litceysel.ru
добавить свой файл
1
Нехаев А.В.

Мнение как познавательная форма: логико-эпистемологический анализ


Актуальность и новизна исследования.

Эпистемологическая проблема – каким образом мы обретаем знания о действительности и является ли добытое знание «истинным» и достоверным, – безусловно, всегда являлась и будет являться одной из самых фундаментальных на протяжении всей истории философии, и, несмотря на то, что методологические подходы стали более сложными и разветвленными, сама постановка вопроса, не считая нескольких редких исключений, не изменялась. При этом следует отметить, что задача философии заключается «…не в том, чтобы размышлять или говорить о мире, а скорее в том, чтобы анализировать способы размышлений и высказываний о нем…»1, и, по сути, философский анализ наших способов размышлений и высказываний о мире становится, в конце концов, общим описанием того, каким мы обязаны представлять мир при существующих способах мышления и языка2. Являясь продолжением кантовской эпистемологической традиции, стремившейся связать трансцендентальный анализ с лингвистическим3, современная философия – и в особенности аналитические течения4 – поставила вопрос о том, как язык прицепляется к миру и каким критериям употребления он должен отвечать, чтобы быть истинным сообщением о том, о чем он сообщает. Однако несмотря на то, что философские исследования языка, безусловно, внесли огромный вклад в историю философии, тем не менее присущее им крайне узкое понимание того, какие способы языкового употребления должны становиться предметом философского анализа, – если выразить это одним базовым принципом, то философия языка XX столетия является философией высказывания или суждения, иными словами, современная эпистемология и философия языка никогда или почти никогда не обращались к проблеме конечных осмысленных множеств высказываний, организованных в той или иной логической форме дискурса, то есть к проблемам текста или повествования, к тому, как они соотносятся с миром и каким критериям должны отвечать, чтобы быть истинными сообщениями о том, о чем они сообщают, и это тем более удивительно, что большая часть наших способов языкового употребления по своему характеру является именно такими конечными осмысленными множествами высказываний, то есть текстами или повествованиями, – диктует необходимость и актуальность логико-эпистемологического анализа тех форм, которые принимают наши множества высказываний в процессе дискурса.

Цель и задачи исследования.

Приведенные рассуждения позволяют определить в качестве основной цели данного исследования логико-эпистемологический анализ природы такой особой познавательной формы, как мнение, посредством последовательно проведенной экспликации ее логической формы, а также установлением тех свойств и правил доксоморфного дискурса, которые – рассмотренные в контексте проблемы отношения языка и реальности, – позволят прояснить некоторые из границ выразительной способности такой знаковой системы, как естественный язык.5 При этом сама процедура логико-эпистемологического анализа мнения и установление структуры его логической формы с необходимостью требует – как условие корректной экспликации свойств логической формы мнения – элиминации из логического анализа любых онтологических допущений, что означает его ориентацию на такие особенности знаковых изо­бражений – репрезентаций, которые определяются исключительно семантико-синтакси­ческой структурой естественного языка. Таким образом, отказ от любых онтологических предпосылок приводит к иному пониманию свойств такой особой познавательной формы, как мнение, трактуемых не через призму выражения законов мысли, а как способ демонстрации свойств языка и, в частности, доксоморфного дискурса. Особую роль в исследовании приобретает обоснование необходимости выбора при проведении логико-эписте­мологического анализа мнения в качестве основной единицы значения – осмысленного конечного множества высказываний. Соответственно, специфические свойства такого конечного осмысленного множества высказываний, как докса, позволяют показать, что на его основе могут быть введены все остальные значимые элементы доксоморфного дискурса – высказывания и доксомы, а это в свою очередь означает, что все вопросы о значении знаков в доксоморфном дискурсе должны предваряться вопросом о способах их использования, которые задают возможную интенцию их значения, что, как следствие, позволит обратиться к исследованию прагматики доксоморфного дискурса, то есть установлению возможных критериев для оценки разных по содержанию, но имеющих общий предмет мнений.


Основные результаты исследования.

Лингвистический и логико-семантический компоненты доксологии, понимаемой как учение о способах преобразования и дискурсивного представления «точек зрения» на мир, предоставляют нам инструмент для соединения двух измерений денотативной и коннотативной сигнификации, с помощью которых доксогенты не только придают миру или его фрагментам статус действительности, но и наделяют их смыслом, и именно в связи с этим они имеют важное теоретико-методоло­гическое значение для теоретической лингвистики, семиотики и философии языка.

