел третий голос, заглушая треск пламени. – Мне кажется, они принадлежат нашему невидимому чародею.
Ромени облизнул пересохшие губы; его всегда раздражало то, что духи не могут его видеть.
– Эти башмаки и впрямь принадлежат вашему чародею, – холодно сказал он.
– Я слышу собачий лай, – заявил один из огненных великанов. – Ах, так, значит, собака? – рассердился Ромени. – Ну что ж, отлично. Собака не сможет показать вам ту замечательную игрушку, что скрыта за моей спиной, верно?
– У тебя есть игрушка? А что она делает?
– Какой смысл спрашивать собаку? – огрызнулся Ромени.
Несколько секунд огненные фигуры молча размахивали руками, потом одна из них произнесла:
– Мы просим прощения, господин чародей. Покажи нам игрушку.

– Я покажу ее вам, – сказал Ромени, поворачиваясь на своих пружинах к прикрытой покрывалом игрушке, – но не включу ее до тех пор, пока вы не пообещаете выполнить мою просьбу. – Он сдернул покрывало и перевел дух при виде свечей, горевших, как и положено, за окнами миниатюрных домов. – Как видите, – продолжал он, надеясь, что механизм сработает, а яги выполнят данное ими слово, – перед вами баварская деревня. Когда игрушка работает, все эти человечки ходят, а эти сани едут, запряженные этими лошадьми, – обратите внимание: их ноги действительно сгибаются! А эти девушки танцуют под… гм… бодрящие звуки аккордеона.

Огненные столбы склонились над ним, словно от порыва ветра, и их силуэты утратили схожесть с людскими – верный признак того, что они возбуждены.
– В включи и и ее! – заикаюсь, взмолился один из них.
Доктор Ромени осторожно дотронулся до выключателя.
– Я дам вам посмотреть всего одну секунду, – объявил он. – Потом мы обсудим то, что мне нужно от вас. – Он повернул рычажок.
Машина как бы вздохнула, потом заиграла веселая музыка, и крошечные фигурки задвигались – зашагали, закружились в танце. Он выключил ее и беспокойно оглянулся на ягов. Теперь это были просто столбы бешеного огня, языки которого то и дело вырывались во все стороны.
– Иааах! – ревели они. – Иааах! Иаааааах!
– Она выключена! – крикнул Ромени. – Видите, она выключена, она остановилась! Хотите, чтобы я включил ее снова?
Огненные языки несколько угомонились и снова обрели человеческие очертания.
– Включи ее снова! – попросил один.
– Включу, – ответил доктор Ромени, вытирая лоб рукавом, – но не раньше, чем вы выполните то, о чем я вас попрошу.
– Чего ты хочешь?
– Я хочу, чтобы вы появились завтра ночью в Лондоне – костры с бренди и кровью будут вам маяками, – и тогда я хочу, чтобы вы вспомнили эту игрушку и представили себе, каково это будет, когда вы сможете любоваться на нее столько, сколько пожелаете.
– Лондон? Ты уже просил нас об этом.
– Тогда, в 1666 м? Да, – кивнул Ромени. – Но это не я тогда просил вас об этой услуге. Это был Аменофис Фике…
– Это была пара башмаков. Какая нам разница?

– Я думаю, это не так важно, – пробормотал доктор Ромени, чувствуя смертельную усталость. – Но это должно произойти завтра ночью, ясно? Если вы спутаете время или место, вы не получите этой игрушки, вы даже не увидите ее больше никогда.

Огни беспокойно заколыхались – как правило, яги не отличались особой пунктуальностью.
– Н никогда б больше? – переспросил один голосом наполовину просительным, наполовину угрожающим.
– Никогда, – заверил Ромени.
– Мы хотим, чтобы игрушку включили.
– Отлично. Тогда следите за сигнальными кострами, ступайте и оживите их. Я хочу, чтобы вы постарались.
– Мы уж постараемся на славу, – самодовольно откликнулся яг. Ромени повел плечами, снимая напряжение, – самое тяжелое позади. Теперь оставалось ждать только, пока яги уйдут и огонь превратится в обычный костер. Кругом все тихо – и только треск огня, редкие хлопки взрывающихся головешек, да изредка, когда ветер задувал с севера, – далекое бормотание древесных лягушек.
И вдруг откуда то из темноты крик:
– Где ты прячешься, Ромени, или как тебя там? Выходи, сукин сын, если только твое чародейство не превратило тебя в трусливого евнуха!
– Иа а ах! – взвыл один из ягов, мгновенно вспыхнув и утратив человеческий облик. – Башмаки – трусливый евнух! – Из столба вырвался с ревом, похожим на хохот, длинный язык пламени.
– Хо хо! – завопил другой, – Молодой и кудрявый хочет укокошить нашего господина! Слышите, как он зол?
– Может, он включит нам игрушку? – предположил третий и от возбуждения превратился в бесформенный клубок.
Доктор Ромени в панике пытался срочно что то придумать, иначе из за этого буяна яги вот вот выйдут из под контроля – окончательно и бесповоротно.

– Ричард! – крикнул он. – Уилбур! Черт бы вас побрал, поймайте этого, кто там орет на южном конце лагеря – и заткните ему пасть!

– Аво, руа, – вяло отозвался из темноты старый цыган.
– Если вы все сейчас успокоитесь, – заорал Ромени ягам, протягивавшим во все стороны огненные псевдоподии, – я включу игрушку еще раз! – Ромени был здорово напуган, но еще больше зол – зол не столько на само наглое вторжение, сколько на то, что яги почему то видели смутьяна и даже отчасти читали его мысли.
– Подождите ка, – крикнул один огненный столб другим. – Башмаки хочет снова включить игрушку! – Огненные сгустки медленно и неохотно восстановили человеческие очертания.
С края лагеря больше не доносились крики, и Ромени чуть перевел дух; голова его – как всегда, когда опасность уже позади, – казалась легкой легкой. Поворачиваясь к «Village Bavarois», он уже почти полностью овладел собой.
Ричард подоспел в тот самый момент, когда Ромени собирался поворачивать выключатель. Старый цыган в страхе скалил зубы на пляшущих ягов, но подошел к доктору Ромени и зашептал ему на ухо:
– Этот ч человек, что кричать, руа, – это есть твой джорджо лорд, он рано вернуться домой.
Ромени вздрогнул, и его уверенность исчезла, как непросохшие чернила с листа под струей воды.
– Байрон? – прошептал он, не в силах поверить в поражение.
– Аво, Байрон, – торопливо прошептал Ричард. – Теперь на нем другой одежда, и чемоданчик с два пистолеты, Он хотеть стреляться с тобой, руа, но мы его связать. – Цыган поклонился и поспешно ретировался в темноту.

