litceysel.ru
добавить свой файл
  1 ... 5 6 7 8 9

Восьмая Лекция


РАСПЯТИЕ ХРИСТА, КАК ИСТОРИЧЕСКОЕ ЯВЛЕНИЕ


24 апреля 1917 г., Берлин.


Мои милые друзья!

Из наших последних лекций вы можете уже заключить, как важно для настоящего, а в особенности и для будущего человечества понять, что Христос Иисус и все, что связано с ним, как Мистерия Голгофы, не должны рассматриваться лишь как внешнее историческое явление, подобно тому, как это рассматривается во внешней исторической науке, и что для истинного убежденного познания Христа и Мистерии Голгофы должны открыться иные источники, чем современные исторические рассмотрения, или даже Евангелия. Я часто упоминал, — да, в этом может убедиться всякий, знакомый с подобной литературой, — что в XIX столетии Евангелия были подвергнуты самой прилежной, усердной и тщательной критике и исследованию, и эта критика — если ее взять как чисто внешнее историческое явление — привела к отрицательному результату, действуя на идею Мистерии Голгофы скорее разрушающе, уничтожающе, растворяюще, а отнюдь не подтверждая, обосновывая, доказывая ее. Мы знаем, что сейчас существует большая группа людей, пришедшая не из духа противоречия, а из искреннего убеждения, основанного на историческом исследовании, к следующему результату: «Приходится признать, что мы не вправе, рассуждая чисто исторически, говорить, что Христос Иисус жил в начале нашей эры. Нельзя, конечно, доказать и обратное — но это еще ничего не значит». Но где же нужно искать другие, не исторические источники для познания Мистерии Голгофы? Мы только тогда приблизимся к пониманию этого вопроса, если сделаем еще несколько оккультных предпосылок, подобно тем, какие приводились нами в нескольких последних лекциях.

Если мы проследим первые столетия развития христианства, то увидим, что понимание этого развития делается вполне доступным лишь тогда, когда мы углубим чисто историческое рассмотрение его рассмотрением чисто духовнонаучным. Выдвигая на первый план, сначала как бы гипотетически, духовнонаучное рассмотрение этой эпохи, мы получаем весьма значительную картину этого развития в первые века христианства. Обозревая это различие, можно прийти, собственно говоря, к заключению, что Мистерия Голгофы произошла не один раз, как бы индивидуально на Голгофе, но в каком-то переносном смысле переживалась в великой исторической связи еще и второй раз. При рассмотрении этой исторической эпохи выявляется много весьма примечательного.

В настоящее время существует, как известно, благодаря не прерывающейся традиции католической церкви, история, рассказывающая сначала об основании христианства, о первых отцах и учителях церкви первых веков христианства, затем об учителях и философах церкви последующих столетий, о догматических соборах и непогрешимых папах и т.д. Через все проходит как бы некая историческая нить, отмечающая как бы некий непрерывный ход истории. Очень принято подвергать критике древнейших отцов церкви, но окончательно их отвергнуть опасаются, ибо тогда нарушится непрерывное развитие; все вместе взятое связывается с Константинопольским Собором 869 г., о котором я вам уже говорил. История представляет собой, с этой точки зрения, одно непрерывное целое. Но именно в этой, видимой, так непрерывно протекающей истории и кроется радикальный раскол. Вникая в самый дух ее, мы не можем представить себе большего противоречия, чем то, что царит между духом первых христианских отцов церкви и позднейших христианских учителей церкви и их соборными постановлениями. Мы наблюдаем здесь радикальное различие, которое так же радикально и стирается, благодаря царящим здесь особым интересам. И это делается возможным потому, что современную душу можно держать в неведении как раз относительно первых веков христианства, того, что именно тогда произошло. Так называемый «гнозис» искоренен до такой степени, что о нем не существует никакого мало-мальски сносного представления, даже у самых ученых людей. Совершенно не ясно, чего хотели такие умы, как Климент Александрийский, Ориген, его ученики и другие, даже Тертуллиан, ибо из фрагментов тех писаний, заключающих только возражения на учения этих отцов, по большей части совершенно невозможно получить достаточную картину именно этих первых христианских учителей и отцов церкви. Из имеющихся же фрагментов выводятся самые фантастические теории. — Если хочешь уяснить себе эти факты, мои милые друзья, то нужно заняться рассмотрением и причин этой неясности, т.е. всего того, что было сделано для того, чтобы в истории произошла еще раз Мистерия Голгофы.