Аргументировано утверждение о том, что вопрос о природе такой особой познавательной формы, как мнение – это вопрос, не связанный с понятием «истинности», то есть возможностью того, что какие-то элементы доксоморфного описания мира могут выполняться, или, иными словами, соответствовать действительности, а какие-то нет, а это в свою очередь позволяет утверждать, что указанный вопрос о природе мнения лишается традиционно понимаемого референциального измерения, которому в классической теории истины соответствует корреспондентный элемент, и, соответственно, исходя из всего вышесказанного необходимым становится кантовский вывод: для анализа докс не имеет смысла исследовать внеязыковую действительность, поскольку природа мнения объяснима, исходя только из структуры мышления, а также из семантики и синтаксиса языка, и именно в этом смысле вопрос о природе мнения – это в той или иной мере вопрос о когеренции элементов мысли и языка.

Найдены и проанализированы необходимые аргументы в пользу индетерминистского по своей сути утверждения о том, что поскольку язык предлагает множество путей для конституирования и конструирования своего предмета и его последующего закрепления в образе или понятии, то, соответственно, доксогенты располагают неограниченным выбором форм и модальностей дискурсивного преображения и представления, которые они могут использовать для того, чтобы строить свои индивидуальные и вполне определенные «точки зрения» на мир, как выявляющие те или иные его смыслы. Таким образом, даже если число доксоморфных описаний и объяснений может быть ограничено, то, тем не менее, их комбинации в дискурсе фактически бесконечны, – что, как следствие, позволяет говорить о творческой функции языка, которая получает свое осуществление в процессе доксоморфного дискурса, – а это в свою очередь связано с тем, что в самом языке нет критериев, позволяющих различать «правильное», или «буквалистское», и «неправильное», то есть доксоморфное, использование языка.


Разносторонний и многофункциональный анализ, проведенный в исследовании, позволяет расширить представления о специфике и функциях познавательного процесса, осуществляемого в пределах доксоморфных разновидностей дискурса – обыденного, или повествовательно-прозаического, философского, художественного и историографического и других. Утверждение о том, что мнение является первичной системой дескрипции и референции, и как особая познавательная форма выступает в качестве инструмента для создания определенного «образа» или «картины» мира посредством предоставления способа ее описания – «точки зрения», позволяет целенаправленно аргументировать в пользу того, что мнение, представляя собой уникальную и индивидуальную интерпретацию мира или фрагмента реальности – как способ репрезентации феноменов внелингвистической реальности, во многом содержит «поэтические» и «риторические» свойства, имплицируя его принципиальное отличие и специфику от всего того, что считается «научным» дискурсом, представленным логической формой номотетико-де­дук­тивной аргументации. По сути, природа мнения указывает на доксоморфный аспект дискурса, понятый как такой постоянный вид использования языка, с помощью которого мир или некоторый его фрагмент преобразуется в предмет дискурса, и поскольку предмет доксы – «мнимое» – обладает только «лингвистическим существованием», то, соответственно, любое мнение является таким дискурсом, который нацелен на конституирование и конструирование правдоподобного повествования о своем предмете, а не на «статическое» описание положения дел «как-оно-есть-на-самом-деле» при помощи некоторого множества протокольных предложений.

Концепция, изложенная в исследовании, предоставляет возможность для проведения релевантного логико-философского анализа таких языковых феноменов, как синонимия и омонимия, а также может быть использована при рассмотрении вопросов, связанных с поиском необходимых оснований для синтактико-семантического определения дискурса, указывая и обосновывая необходимость принятия во внимание при анализе природы доксоморфной аргументации структуры отношений индивидных переменных и их предикатов в контексте того или иного дискурса.


Заключение: положения, выносимые на защиту.

Мнение является первичной системой дескрипции и референции, и как особая познавательная форма выступает в качестве инструмента для создания определенного «образа» или «картины» мира, посредством предоставления способа ее описания – «точки зрения». Соответственно, мнение представляет собой уникальную и индивидуальную интерпретацию мира или фрагмента реальности.

Мнение есть мыслимое содержание любого доксоморфного дискурса, логической формой которого является докса – осмысленное конечное множество высказываний, теряющих в рамках этого множества свою автономность. Любая докса является по своей структуре «логически простотой» и «логически неделимой» – это означает, что в доксе заключение логически неотделимо от нее как от целого, что делает невозможным восстановление посылок, из которых оно следует, и не позволяет редуцировать мнение либо к предложениям, либо к выраженным посредством них высказываниям, а, следовательно, доксоморфная форма аргументации принципиально отлична от номотетико-дедуктивной.