«Вот и все, – подумал Ромени, машинально схватившись за рычажок выключателя. – Должно быть, он встретил кого то, хорошо знакомого с подлинным Байроном, и – кто бы это ни был – это пробудило его, вывело из под моего контроля».

Он повернул рычажок, подержал его несколько секунд, пока куклы двигались, а музыка играла, разносясь над ночными полями, а яги колыхались и ревели, потом выключил.
– Я передумал! – крикнул он. – Я решил, что вы получите игрушку сегодня, – забудьте про Лондон. – Мастер, вспомнил он с досадой, говорил, что поджог Лондона, взятый отдельно – без крушения британской денежной системы и скандального убийства монарха, – все равно ничего не даст, это только пустая трата сил и средств, глупая провокация. – Вам только придется немного подождать, пока мои люди погрузят ее на телегу и отвезут на опушку, где вы сможете без помех любоваться ею сколько влезет.
Голос Ромени звучал ровно и бесцветно от огорчения, зато яги сияли, как фейерверк.
– А теперь потише, – предупредил он. – Подождите, пока не окажетесь в лесу – вот там и повеселитесь всласть. Да слушайте же, черт подрал, или не получите игрушки!
Ну что же, все таки еще остаются эти путешествия во времени, сказал он себе. По крайней мере можно не докладывать о полном провале.
* * *
– Они уже укладываются на ночь, – в третий раз повторил кебмен. – Точно вам говорю. А то подумайте, я вас живо свезу к одной моей знакомой леди, та по руке читает.
– Нет, спасибо, – ответил Дойль, отворяя узкую дверцу. Он вытащил из кеба свое долговязое тело и осторожно ступил на землю – полупьяный кебмен не укрепил тормоз. Воздух был, пожалуй, чересчур свеж, и горевшие вдали огни делали цыганские шатры почти привлекательными .

– Я подожду, что ли, сэр? – предложил кебмен. – До Флит стрит путь неблизкий, а другого кеба вам здесь век не поймать. – Как бы в подтверждение этих слов лошадь шумно вздохнула и переступила с ноги на ногу.

– Нет, поезжайте, я пройдусь пешком.
– Ну, раз так… покойной ночи. – Кебмен щелкнул кнутом, и кеб, раскачиваясь, загромыхал прочь по булыжнику Хэкни роуд в сторону слабого свечения на юго западе, там, где был город.
Со стороны лагеря Ромени слышались далекие голоса. Байрон, наверное, уже здесь, подумал он. Галантерейщик сказал, что тот ушел из его лавки за полчаса до появления там Дойля и что, получив новую одежду и обувь, тот задержался ровно настолько, чтобы спросить, где находится ближайшая оружейная лавка; ко времени же, когда Дойль нашел оружейника, Байрон ушел и оттуда, успев на золотые соверены, которыми в изобилии снабдил его Ромени, приобрести набор дуэльных пистолетов. И потом, Дойлю пришлось несколько раз останавливаться, чтобы спросить у полисменов дорогу к цыганскому табору доктора Ромени, в то время как Байрон наверняка знал ее сам.
«Чертов идиот, – подумал Дойль, – говорил же я ему, что от пистолетов толку мало, когда имеешь дело с такими, как Ромени».

Дойль сделал два шага к черным силуэтам шатров, видневшихся на фоне большого костра, и остановился. «Ну и что я собираюсь здесь делать? Спасти Байрона, если тот еще жив? На то есть полиция. Заключить что то вроде сделки с доктором Ромени? Ах, да, конечно: хорошо бы узнать координаты окна в 1814 году, через которое Дерроу и его люди собираются вернуться в 1983 год, чтобы я мог дождаться их там и схватить кого нибудь за руку в последний момент перед тем, как окно закроется… впрочем, если Ромени считает, что у меня есть все необходимые знания, он просто схватит меня, обойдясь без торгов».

Дойль расправил плечи и хрустнул сложенными на груди руками, ощупывая сквозь ткань сорочки мощные бицепсы. Ну ну, подумал он не без самодовольства, на этот раз меня не так то просто будет одолеть. Интересно, как поживает в моем теле Джо – Песья Морда? Впрочем, вряд ли он будет сокрушаться по поводу моей лысины, Дойль опять почувствовал головокружение, резко тряхнул головой, несколько раз глубоко вдохнул свежий ночной воздух и зашагал вперед. «Я только разведаю, что там творится, – сказал он себе. – Разнюхаю. Мне даже не обязательно подходить к шатрам».
Вдруг ему пришла на ум неожиданная мысль, и он замер. Потом, как то странно улыбнувшись, пошел дальше и снова остановился. А почему бы и нет? Уже не раз подтверждались и куда более безумные предположения, так что почему бы не попробовать?
Он сел на траву, снял правый башмак и ножом Джо – Песьей Морды – а может, Беннера – надрезал задний шов. Потом закатал носок, вытащил из кармана цепь от часов, завязал один конец вокруг лодыжки и надел башмак. Остальное было проще: концом лезвия он подцепил цепь и вытащил ее через отверстие так, чтобы она фута на полтора волочилась по земле. Покончив с этим, он встал и пошел дальше к шатрам.
* * *
Яги вспыхнули ярче и изогнулись в южную сторону, к шатрам.
– Гляньте ка на этого несмышленыша! – пропел один из них. – Идет сюда, даже не зная, чего он хочет.
– Даже того, кто он, – добавил другой с явной заинтересованностью.