Когда совершилась Мистерия Голгофы, то древние языческие культы, древние языческие Мистерии были еще в полном ходу. Они были еще настолько распространены, что могли выдвинуть личность, подобную Юлиану Отступнику, посвященному в Элевсинские Мистерии. Целый ряд римских цезарей тоже получил, хотя и несколько своеобразным путем, посвящение в них. Кроме того, существовало и все связанное с древними культами.

Со всеми этими фактами сейчас принято расправляться в нескольких словах, исторически совершенно неподобающим образом, т.е. просто рассказывая самым внешним образом, что произошло. Но для многих даже самого внешнего достаточно, чтобы говорить о второй Мистерии Голгофы. Не имеется ни малейшего представления о внутренних событиях. Рассматривая все это внешне, можно сказать: в первые века христианства существовало множество языческих храмов, столь прекрасных и великолепных, что сейчас об этом невозможно составить себе никакого представления. Храмы эти были наполнены статуями богов, художественно отображающими до малейших подробностей то, что жило в древних Мистериях. Не только города и отдельные местности обладали в изобилии этим художественным мистическим элементом, но и на полях, где работали крестьяне, возвышались отдельные маленькие храмы, каждый со своей статуей бога. Все сельские работы производились в живой связи с теми силами, которые представлялись нисходящими сверху благодаря магическим силам, заложенным в особом изображении этих богов. Римские цезари вместе с епископами и священниками постарались уничтожить в первые же столетия все эти храмы. Мы можем проследить вплоть до императора Юстиниана, как издавался эдикт за эдиктом, в которых предписывалось самым решительным образом совершать это разрушение. По всему миру пронесся как бы вихрь разрушения, единственный в своем роде во всем развитии человечества, единственный уже хотя бы потому, что нужно вглядеться в то, что было тогда разрушено. Вплоть до эпохи, когда св. Бенедикт собственноручно снес со своими рабочими и сравнял с землей храм Аполлона, желая основать на этом месте монастырь Бенедиктинского ордена, и вплоть до эпохи императора Юстиниана, главной задачей всех римских цезарей, присвоивших себе во времена Константина христианство, было разрушение всего, что оставалось от старых времен. Издавались, правда, эдикты, видимо приостанавливающие эти разрушения, но при чтении этих эдиктов получается весьма странное впечатление. Существует, например, эдикт одного такого цезаря, который гласит, что не следует сразу разрушать все языческие храмы, ибо это может возбудить население; нужно проводить это медленно, не возбуждая населения, которое спокойно отнесется к этому, если совершать это постепенно. Существует стремление выставить в более благоприятном свете все мероприятия, часто ужасные, связанные с этим разрушением. Но этого не должны делать. Ибо там, где искажается истина, искажается также совершенно доступ ко Христу Иисусу. Он не может быть найден таким путем. В отношении же серьезной любви к истине, можно прийти к совершенно особым откровениям. Мои милые друзья, позвольте мне привести маленький пример, пережитый мною в раннем детстве (оттого я и привожу его), который поразил меня тогда. Такие вещи вообще не забываются. Из римской истории известно, если не затыкать себе специально уши, что Константин, о котором мы говорим, был, в общем, не совсем хороший человек. Ибо нельзя назвать хорошим того, кто несправедливо обвинил своего пасынка в преступном сожительстве с его матерью — это был просто предлог, чтобы убить его, — он убил и этого пасынка, а также и его мать. И это — одно из самых рядовых деяний этого императора. Но так как внешняя церковь очень многим обязана ему, то церковная история стыдится дать правильную характеристику его. Я прочту одно место из моего учебника церковной истории, где говорится о Константине следующее: «Частная жизнь Константина преисполнена теми же благочестивыми помыслами (я вам уже говорил — какими). Если его и можно упрекнуть в честолюбии и подверженности гневу, то следует вспомнить, что вера еще не спасает от ошибок и что христианство не могло проявить на нем в полной мере своей освещающей силы, ибо он до самой своей смерти не принимал святого причастия».