Докса имплицитно содержит «точку зрения» – особый логический компонент, который обеспечивает единство и осмысленность доксоморфному дискурсу. «Точка зрения» имеет характер и свойства метафорического высказывания, выступая схемой для концептуализации мира, она указывает какие именно высказывания необходимо отобрать для описания мира, тем самым себя показывая. Соответственно, «облик» или «картину» мира, предлагаемые имплицитно содержащейся в доксе «точкой зрения», не следует относить к самой реальности, так как отдавать предпочтение определенному виду высказываний о мире не значит утверждать что-то о природе реальности, иными словами, предлагаемые «точками зрения» способы описания мира никогда не включаются в строение самой реальности, а являются трансцендентальными условиями возможности самого описания.

Предмет мнения – «мнимое» – это особое место референции в доксе. Трансцендентальным условием возможности существования нескольких разных по содержанию мнений о некотором «мнимом» предмете является отсутствие в нем какой-либо сущности или иной ингерентной структуры. Таким образом, доксогенты спорят не о том, как воспроизвести или репрезентировать предмет доксы – «мнимое», а о том, какое содержание ему лучше придать. Соответственно, предмет доксы – «мнимое» – никогда не дан сам по себе, а дан только в некотором доксоморфном описании, помимо которого он вовсе не существует. Предмет доксы, является не действительным, а лишь возможным предметом, и, следовательно, любой вопрос о его онтологическом статусе есть лишь вопрос об онтологии возможного, а это означает, что предмет доксы – «мнимое» – взятый сам по себе, есть необходимая функция доксоморфного дискурса, обеспечивающая его единство, но не представляющая никакого предмета, а только лишь его возможность.


Любой предмет доксы – «мнимое» – обозначается в ней посредством доксом, которые являются особыми терминами или понятиями, отличными по своим свойствам от теоретических понятий. Доксомы принципиально омонимичны, что создает условия для неустранимой смысловой множественности, что, в свою очередь, является основанием отсутствия устойчивого соответствия между доксой и миром, соответственно, доксомы, выступающие в качестве имен собственных тех или иных предметов докс – «мнимого», обозначают не явления или аспекты реальности, но исключительно доксоморфные интерпретации мира, то есть наши о нем мнения.

Высказывания в доксе выполняют помимо дескриптивной функции, еще и функцию индивидуализации «точки зрения». То, что высказывания в доксе одновременно выполняют обе эти функции – дескриптивную и индивидуализирующую – является одной из основных причин отсутствия устойчивости в отношениях между таким осмысленным конечным множеством высказываний как докса, с одной стороны, и миром, с другой, а также, соответственно, отсутствия критериев истинности для таких осмысленных конечных множеств высказываний, как докса.

Прагматистская, корреспондентная и когерентная теории истины являются неприемлемыми в отношении мнения как особой познавательной формы, так как не позволяют дать никакого удовлетворительного определения понятия «истинность или ложность» доксы, и, следовательно, необходимо заключить, что говорить об «истинности или ложности» докс в том смысле, в каком мы говорим об «истинности или ложности» высказываний нельзя, а это, в свою очередь, означает, что для такой особой познавательной формы как мнение критерий «истины» иррелевантен. Взамен терминов «истинность» и «ложность», как критериев для проведения оценки двух и более мнений, имеющих некоторый общий для них предмет – «мнимое», следует принять имманентное свойство доксы – «быть правдоподобной», которое выступает в качестве признака относительной приемлемости или адекватности докс, а не как степень вероятности того, что то о чем говорится в мнении соответствует действительности.


Доксоморфный способ понимания мира или фрагмента реальности может быть осуществлен только при наличии множества разных мнений, осуществляющих «доксогенное давление», поскольку это позволяет взаимно определять имплицитно содержащиеся в них «точки зрения», а это означает, что существование «со-мнения», или альтернативного мнения, не проблематично, а аподиктично. Соответственно, максимальная ясность в процессе доксоморфного дискурса может быть достигнута исключительно в условиях множественности мнений, или доксоморфных интерпретаций, но никак не посредством редукции всего их разнообразия к одному-единственному «идеальному». Следовательно, наличие иной «точки зрения» является необходимым условием для установления специфичного характера любой другой «точки зрения».

«Доксогенное давление» устанавливает для доксогента лишь контекст, который принимается им во внимание при создании и выдвижении своего собственного мнения о некотором предмете, но никогда непосредственно само содержание нового мнения, а это означает существование принципа «содержательной автономии доксы», согласно которому мнения не произвольны, но, в то же самое время, и не необходимы.