Доктор Ромени покосился в ту сторону, но увидел только Уилбура и Ричарда, запрягавших телегу. Нет, яги говорят не о них, подумал он. Должно быть, это они про ка Байрона, голова которого полна противоречивых воспоминаний и приказов. Если его эмоции и дальше будут возбуждать ягов до такой степени, придется заставить Уилбура оглушить его – или лучше убить; все равно от него уже никакого проку.

* * *
Дойль почувствовал, как в мозгу что то вспыхивает ярким светом, пробуя его сознание, – словно малолетние проказники, обнаружив, что дверь в библиотеку не заперта, с хихиканьем проскальзывают внутрь пощупать переплеты и поглазеть на пыльные обложки.
Он снова тряхнул головой. «Что я делаю? Ах, да… иду на разведку в лагерь, чтобы узнать, где здесь красивая игрушка… нет! Байрон и Ромени. Почему, – в смятении думал он, – я подумал об игрушке? Замечательной игрушке с маленькими человечками и лошадками, спешащими по узеньким дорожкам…» Его сердце готово было выпрыгнуть из груди от возбуждения, и ему хотелось разбрасывать во все стороны огненные шары…
– Иа а ах! – раздался впереди дикий вопль, и огни за шатрами вспыхнули ярче.
Он прислушался и услышал более нормальный голос:
– Ричард! Поворачивайся быстрее!
Что бы там ни происходило, решил Дойль, оно наверняка привлекает всеобщее внимание. Он поспешил вперед и спустя несколько мгновений уже прятался за ближайшим шатром, радуясь, что не успел запыхаться.
Его сознания снова коснулось что то трепещущее и нечеловеческое, и он услышал, как дикий, ревущий голос произнес:
– Его новое тело действует лучше! «Боже, – подумал Дойль, неожиданно вспотев, – что то читает мои мысли!»
– Ну его к черту! – заорал голос, в котором, как понял Дойль, присутствовало все таки больше человеческого, чем в предыдущем реве. – Он связан! Да угомонитесь вы наконец, а то не видать вам игрушки!
– Башмаки совсем скучны! – пропел другой нечеловеческий голос.

Надо убираться отсюда, подумал Дойль, распрямляясь и делая шаг назад, к дороге.

– Ричард! – позвал голос, принадлежавший, как понял Дойль, доктору Ромени. – Скажи Уилбуру, чтобы оставался с Байроном и был готов убить его по моему приказу!
Дойль остановился. «Я не должен ему ровным счетом ничего, – подумал он. – Ну, заплатил он за мой ленч и дал пару своих соверенов… Но, черт, если уж на то пошло, это деньги Ромени… его ведь никто не просил помогать мне… и говорил же я ему, чтобы он не возвращался сюда… черт, ведь с ним все в порядке – он не умрет до 1824 года… но это согласно истории, а согласно истории, Байрона не было в Лондоне в 1810 году… ну ладно, пожалуй, я могу хотя бы посмотреть, как он там».
В нескольких ярдах справа от него рос старый конский каштан, к которому тянулись растяжки от нескольких шатров. Дойль обошел его кругом. Посмотрев, он увидел ветку, которая, как ему показалось, могла выдержать его вес. Он подпрыгнул, схватился за ветку и подтянулся.
Цепь, волочившаяся за его правой ногой, повисла в воздухе, не касаясь земли.
* * *
– Он исчез! – воскликнул яг, даже охрипнув от изумления.
– Уилбур! – крикнул Ромени. – Что Байрон, на месте? В сознании?
– Аво, руа!
Тогда о ком, удивился Ромени, говорят яги? Может, просто случайный бродяга шатается вокруг? Если так, похоже, он убрался.
Ричард, сжавшись от страха, подогнал телегу к «Village Bavarois», слез с козел и подобрался к игрушке.
– Можешь погрузить ее один? – не оборачиваясь, спросил Ромени.

– В вряд ли, руа, – заикаясь, ответил Ричард, стараясь не глядеть на огненных великанов. – Нам надо убрать их наконец из лагеря. Уилбур! Кончай Байрона и иди сюда!

Ричард вздрогнул. За свою долгую жизнь ему приходилось убивать людей, но раньше он убивал в отчаянном и более или менее равном поединке, и от одной мысли о том, что его самого могли бы убить, уступи он хоть немного, ему становилось дурно. Но даже представить, что он способен хладнокровно убить безоружного и связанного человека… Нет, это невозможно. Более того, он с ужасом понял, что не в состоянии даже стоять и смотреть на такое.
– Погоди, Уилбур! – крикнул он, и, когда разгневанный Ромени повернулся к нему, он протянул руку, включил «Village Bavarois», повернув рычажок – и отломал его.
* * *
Услышав, как доктор Ромени приказывает Уилбуру убить Байрона, Дойль пополз по почти горизонтальной ветке в надежде увидеть этого Уилбура и сбросить что нибудь ему на голову, однако его новое тело сыграло с ним злую шутку: ветка, которая под весом его старого тела лишь слегка прогнулась бы, наклонилась, скрипнула и со страшным треском обрушилась вниз.
Тяжелый сук вместе с цеплявшимся за него Дойлем прорвал крышу шатра и разгромил то, что, судя по всему, служило цыганам кухней. С оглушительным звоном во все стороны полетели чайники, миски, кастрюльки и горшки, внося свой вклад в общую какофонию.
Дойль на карачках выбрался из под рухнувшего шатра. Высокие костры за шатрами раскачивались и ревели, как горящая бензоколонка, и – Дойль решил, что это ему померещилось, – напоминали по форме людей.