Такие вот факты встречаются во множестве и вы можете изучить по ним ту степень любви к истине, которая весьма часто встречается в истории. Не лучше обстоит дело в отношении и новейшей истории, но здесь дело идет уже о других точках зрения, которые не так легко заметить из-за отсутствия этих иных интересов.

Когда говорят об этих эдиктах, упоминают также, что римские цезари восставали также против кровавых жертв, жертвоприношений животных, которые приносились в этих храмах. Подобные факты должны быть просто рассказаны без всякой критики, но и без всяких прикрас. Вот что необходимо знать: то, что называется «борьбой» с жертвоприношениями животных, по внутренностям которых предсказывали затем будущее, эти жертвоприношения являлись уже упадочным видом жертвоприношений. Но это вовсе не было таким тривиальным делом, каким выставляет его современная история, но было по-своему целой, глубоко задуманной наукой. Этими жертвоприношениями животных хотели достичь того (в настоящее время трудно говорить об этих вещах, потому что это может быть найдено предосудительным, и поэтому их можно охарактеризовать только в общих чертах), чем уже нельзя было пользоваться тогда прямо, потому что время древнего атавистического ясновидения уже миновало; известные круги языческих жрецов пытались этими жертвоприношениями животных вновь оживить силы древнего ясновидения. И лучше всего пытались особенными жертвами оживить эту древнюю силу и вернуться опять к первым временам в Мистериях Митры, и именно наидуховнейшим для тогдашнего времени образом. В египетских храмах жертвоприношение стало более кровавым, грубым. Изучая Мистерии Митры действительно оккультным путем, мы найдем, что в них при помощи различных жертвоприношений, представлявших тогда нечто большее, чем то, что называется теперь жертвоприношением, проникали в тайны природы, и проникновение это было гораздо глубже, чем современное анатомирование или вскрытие трупов, совершенно не вводящее нас в тайны природы, а ведущее лишь к поверхностному рассмотрению их. Целью этих жертвоприношений было проникновение в тайны действующих во вселенной сил. Тот, кто приносил правильно эти жертвы, тот делался ясновидящим и прозревал известные силы, существующие в тайнах природы. И с этим связана та тайна, которой облекалась самая сущность Мистерий, ибо доступ к известным вещам был возможен лишь после достаточного подготовления.

Изучение Мистерии Митры приводит к заключению, что все эти Мистерии ведут свое начало от третьего послеатлантического периода и, следовательно, в то время, о котором мы говорим, о котором нам известно, эти Мистерии были в упадке, ибо расцвет их падает на третий послеатлантический период. В этот период своего расцвета они вводили таинственным и опасным путем в глубины тайн природы, пользуясь для этого различными действиями. Жрецы в присутствии учеников совершали известные действия, заключающиеся в разложении известных связей в природе и приводившие тем самым к познанию общей связи процессов природы. Наблюдая, например, взаимодействие находящейся в организмах воды и огня, присутствовавший при жертвоприношении получал особое побуждение, ему открывался особый путь, ведущий к проникающему до самой глубины человека самопознанию и миропознанию. Эти жертвоприношения являлись как бы путем для них. Человек, присутствуя при этих жертвоприношениях, переживал самого себя, но иначе, чем во внешней жизни. Но переживание это было рассчитано в высшей степени на человеческую слабость. Ибо самопознание есть нечто весьма трудное, и эти жертвоприношения являлись как бы облегчением самопознания. Благодаря этим жертвоприношениям человек доходил до известного внутреннего самоощущения, самопереживания, и гораздо более интенсивно, чем при помощи процесса мысли или представлений. Это было как бы стремление к облечению самопознания в плоть, в телесность, подобного рода самопознание можно наблюдать у великих художников древности, которые могли давать формы, благодаря сопереживанию движений и форм природы с собственным организмом. Ибо, чем дальше во времени углубляешься в искусство и творчество, тем скорее приближаешься к той эпохе, когда творчество при помощи модели было вообще чем-то непонятным. Иметь перед собой модель и копировать ее было совершенно непостижимо. В людях обитало нечто живое, что жило и что они воплощали. Эти вещи в настоящее время до того забыты, что о них едва можно говорить, ибо слова являются какими-то тенями этих мыслимых вполне реально и действительно вещей. Изумительно, как изменилось время!