В числе возможных перспектив для развития данного исследования следует указать возможность более тесного привлечения аналитических средств формальной семантики и неклассических логик, а также использование результатов, достигнутых в рамках психологистских теорий суждения, в частности исследований артикулированных процессов суждения, то есть процессов суждения, которые можно адекватным образом выразить предложениями некоторого языка и которые в свою очередь обладают либо позитивной, либо негативной асерцией, понимаемой как момент убеждения в том, что некоторое вполне определенное предложение стоит принять или, наоборот, отбросить6. Особое значение в связи с этим приобретает момент принципиального отличия процесса суждения, содержащего негативную асерцию, то есть когда человек отбрасывает некоторое вполне определенное предложение, от процесса признания отрицания данного предложения, поскольку процедура отрицания некоторого предложения в психологистских теориях суждения является иным видом асерции, чем его признание.


Еще одним из перспективных направлений для развития данного исследования следует назвать сближение философии языка и эстетики вследствие наличия тесных параллелей между предложенным пониманием имманентно присущего мнению свойства «быть правдоподобным» и эстетикой. В этом смысле особый интерес вызывают некоторые проекты создания эстетики языка, которые по замыслу своих создателей призваны реализовать основную интенцию, связанную с синтетическим переходом в актуальных процедурах философского анализа от проблем чистой лингвистики к вопросам чистой эстетики. Иными словами, постулирование возможности синтеза лингвистики и эстетики явно или неявно влечет за собой сдвиг интереса от структурного исследования изолированного языкового образования в сторону анализа его функционирования в пространстве наличного языкового произведения, представленного для нас как эстетический объект и связанного с переживанием нами определенного эстетического опыта7. Следует отметить, что данная интенция вполне отвечает интересам и основным принципам доксологии, которая, аргументируя в пользу отказа от исследования языкового выражения лишь как факта языковой культуры, настаивает на необходимости анализа самого способа существования языкового выражения в контексте творческого акта. При этом, трактуя мнение как самообозначающий знак и рассматривая его не как множество изолированных высказываний, но как последовательно реализуемый контекст, доксология освобождает мнение от «референциального комплекса», что в свою очередь влечет постепенное проявление эстетической функции языка.

Аннотация


В статье предлагаются результаты диссертационного исследования, посвященного логико-эпистемологическому анализу такой особой познавательной формы, как мнение, артикулированной в виде определенной повествовательной структуры – доксоморфного дискурса.

Summary

In article are offered results of the dissertational research devoted to logic-epistemological analysis of such special cognitive form, as the opinion, articulated as the certain narrative structure – doxamorphic discourse.


1 Данто А. Аналитическая философия истории. – М., 2002. – С.7.

2 Ведь «…без языка мы вообще не можем составить никакой картины мира…». Юнгер Ф.Г. Язык и мышление. – СПб., 2005. – С.51.

3 Так, в частности, Кант подчеркивал, что «…мыслить есть то же, что составлять суждения или относить представления к суждениям вообще». Кант И. Пролегомены ко всякой будущей метафизике, которая может появиться как наука // Сочинения в 8 т. – М., 1994. – Т.4. – С.62-63. Интересный взгляд на такую «маргинальную» склонность Канта как лингвистический анализ см.: Васильев В. «Маргинальная» метафизика Канта // Логос. – 1997. – №10.

4 Следует отметить, что во многом аналитическая философия являет собой всего лишь инвариант кантианства, отличающийся от прежних вариантов главным образом тем, что репрезентирование теперь понимается не как ментальная, а как языковая деятельность, и не «трансцендентальная критика», а философия языка принимается за дисциплину, которая обеспечивает основание познания, иными словами, «язык» заменил аналитическим философам «опыт», именно он стал представляться как трансцендентальное условие познания. См.: Кронгауз М. Критика языка // Логос. 1999. – №3. – С.133-146. При этом интересно, что сама проблема соотношения априорности сознания и априорности языка приобретает особое значение в свете появления таких направлений в аналитической философии, как «трансцендентальная семиотика», «интенциональная семантика» и «лингвистическая прагматика». Подробнее см.: Апель К.-О. Лингвистическое значение и интенциональность: Соотношение априорности языка и априорности сознания в свете трансцендентальной семиотики или лингвистической прагматики // Язык, истина, существование. – Томск, 2002. – С.204-224.

5 В данном случае бесспорным является то, что сами по себе «…возможности языка всегда находят воплощение не в чем ином, как в дискурсе – устном или письменном…». Женетт Ж. Вымысел и слог // Фигуры в 2 т. – М., 1998. – Т.2. – С.410.

6 См.: Айдукевич К. Язык и смысл // Логос. 1999. – №7.

7 См.: Грякалов А.А. Письмо и событие: эстетическая топография современности. – СПб., 2004. – С.164-172.