Он вскочил на ноги и собрался удирать, но, как только его нога с цепью коснулась земли, чужое сознание снова коснулось его мыслей, и он услышал, как нечеловеческий голос проревел:

– Он снова здесь!
– Привет! – отозвался похожий голос. – Брендан Дойль! Посмотри, какая у нас игрушка!
– Дойль здесь? – услышал он крик Ромени.
– Иа а ах! – взревел кто то низким до боли в зубах басом, и один из огненных столбов вытянулся на немыслимые тридцать ярдов, превратив ближайший шатер в пылающий факел. Дойлю показалось, что сквозь вопли выбегающих из шатра цыган ему слышатся веселые звуки игрушечного пианино и аккордеона.
Шатаясь и оскальзываясь на своих сандалиях пружинах, доктор Ромени сделал несколько шагов от огней, но застыл при виде Дойля, стоявшего у горящего шатра.
– А это кто? – поперхнулся он и тут же здобно ухмыльнулся: – Какая разница? – Он протянул руку с растопыренными пальцами к ближайшему огненному столбу, словно всасывая его энергию, и нацелил указательный палец другой руки на Дойля. – Умри! – скомандовал он.
Дойль почувствовал, как какая то неведомая сила сковала холодом его сердце и желудок, но в то же мгновение эта ледяная энергия потоком схлынула по его правой ноге и ушла в землю.
Ромени ошеломленно смотрел на него.
– Кто ты, черт тебя подрал? – пробормотал он, сделал шаг назад и вытащил из за пояса кремневый пистолет с длинным стволом.
Тело Дойля среагировало автоматически – он прыгнул вперед и вверх и ударил пятками в грудь Ромени. Чародей отлетел назад и рухнул на спину футах в шести от места, где только что стоял. Дойль перевернулся в воздухе и приземлился по кошачьи, на четыре точки, при этом его левая рука легко и небрежно поймала в воздухе падающий пистолет.

– Руа? – послышался голос у него за спиной. – Так убивать мне Байрона или нет?

Дойль круто повернулся и увидел цыгана с ножом у входа в соседний шатер. Увидев, как чародей упал на землю, цыган поспешно скрылся в шатре.
Двумя скачками Дойль одолел расстояние до шатра и распахнул полог как раз вовремя, чтобы увидеть, как цыган заносит лезвие над горлом Байрона, который лежит связанный на кушетке с кляпом во рту. Прежде чем сам Дойль осознал происходящее, рука его дернулась от отдачи, и сквозь пороховой дым он увидел, как цыган отлетает к дальней стенке шатра с дырой во лбу.
В ушах еще стоял звон от выстрела, а Дойль уже бросился вперед, выхватил нож из мертвой руки и перерезал путы на лодыжках и руках Байрона.
Молодой лорд поднял руку и вытащил изо рта кляп.
– Эшблес, я обязан вам жизнью…
– Вот, держите, – оборвал его Дойль, сунув ему в руку нож рукояткой вперед. – И осторожнее, сегодня здесь творятся дикие вещи. – Он поспешил из шатра в надежде схватить Ромени, пока тот не пришел в себя. Однако чародей исчез.
Теперь полыхали уже почти все шатры, и Дойль нерешительно озирался по сторонам, не зная, куда лучше бежать. То ли глаза его переутомились, то ли что то случилось с его чувством перспективы, но он увидел двоих – нет, уже троих! – охваченных пламенем людей, энергично, даже, можно сказать, весело плясавших на траве между шатрами и дорогой. Мимо них стремительно, как кометы, – так, во всяком случае, показалось Дойлю – пронеслись еще двое таких же.

Похоже, надо уносить ноги, и побыстрее, причем через северную часть лагеря, подумал Дойль, но, повернувшись, увидел огненных танцоров и на севере. Боже, сообразил он, они же окружают лагерь!

Он снова повернул на юг, и тут же стали ясны две вещи: огненных призраков слишком много, и они двигаются слишком быстро, чтобы надеяться проскользнуть через их круг; и пылающее кольцо сжимается на глазах.
«Это все Ромени вызвал, – в отчаянии думал Дойль, – и если он не сможет остановить этого, не я буду тому виной – если понадобится, я выкручу ему руки… или сверну шею. Он должен скрываться в одном из этих шатров».
Дойль бросился к ближайшему шатру, а тени кружились и плясали вокруг него.





Глава 2 Ч.1

Ты, о котором говорят: таков он,
Что, если б он вел братьев
В горний бой,
Сынам Земли венец, был уготован,
Спусти нас – и не хмурь надменный взгляд
В глубины, где Коцит морозом скован.

Виргилий, обращающийся к Антею. Данте. «Ад»

«С энергией проблем не будет, – думал доктор Ромени, склонившись над бумагами у себя за столом и стараясь не прислушиваться к воплям не успевших спастись цыган и реву теперь уже сплошной стены огня, вышедшей из под контроля и стягивавшейся вокруг лагеря. – Так, здесь угол между этими стеклянными стержнями, я задам время, в которое прыгну. Но как мне вернуться обратно? Ведь для этого нужен волшебный талисман, связанный с этим временем… Куска зеленого сланца с нацарапанными на нем координатами нашего времени хватило бы в самый раз…» Он с надеждой покосился на статуэтку Анубиса, служившую пресс папье, – она как раз была изваяна из этого материала.


Сквозь рев огня он услышал, как кто то вломился в соседний шатер.
– Ромени, черт возьми, где ты? Ты прячешься здесь?
«Должно быть, это тот волосатый гигант, каким то образом оказавшийся неуязвимым для моего смертельного заклинания, – подумал Ромени. – Он вернулся за мной. Да, вырезать сейчас что то из камня просто некогда. Придется расписать все на бумаге и попытаться выжать еще крови – чем больше, тем лучше, – для того чтобы оживить».
Торопливо царапая цепочки иероглифов эпохи Древнего Царства, он все думал, кто такой этот бородатый мужчина? И где тогда Брендан Дойль?..
Перо повисло в воздухе – до него вдруг дошло. «Но как, – подумал он почти в ужасе. – Ну конечно же – говорили же яги: „Его новое тело действует лучше“! Но ведь он казался таким беспомощным, когда я в первый раз встретил его! Неужели это была только игра? Клянусь Сетом, воистину это так! Того, кто способен заставить Аменофиса Фике заключить его в новое тело, и при этом не отравленное, и не только вынести мое лучшее холодное заклятие, но вдобавок ухитрился выбить у меня пистолет, уже никак не назовешь… гм… беспомощным».