Истинным продолжением этих Мистерий, которые в виде Мистерий Митры были распространены во время Мистерии Голгофы по всему свету, являются греческие Элевсинские Мистерии. Они были их продолжением и в то же время чем-то совсем иным. В то время как главной целью Мистерий Митры являлось самопереживание в телесности, Элевсинские Мистерии стремились к самопереживанию не внутри, а вне себя. В Элевсиниях прибегали к совсем иным действиям, чем в Мистериях Митры. В этих последних человек как бы «начинался» самим собой. В Элевсиниях человек душевно извлекался из себя и переживал вне тела таинственные импульсы творчества природы и духа вокруг него. И когда углубляешься в то, что давалось человеку, как в Мистериях Митры, находившихся тогда в упадке, так и в Элевсиниях, достигших тогда, в особенности в IV веке до Р.Х., своей полной высоты, когда поставишь себе вопрос, что давалось в Мистериях человеку, то придется ответить: он получал ответ на великое требование дельфийского оракула — познай самого себя. Самопознание являлось главной целью, два различных вида самопознания, самопознание путем углубления в самого себя, так что в человеке сгущалось эфирно-астральное, он внутренне сталкивался с самим собой, и благодаря этому внутреннему столкновению душевного и телесного, познавал нечто, что воспринимаешь ты тогда, когда ты внутренне теснишь и толкаешь себя. Это давалось Мистериями Митры. Элевсинские Мистерии давали самопознание человеку тем, что душа, путем различных, не подлежащих здесь описанию действий, выводилась из тела и человек вне тела приходил в соприкосновение с таинственной силой солнечного влияния, солнечного импульса на Земле, с силами лунного импульса на Земле, с силами звездных импульсов отдельных элементарных сил, силами теплоты, воздуха, огня и т.д. Как волны проходили по душевному человека, извлеченному из тела, внешние элементы, внешнее бытие, и в этом столкновении с внешним достигалось самопознание. Но люди, знавшие истинный смысл существа Мистерий, также знали, что можно достичь полного душевного переживания, но невозможно связать нечто реальное с понятием «Я», если оно не исходит из Мистерий. «Я» оставалось для этого времени чем-то абстрактным, если оно не шло из Мистерий. Можно было пережить другое духовно-душевное, но «Я» должно было быть пробуждено только этим путем, оно нуждалось в этом пробуждении. И люди знали это. И это было самое существенное.


Затем возник, как вы знаете, как бы род комбинации христианского развития с Римской империей. Я уже описывал, как это случилось. Вследствие этой комбинации возникло желание стереть все прошлое, о котором я только что говорил, не допустить до потомков истинной картины этого прошлого, не открывать им то, что совершалось людьми вплоть до христианской эры, чтобы путем высвобождения тела или погружения в него войти в сношение с теми божественными силами, которые даруют человеку сознание «Я». Теперь же, обращаясь к более глубокому изучению христианства, рассмотрим не только постепенное развитие догматов, но прежде всего — культов. И с известной точки зрения гораздо важнее развитие культов, нежели догмата. Ибо догматы влекли за собой постоянные споры, являясь подобными птице Феникс. Они тоже восстают из собственного пепла. Как бы ни искореняли догматы, всегда может появиться какой-нибудь упрямец, защищающий опять то же воззрение. Культы же гораздо вернее подвергаются искоренению. И вот необходимо было искоренить древние культы, бывшие истинными древними письменами, символами того, что происходило в Мистериях. Нужно было сделать невозможным приближение к божественно-духовным силам, дававшимся в этих культах.