Ромени встряхнулся и продолжил выписывать древние символы, одновременно размышляя, в какое время лучше прыгнуть. Куда нибудь в будущее? Нет, это будет означать, что сегодняшний разгром станет свершившимся фактом истории. Лучше перенестись в прошлое и устроить все так, чтобы то, что должна была исправить сегодняшняя прерванная попытка, и не возникало. Так, когда у Мастера начались неприятности с Англией? Конечно, значительно раньше, чем морское сражение у мыса Абукир в 1798 году, после которого любому стало ясно, что контролировать Египет будут англичане, – даже при другом исходе битвы, даже если представить себе, что генерал Клебер остался бы жив, Англия все равно заправляла бы сейчас в Египте. Нет, если уж прыгать в прошлое, так в те времена, когда Англия впервые заинтересовалась Африканским континентом, а это имело место… где то в районе 1660 года, когда Карл, взойдя на престол, женился на португальской принцессе Катерине Браганской, в приданое за которой дали и порт Танжер.

Ромени произвел быстрые подсчеты… и нахмурился, поняв, что в пределах двадцати лет от женитьбы Карла нет ни одного окна. Ближайшее было в 1684 году – он подсчитал точнее, – четвертого февраля, за год до смерти Карла. Каирский Мастер как раз пытался тогда посадить на трон Англии недалекого и податливого внебрачного сына Карла – Джеймса, герцога Монмута. Фике в то время – уже почти двадцать лет – поддерживал состояние неопределенности, последовавшее за использованием ягов в 1666 году, и с этой целью напустил на остров неслыханные морозы – в сочетании с подрывом соверена, фальсификацией якобы «вновь обнаруженного» свидетельства о браке Карла Стюарта с Люси Уолтер, матерью Монмута, и тайным возвращением самого Монмута из Голландии.
В очередной раз доставая ланцет, Ромени вспомнил, что же тогда не завязалось в столь тщательно подготовленном плане. Смертельная доза ртути по недосмотру оказалась в желудке у одного из любимых спаниелей Карла… и Великие Морозы, предполагавшие завершиться триумфальным вступлением Мопмута в Фолкстоун, оказались сильнее, чем рассчитывал Фике, и продолжались вплоть до марта… и поддельное свидетельство о браке каким то образом исчезло вместе со шкатулкой… в общем, Мастер был очень недоволен.
Стены шатра просвечивали оранжевым от сияния огненного кольца ягов на улице, и кровь, которой он старательно залил магические символы на бумаге, смешивалась с каплями пота.

«Да, – подумал Ромени, торопливо вставая и раскладывая на столе стеклянные стержни, – вот куда – пардон, когда – я прыгну. И я расскажу Фике и Мастеру, что несет им будущее, и посоветую им не пытаться контролировать Англию, но направить все свои силы на ее уничтожение: пусть морозы продолжаются и усиливаются, пусть они натравливают католиков на протестантов, а тех и других – на евреев, пусть они убивают будущих вождей, пока те еще дети…»

Он улыбнулся, поправил стержни, разместив их под правильным углом, и вытянул открытую ладонь в сторону кольца духов огня на улице, набираясь их энергии, чтобы та перенесла его сквозь время.
* * *
Дойль захлопнул сундук и, не обращая внимания на цыган, распластавшихся в страхе на полу, выбежал из шатра. Вращающееся колесо вокруг лагеря сияло ярко, как солнце, и он задыхался в раскаленном воздухе. Шатры по периметру лагеря горели все до единого, и даже те, что стояли в середине, начинали уже дымиться. «Боже, – подумал он, – но почему Ромени не останавливает их? Если температура здесь поднимется хотя бы на несколько градусов, мы все вспыхнем, как спички!»
Он подбежал к следующему шатру – бахрома на пологе вспыхнула от его прикосновения синим пламенем – и заглянул внутрь. Доктор Ромени стоял у стола, вытянув одну руку в сторону Дойля, а другой комкая лист бумаги. Дойль прыгнул на него…
…и его закружил бешеный вихрь. Несколько секунд он кувыркался, сжавшись в ожидании сокрушительного удара о землю, но падение в беззвучной черноте все продолжалось… пока вдруг свет и звуки не включились одновременно.
Он увидел себя в большом помещении… увидел свечи в грубых деревянных канделябрах… он продолжал падать в неожиданно холодном воздухе и вдруг оказался на столе, угодив одной в тушеную утку с пряностями, а другой – в полную супницу. Он не удержал равновесия, поскользнулся и с грохотом сел в блюдо с ветчиной.

Забрызганные с ног до головы люди за столом изумленно заголосили и отпрянули, и Дойль увидел, что на соседнем столе распластался лицом вниз среди тарелок и блюд доктор Ромени.

– Простите… прошу прощения… – в замешательстве бормотал Дойль, сползая со стола.
– Будь я проклят! – вскричал тип с выпученными глазами, промокая забрызганную сорочку салфеткой. – Что это за чертовы шутки? – Все понемногу оправлялись от первого шока, и настроение у них было нельзя сказать чтобы дружелюбное.
– Это все колдовство вонючее, – услышал Дойль чей то голос. – Их надо арестовать.
Ромени тоже слез со стола и простер руки столь властным жестом, что все невольно попятились.
– Взрыв, видите ли, – выдавил он из себя, стараясь говорить убедительно и властно, хотя такое падение, надо сказать, с любого собьет спесь. – Прочь с дороги, или я… – И тут то он заметил Дойля.
При всем конфузе от падения в супницу Дойль поразился несказанно больше, увидев, как побледнел чародей. Тот резко повернулся и неверными шагами направился к ближайшей двери. Прежде чем раствориться в ночной темноте, он обернулся и бросил на Дойля еще один полный ужаса взгляд.
– За ним, Сэмми, и приведи его сюда, – приказал спокойный голос откуда то из за спины Дойля. Дойль повернулся и встретил подозрительный взгляд дородного мужчины в фартуке, который поигрывал мясницким ножом с небрежностью, выдающей профессионала. – Я не слышал никакого взрыва, – сказал он Дойлю. Тем временем молодой толстяк устремился вдогонку Ромени. – А вы погодите здесь, покуда мы не разберемся хотя бы с тем, кому платить за испорченный обед.