Чтобы понять все это, необходимо обратиться к рассмотрению христианских культов и прежде всего центрального их пункта, литургии католического дароприношения. Что представляет собой эта месса во всем своем невероятно глубоком смысле? Что это такое — литургия даров? Со всем, что связано с ней, она является непрерывным продолжением Мистерий Митры, смешанной до известной степени с Элевсинскими Мистериями. Причастие есть не что иное, как продолжение древних культов в их развитии.

Это, конечно, не то, что было — кровавый характер, воспринятый постепенно Мистериями Митры, тут он уже действительно был смягчен. Но бесконечное сходство основного духа может измерить только тот, кто умеет правильным образом оценить все подробности. Очень важно для понимания дела то, что священник, а также и всякий причащающийся, принимает тело Христово, пробыв определенное время без еды, т.е. натощак. Это гораздо важнее многого, о чем так спорили, в особенности в средние века. И если какой-нибудь священник, как это порою встречается, нарушает это постановление и приступает к пресуществлению и причастию не натощак, то оно теряет свой смысл, свое значение, свое действие. Воздействие это утрачивается и потому, что участники таинства не получают правильного внушения. Ибо воздействие получается только тогда, когда дается соответственное внушение, что переживается непосредственно после принятия бескровного тела Христова. Но вы сами знаете, как мало вдаются в настоящее время в подобные тонкости, как мало обращают внимания на то, что при таинстве должно действительно наступить известное переживание, представляющее известное внутреннее восприятие, как бы род современного обновления того, что давалось, как побуждение, в Мистериях Митры. В Мистериях Митры за культом давалось как бы побуждение. За культом действительно скрываются мистериальные факты. В акте посвящения в духовный сан церковь хотела бы дать как бы продолжение древнего принципа посвящения, но она во многих отношениях позабыла, что принцип посвящения состоял в том, чтобы поучать, как должны даваться известные вещи. Идеалом Юлиана Отступника было добиться понимания того, в чем состояла связь Элевсиний, в которые он был посвящен, с Мистериями третьего послеатлантического периода. Ибо, что мог он узнать в Элевсиниях? Этому не научит современная история. Но если бы вы взялись за изучение того, что Климент Александрийский, ученик его Ориген, даже Тертуллиан и Ириней — не говоря уже о более древних отцах церкви, — все исходили по большей части из принципа языческого посвящения и затем уже перешли к христианству, если вы займетесь изучением этих умов, то вы найдете, что в них живет совершенно особенный род внутреннего движения понятий и представлений, в них жил совершенно иной дух, чем позднее в церкви. Мы сами должны приблизиться к тому духу, который жил в них, чтобы приблизиться к Мистерии Голгофы.


Люди слишком много спят, просыпая великие культурные явления. Мы представляем себе мир, точно переживаемым во сне. Мы видим это и в наше время. Я часто говорил вам о Германе Гримме и должен сознаться, что сейчас говорю о нем по-другому, чем четыре, пять лет тому назад. Благодаря тому, что мы пережили за эти три года войны, события, пережитые нами непосредственно перед войной или за десятилетие перед ней, кажутся отодвинутыми в сказочно далекие времена, точно за столетия. Получается ощущение, точно время удлинилось, так чужды стали некоторые вещи. Так просыпают люди, в конце концов, самое важное в мире.