– Нет, – ответил Дойль, стараясь, чтобы его новый голос звучал убедительно. Это было не так просто, ибо он заметил, что некоторые из окружавших его людей щеголяют ботфортами, сюртуками до колена и короткими париками, говорят на практически непонятном диалекте, – в общем, он начинал понимать, что с ним случилось. – Мне надо выйти отсюда, поймите. Вы, конечно, можете попробовать помешать мне, но я так напуган, что действительно постараюсь выйти отсюда, что, в свою очередь, может весьма неблагоприятно сказаться на всех присутствующих, а сейчас, как мне лично кажется, не самое подходящее время, чтобы я мог позволить себя изувечить.

Для вящего эффекта он взял со стола пустую оловянную пивную кружку. Ну, Беннер, подумал он, сдавливая ее в кулаке, будем надеяться, ты способен на такие штуки. Он сжал кружку изо всех сил, аж пальцы побелели – разговоры в комнате стихли, и все, даже хозяин заведения, с интересом наблюдали за его действиями, – потом удвоил усилия. Все шероховатости кружки впились в его ладонь и пальцы, руку до плеча свело… но кружка не поддавалась.
В конце концов он ослабил хватку и осторожно поставил кружку на стол.
– Крепко сработано, – пробормотал он. Те, кто стоял ближе, ухмылялись, а за дальними столами уже хохотали в открытую. Даже хмурый трактирщик невольно улыбался. Дойль сделал несколько шагов к двери, чем вызвал новый приступ всеобщего веселья. Вот так, сопровождаемый насмешками и улюлюканьем, он вышел, сгорая от стыда, но зато никто не пытался задержать его.
Едва он перешагнул порог, как лицо и руки обжег лютый мороз. Он сделал вдох и чуть не задохнулся; показалось даже, что от холода пошла носом кровь. Дверь за спиной захлопнулась. О Господи, да что же это такое? Это не может быть Англия – этот сукин сын закинул нас на Огненную Землю или еще куда нибудь в этом роде.
Если бы все в трактире не смеялись над ним, он бы туда вернулся, но теперь он сунул покрасневшие от холода руки в карманы тонкого – слишком тонкого! – плаща и устремился по узкой, темной улице в надежде отловить Ромени и силой заставить его найти хоть какое то теплое место, где они могли бы отогреться.

Он не нашел Ромени, зато это сделал Сэмми. Дойль наткнулся на паренька, съежившегося у стены в квартале от трактира; в слабом лунном свете Дойль не заметил его и прошел бы мимо, но услышал беспомощное всхлипывание. Замерзшие слезы приклеили щеку Сэмми к кирпичной стене, и когда Дойль нагнулся и осторожно поднял голову юноши, послышался слабый хруст.

– Сэмми! – произнес Дойль громко, чтобы вывести парня из состояния прострации. – Куда он пошел? – Не получив ответа, он встряхнул его за плечи. – Скажи, куда? – Дыхание вырывалось у него изо рта клубами пара.
– Он… – всхлипнул юноша, – он показал мне… змей во мне. Он сказал: посмотри на себя, – и я послушался, и увидел, как они все извиваются. – Сэмми снова заплакал. – Я не могу вернуться и домой тоже не могу – они тогда заберутся во всех.
– Они исчезли, – твердо заявил Дойль. – Ты понял? Исчезли. Они не выносят холода. Я сам видел, как все они – слышишь, все! – выползли и умерли. А теперь скажи, куда пошел этот ублюдок? Сэмми шмыгнул носом.
– Правда исчезли? И умерли? Правда? – Он осторожно оглядел себя.
– Правда, черт возьми. Так ты видел, куда он пошел? Осмотрев себя еще раз и ощупав одежду, юноша начал дрожать.
– М мне надо вернуться, – сказал он, неуверенно поднимаясь на ноги. – Чертовски холодно. И… да, вы хотели узнать, куда он пошел?
– Да! – Дойль приплясывал на мостовой от холода. Правой лодыжки он почти не ощущал и начинал всерьез опасаться, что цепь намертво примерзла к коже.
Сэмми опять шмыгнул носом.
– Он перепрыгнул через вон тот дом на соседнюю улицу.
– Что? – переспросил Дойль, решив, что он ослышался.
– Он прыгнул через тот дом, как кузнечик. У него на подошвах пружины железные, – пояснил Сэмми.

– Ах, да. Ну… спасибо. – Ромени загипнотизировал паренька на всю катушку, решил Дойль. И это всего за пару секунд! Пожалуй, не стоит слишком обнадеживаться, что он меня боится… – Да, кстати, – спохватился он, когда Сэмми уже собрался идти, – где мы? Я заблудился.

– Боро Хай стрит. Саутварк. Дойль поднял брови:
– Лондон?
– Само собой, Лондон, – буркнул парень, начиная пританцовывать на месте.
– Ага, а год какой? И число?
– Боже, мистер, откуда мне знать? Вот зима, это точно. – Он повернулся и, не в силах больше стоять на месте, побежал обратно в трактир.
– А король сейчас какой? – крикнул Дойль ему вслед.
– Карл! – донеслось в ответ. Угу, Карл Энный, подумал Дойль.
– А до него кто правил? Сэмми предпочел не расслышать, но над головой Дойля со стуком распахнулось окно.
– Оливер Блаженный, – прорычал мужской голос, – и при нем никто не позволял себе горланить по ночам под окнами!
– Прошу прощения, сэр, – спохватился Дойль, поднимая слезящиеся от холода глаза и пытаясь разглядеть, какое из дюжины маленьких окошек приоткрыто. – Я страдаю от… – а почему бы и нет, подумал он, – от мозговой лихорадки и лишился памяти. Мне некуда идти. Не пустите ли вы меня переночевать на кухню или не одолжите ли мне одежду потеплее? Я…