Если попытаться в настоящее время обыкновенными средствами рассудка понять древних писателей — университетские ученые понимают, конечно, все, что дошло до нас, — но если попытаться, не будучи таким просвещенным умом, понять их, то придешь к следующему заключению: нельзя постигнуть обыкновенным рассудком, не применяя оккультных приемов, древних греческих философов — Фалеса, Гераклита, Анаксагора, — не так уж далеко стоящих от нас. Они говорят, даже если читаешь их по-гречески, совсем иным языком. Их язык понятий совсем иной, чем тот, которым говорим мы при помощи обычного человеческого рассудка. Это касается, например, и Платона. Я часто уже упоминал, что Геббель чувствовал это. Он даже думал, как это явствует из набросков в его дневнике, вывести вновь воплотившегося Платона в виде гимназиста, который должен читать со своим гимназическим учителем Платона и никак не может угодить своему умному учителю. Геббель собирался развить эту тему дальше, ему это не удалось, но в дневнике так и осталось занесенным, что было бы, если бы вновь воплотившемуся Платону пришлось, как гимназисту, читать Платона и не понимать его. Ибо Геббель чувствовал, что Платона не так-то легко понять. Понимание, истинное понимание при точном рассмотрении понятий начинается для человеческого мышления только с Аристотелем, не раньше, т.е. в пятом столетии до Р.Х. То, что было раньше, нельзя понять обыкновенным человеческим рассудком. Аристотеля люди пытались понимать, ибо, с одной стороны, он легко понятен, с другой же — люди в настоящее время в отношении образования известных понятий нисколько не ушли дальше Аристотеля. До того времени были другие понятия. Желание мыслить в духе другого столетия означает для человека, живущего в конкретном времени, приблизительно то же самое, как если бы он захотел, достигнув 56 лет, перенестись опять к тому времени, когда ему было 26 лет, чтобы пережить то, что переживают в 26 лет. Для каждой эпохи пригоден лишь известный род мышления; то, что является характерной особенностью мышления, это переживается мышлением во все времена. Интересно, как Аристотель является властителем дум в средние века, затем выплывает у часто упоминаемого мною Франца Брентано, как раз в недавнее время. В 1911 г. Франц Брентано написал прекрасную, чудную книгу об Аристотеле, в которой он переработал те представления и понятия, которые должны стать наиболее близкими нашей эпохе.


В силу странной кармы эпохи, Франц Брентано написал именно теперь обширную книгу об Аристотеле, которую должен прочесть каждый, кому важно соприкоснуться с известным родом мышления. Эта книга к тому же весьма легко читается.

Но Аристотеля постигла печальная судьба — хотя не совсем непосредственно — благодаря церкви, не христианству; его исказили, не дав самого важного из его учения, так что все его учение — искаженное учение — должно быть оккультно дополнено, и важнейшие вещи из него касаются как раз человеческой души.

И здесь мы подходим в связи с Аристотелем к тому, что должно быть сказано современному человеку в ответ на его вопрос: «Как мне самому найти через внутреннее душевное переживание, верным способом направляя на эту загадку медитативную жизнь, описанную в книгах «Как достичь познания высших миров» и т.д., как найти мне верную дорогу к открытию во мне самом источников Мистерии Голгофы?» Ибо Аристотель пытается, исходя из себя, возбудить в себе то внутреннее переживание, которое должен испытать каждый, перед кем предстанет этот вопрос. Но как только Аристотель доходит до этого места, где он мог бы описать свой путь медитации, тут, как говорит его комментатор, он становится скуп на слова. Но скупость эта зависит не от того, что Аристотель не описывал этого, а от того, что потомство их не переписало и не передало последующим поколениям. Аристотель шел своеобразным, внутренним, мистическим, как могли бы сказать, путем.

Аристотель хотел найти в душе то, что дает ей внутреннюю уверенность в том, что она бессмертна. Человек, проделывающий часто и искренне некоторое время внутреннюю медитативную работу, выполняющий упражнения, непременно придет к внутреннему переживанию силы бессмертия, открывая в себе внутреннее бессмертие. Ибо Аристотелю была совершенно ясна возможность следующего внутреннего переживания: внутри себя я переживаю нечто, что не зависит от тела, что ничего общего не имеет со смертью тела. Это было совершенно ясно для Аристотеля. Затем он пытался пережить интенсивно то, что ощущается при переживании, как не принадлежащее телу. И он совершенно явственно переживает (это место в изложении весьма искажено и сокращено), переживает то, на что я уже указывал, то, что необходимо пережить, чтобы достичь понимания Мистерии Голгофы, —


<< предыдущая страница   следующая страница >>