Он услышал стук закрывающегося окна – он так и не разглядел, какого именно. Чертовски типично для эпохи Кромвеля, подумал он и вздохнул, выпустив изо рта облачко пара. «Выходит, – прикидывал он, двинувшись дальше, – я попал куда то между 1660 м и… когда там умер Карл? Кажется, около 1690 го. Час от часу не легче. В 1810 м у меня по крайней мере имелся шанс найти людей Дерроу и вернуться с ними домой или – в противном случае – принять то, что суждено мне судьбой в девятнадцатом веке, и без особых проблем прожить остаток дней как Вильям Эшблес… черт, холодрыга какая!.. Ну что ты за идиот такой, куда тебя занесло? И зачем? Написал бы по памяти стихи Эшблеса, съездил бы в Египет, пользовался бы умеренной популярностью и пристойным состоянием… что еще? Ах, да: красавица жена. Но нет, угораздило же тебя приставать к чародеям, и вот результат: история утратила Вильяма Эшблеса, а сам ты торчишь в Богом проклятом столетии, где не чистят зубов и не принимают ванны, а человек в тридцать лет, можно сказать, старик».

Совершенно случайно он поднял взгляд, и как раз в это мгновение узенькую полоску неба в просвете между крышами пересекла причудливая фигура, и он вжался в стену, так как это был никто иной, как доктор Ромени, – лысый череп, развевающийся плащ и пружины на подошвах не оставляли ни малейших сомнений.
* * *
Когда инерция прыжка иссякла и хватка земного притяжения начала отклонять его вниз, увеличивая на глазах мелькавшие внизу крыши высоких строений Лондонского моста и неподвижную белую ленту замерзшей реки, доктор Ромени заметил, что прыжки его уже не так высоки, как всего несколько минут назад, а его оболочка из активизированного воздуха дает брешь, пропуская внутрь ледяной холод. «Значит, это вовсе не означало удвоения моих сил, – подумал он. – Просто обычная сила моей магии распространяется шире в более архаичной и, следовательно, более восприимчивой к волшебству среде, а теперь эффект понемногу начинает сходить на нет, – думал он, отталкиваясь обеими ногами от выступающего конька крыши и изящным сальто приземляясь на булыжную мостовую. – Так человеку, некоторое время сражавшемуся чужим, более тяжелым мечом, свой кажется еще легче, чем он есть на самом деле, хотя это ощущение новой силы довольно быстро проходит. Вряд ли оно сохранится у меня даже до утра… а окно во времени, расположенное в разгромленной нами гостинице, закроется еще до рассвета.

Как бы то ни было, – решил он, зацепившись рукой за вывеску трактира, изображавшую пляшущего мавра, – мне необходимо как можно быстрее связаться с Фике и Мастером и рассказать им, кто я и как здесь оказался».

* * *
Ну, уж этот обед должен удаться на славу, – подумал Эзра Лонгвелл, вообще любивший наслаждаться изысканными яствами, коими Братство Антея обыкновенно потчевало своих членов. Он долил в свой стакан портвейна из бутыли, стоявшей у камина, – в эту лютую зиму даже шампанское приходилось отогревать у огня полчаса, а уж клареты и крепленые вина и все полтора. Отхлебнув все еще ледяного вина, он подошел к маленькому тюдоровскому окошку – только оно не замерзло из за близости печи. Он стер со стекла иней и выглянул на улицу.
Западнее моста мерцали в ночи огоньки лавок и палаток ледовой ярмарки, протянувшейся по скованной льдом Темзе от Темпл стейрз до набережной Суррея. По льду ракетами или метеорами проносились конькобежцы с фонарями в руках, но Лонгвелл предпочитал оставаться в теплом доме в ожидании вкусного обеда.
Он отошел от окна и, окинув нежным взглядом кипевшие на плите кастрюльки (Повнимательнее с этими восхитительными сосисками, миссис!), вернулся через холл в столовую; завязанная вокруг его правой лодыжки цепь негромко позвякивала при ходьбе.
Оуэн Бургхард поднял взгляд и улыбнулся ему:
– Ну и каково тебе таскать свой вес, Эзра? Лонгвелл покраснел под взглядами остальных членов Братства.
– Не так плохо, – сказал он, опускаясь в крякнувшее под его тяжестью кресло. – Хотя все равно чертовски холодно.

– Ничего, это тебе полезно, Эзра: бодрит, – заявил Бургхард, вновь переводя взгляд на разостланную на столе карту. Он постучал по правому верхнему углу черенком своей глиняной трубки и обычным для него деловым тоном продолжал:

– Итак, вы видите, джентльмены, что возросшая активность Фике и его шайки цыган…
Его слова были прерваны громким стуком в дверь.
В мгновение ока все оказались на ногах, схватив мечи и пистолеты; каждый, вскакивая, высвободил цепь из за отворота ботфортов, словно жизнь его зависела от этой цепи не меньше, чем от оружия.
Бургхард подошел к двери, отодвинул засов и отступил на шаг. – Не заперто! – крикнул он.
Дверь распахнулась, и брови всех присутствующих удивленно поползли вверх: в комнату ввалился некто, очень напоминающий героя скандинавских мифов. Он был невероятно высок – выше даже короля, а уж в том было добрых два ярда росту, – и его странного покроя, не по сезону тонкий плащ не мог скрыть размаха его плеч и крепости рук. Покрытая льдом и инеем борода делала его похожим на старика.
– Если у вас есть огонь, – прохрипел он, с трудом ворочая замерзшими губами, – и чего нибудь горячего выпить… – Он пошатнулся, и Лонгвелл испугался, что в случае его падения все книги обрушатся с полок.
Бургхард, словно лишившись дара речи, ткнул пальцем в правый башмак пришельца – за ним по полу тянулась обледенелая цепь – и бросился подхватить его.
– Бисли! – рявкнул он. – Помоги мне удержать его. Эзра, кофе и бренди, быстро! – Бургхард и Бисли помогли полузамерзшему великану добраться до скамьи у огня. Когда Лонгвелл принес большую кружку кофе с ромом, великан не сразу припал к ней, а прежде подышал немного ароматным паром.

– Ax, – выдохнул он наконец, поставив кружку на скамью рядом с собой и протягивая рухи к пламени. – Я думал, мне конец. У вас что, все зимы такие?

Бургхард нахмурился и переглянулся с остальными:
– Кто вы такой, сэр, и как вы оказались здесь?
– Я слышал, что вы собирались… то есть собираетесь в доме на южном конце моста. В первый дом, куда я постучал, меня не пустили, но дали мне ваш адрес. Что же до того, кто я, вы можете звать меня… черт, я даже не могу выдумать подходящего имени. В общем, я пришел сюда, – и изможденное лицо его осветилось улыбкой, – потому что знал, что должен прийти сюда. Сдается мне, что вы – те гончие, что нужны мне для того, чтобы изловить мою лисицу. Видите ли, есть такой чародей по имени доктор Ромени…
– Вы хотите сказать, доктор Романелли? – спросил Бургхард. – Мы слышали о таком.
– Слышали? В ваше время? Слава Богу. Так вот, у Романелли есть двойник по имени Ромени, запрыгнувший – я полагаю, вам ясно, что с помощью колдовства – в ваш Лондон. Его надлежит изловить и принудить вернуться туда… где ему положено быть. И если повезет, его можно будет заставить захватить и меня с собой.
– Близнец? Бьюсь об заклад, вы имеете в виду ка, – заявил Лонгвелл, ухватив щипцами уголек из камина и осторожно опуская его в свеженабитую трубку. – Не угодно ли трубочку?
– Спасибо, не откажусь, – ответил Дойль, принимая хрупкую трубку белой глины и кисет с табаком. – Что такое ка?
Бургхард нахмурился еще сильнее:

– Вы чертовски странный человек, сэр. Воистину вы – странная смесь знания и неведения; настанет время, я надеюсь, когда я с удовольствием выслушаю вашу историю. Например, вы носите связующую цепь, однако непохоже, чтобы вы знали о нас много, вам известен доктор Романелли, но вы не знаете, что такое ка или как случилось, что нынешняя зима выдалась такой свирепой. – Он улыбнулся, хотя в его простецких на первый взгляд глазах продолжал гореть подозрительный огонек. Он провел пятерней по своим коротко остриженным, редеющим волосам. – Так или иначе, ка – это копия живого человека, взращенная из нескольких капель крови оригинала в чане со специальным зельем. И если весь процесс выполнен как положено, копия не только неотличима от оригинала внешне, но и обладает всеми его познаниями.

Дойль набил трубку сухим табаком и разжег ее так же, как это делал Лонгвелл.
– Да, я полагаю, Ромени может оказаться такой тварью, – сказал он, выпуская кольцо дыма и наслаждаясь тем, как оттаивает у камина его борода. Неожиданно его глаза расширились. – Ага, кажется, я знаю еще одного человека, который может быть… ка. Вот бедолага! Я уверен, сам он и не знает этого.
– Вам известен Аменофис Фике? – спросил Бургхард.
Дойль оглядел всю компанию, не зная, сколько известного ему он может открыть им.
– Он был – или есть, или будет – вожак шайки цыган.
– Воистину так. Только почему «был» или «будет»?
– Не обращайте внимания. Так или иначе, джентльмены, это ка доктора Романелли находится сегодня в Лондоне, и он обладает знаниями, которые заказаны здесь всякому, и его необходимо найти и отправить туда, где ему положено находиться.
– И вы хотите вернуться с ним? – уточнил Бургхард.
– Совершенно верно.
– Но зачем вам такой опасный – пусть и быстрый – способ перемещения? – удивился Бургхард. – Верхом или морем вы за шесть месяцев можете добраться почти куда угодно.
Дойль вздохнул.
– Насколько я понимаю, вы выполняете функции… некоторого рода магической полиции, – начал он. Бургхард улыбнулся и вздрогнул одновременно.
– Не совсем так, сэр. Ряд могущественных и дальновидных лордов платят нам за то, что мы оберегаем Англию от колдовской порчи. Мы не занимаемся магией, но боремся с ней.

– Ясно. – Дойль положил трубку на камин. – Если я расскажу вам все, – осторожно произнес он, – и вы согласитесь, что эта тварь Ромени представляет собой угрозу – я бы сказал, страшную угрозу – Лондону, Англии и всему миру, то поможете ли вы мне изловить его и не препятствовать моему возвращению – если это, конечно, возможно – туда, куда мне нужно?

– Даю вам свое слово, – негромко ответил Бургхард. Дойль несколько секунд молча смотрел на него. В комнате воцарилась тишина, только трещали поленья в камине.
– Хорошо, – громко произнес он наконец. – Я постараюсь быть кратким – действовать надо быстро, а мне кажется, я знаю, где его надо искать через час или около того. Мы с ним брошены сюда какой то магической силой, но не из другой страны вроде Турции. Мы попали сюда из другого времени. Последнее утро, что я помню, было утро двадцать шестого сентября 1810 года.
Лонгвелл прыснул, но осекся, когда Бургхард поднял руку.
– Продолжайте, – сказал тот.
– Итак, что то… – Дойль замолчал, поскольку заметил на столе тетрадь в кожаном переплете, и хотя та была совсем новая, с вытисненными на обложке золотыми цифрами 1684, он узнал ее и подошел к столу. Рядом с чернильницей лежало наготове перо, и он, ухмыляясь, окунул его в чернильницу, открыл последнюю страницу и написал на обложке: «Ихей, энданбрей. Анкей уйяй игитдай?»
– Что вы такое пишете? – удивился Бургхард. Дойль только отмахнулся от него.
– Джентльмены, что то проделало отверстия в структуре времени…



<< предыдущая страница   следующая страница >>