litceysel.ru
добавить свой файл
1
(C.18) Н.А. Рыбакова


О философии старости Ф. Петрарки //

Вестник ОГУ. – Оренбург. – 2003. – № 2. – С. 18-22.

(См. также: http: //vestnik.osu.ru/020/pdf/3.pdf/).


Анализируются размышления итальянского гуманиста Ф. Петрарки о старости. Утверждается, что он не создал целостной философии старости, но выдвинул относительно завершающего возраста жизни ряд идей, актуальных и в настоящее время. Это – идея продуктивной, творческой жизни до глубокой старости, уважения к возрасту, ответственности стариков за сохранность национальной культуры и др.


Европейской культуре потребовалось почти четырнадцать веков для осознания того, что аскетический подвиг христианства с его устремленностью в «век будущий» – это путь духовной элиты. Земной же, обычный человек далее в своем культурно-историческом развитии «пойдет по плоти». Нарождающийся капиталистический строй, цивилизационная динамика крупных городов в Западной Европе, прежде всего, в Италии, – все это создало условия для формирования нового человека эпохи Возрождения, которая оказалась наследницей античной и средневековой культур. Восприняв средневековую идею Единого Бога, эпоха Возрождения как бы опасалась ослушаться все еще авторитетного Слова, но в то же время усиленно искала свидетельств достоверности присутствия Творца в земной жизни.

В эпоху Возрождения происходит конвергенция античного принципа тела (телесности, вещевизма) и средневекового принципа личности. При этом если принцип личности разомкнул античную цикличность, то принцип телесности значительно сократил и спрямил трансцендентную линию становления человека. В итоге человек и человечество предстали перед лицом истории в единстве природной и социальной сторон, а отдельный представитель человеческого рода обозначился как индивидуальность с неповторимым сочетанием тела, души и духа, реализующая себя преимущественно в имманентном мире. Тем самым христианская идея служения Богу постепенно трансформировалась в идею личных заслуг человека.


Конвергенция принципов телесности и личности породила стремление к актуализации потенциальной бесконечности, а деформация идеи Бога как Абсолютной Личности – пантеизм, о чем свидетельствует учение Н. Кузанского. Этот философ отстаивает античный тезис «все во всем», но доказательство пробует провести в духе христианской парадигмы. В человеке, утверждает он, человеческим образом развернуто все от мира и человеческим же образом через Иисуса Христа свернуто все от Бога, что выражено в формуле о совпадении абсолютного максимума и абсолютного минимума. Но оно отрицает саму идею творчества. Человек «не выходит за свои пределы, когда творит, но, развертывая свою силу, достигает самого себя; и он не производит чего-то нового, но обнаруживает, что все творимое им при развертывании заранее уже было в нем самом, ведь человеческим образом... в нем существует целый мир». [1]. Христос, в котором соединяются две природы – Бога и человека, – не творил, а сошел в мир и учил истине. У Кузанца же человеку Божественная сила приписывается лишь актуально, чем отрицается идея Божественного путеводительства.

Человек постигает Бога силами своей души. Здесь Н. Кузанский, подобно Платону, говорит об иерархии человеческой души, выделяя в ней чувственное, разумное и духовное начала. Да и человечество у него, как и у Платона, дифференцируется в соответствии с ними. Одна часть людей, которых он называет «интеллектом вида», общается с вечными духовными сущностями в «высшем небе человечности» и несет в себе изображение духовного нетленного мира. Жизнь таких людей подобна христианским старцам, о чем свидетельствуют гносеология и христология Н. Кузанского. Другая часть людей, у которых более развито рассудочное начало, причастна к свету, льющемуся от тех, кто стоит иерархически выше. И, наконец, третью часть составляют те, кто живет похотью и сластолюбием.

В «Государстве» Платона типология людей строилась на принципе знания, причем каждый тип людей занимал в иерархии строго определенное место. Типология же Н. Кузанского разделяет людей по их отношению к вере. Главное же у него то, что всемогуща «вера, которая так максимальна, что и минимальна, когда все подлежащее вере охватывается Тем, Кто есть сама истина». [2]. Это значит, что и третий тип людей, изменив образ жизни, может подняться на высшую ступень веры, приобщиться к «высшему небу человечности», то есть стать старцами. Путь восхождения у Кузанца связан не с небом, а, наоборот, с землей. А это совершенно не совместимая с христианством идея.


В философской мысли эпохи Возрождения человек становится самоценным бытием, при этом на первый план выдвигается антропоцентрическая парадигма, где на смену вере в Бога идут вера в собственные силы, гордость, стремление к славе. Разгорается тщеславие, в том числе и возрастное, старческое. Вещественный мир оказывается в центре внимания индивида, опыт духа дополняется опытным знанием. Человек испытуемый и искушаемый,

(С. 19) каким он был в средние века, превращается в испытателя и искусителя. Приоритет богоизбранных переходит к гениям. Пожалуй, впервые в своей истории человек начинает ощущать и видеть свою физическую старость, причем глазами гениев. При этом старость становится мудрейшей наставницей земного человека, поскольку повергается мистика сердца, а значит, умирает человек внутренний в его христианском понимании. Средневековые старцы строго держались правила «хранения ума», которое эпохой Возрождения было отвергнуто. Подменив искание Слова как Христа внешним словом разума, человек эпохи Возрождения десакрализирует и вещи, и понятия. Он обмирщвляет смысл самой старости, проходя путь от самоутверждения в молодости до самоотрицания в старости.

Многие мыслители этой эпохи усматривали сущность человека в деятельности, в способности к творчеству. В них же заключено не только достоинство, но и ничтожество человека. Так, Леон Баттиста Альберти писал о человеке, что тот является смертным врагом всего, что видит и чего не видит, что в фундаментальном расколе всего со всем повинен именно человек. (Цит. по: [3]).

Жизненный путь человека эпохи Возрождения пролегает от тщеславия к тщетности, последняя же и образует жизненный багаж старости. Истинные ценности на поверхности жизни не видны, они открываются лишь разуму в самом течении жизни, о чем свидетельствуют размышления о старости выдающихся людей эпохи Возрождения, к которым относится и Ф. Петрарка и которому принадлежит цикл писем, объединенных под общим названием «Старческие письма». В то же время основные мысли о старости сосредоточены не здесь, а в ряде других произведений, таких как «Моя тайна», «Книга писем о делах повседневных», «Сочинения философские и полемические».


Ф. Петрарка не создал целостной теории старости. Но его размышления об этом возрасте интересны тем, что включены в контекст своей эпохи, а проблемы, касающиеся старости, разделены им на вечные и конкретно-исторические. Важнейшей заслугой Ф. Петрарки является предвидение им «проекта», предложенного много позже Н.А. Бердяевым: соединение христианской идеи Бога и идеи творчества, апофеоз которого, согласно Ф. Петрарке, как раз и достигается в старости.

Обращаясь в свете сказанного к философским произведениям Ф. Петрарки, мы стремимся выявить особенности понимании им старости как важнейшей проблемы бытия человека.

В эпоху Возрождения все более отчетливо обнаруживается, что понятие старости проблемно в силу своей разноаспектности. Изучая своеобразие старости, Ф. Петрарка учитывает уже имеющиеся варианты осмысления этой проблемы. Он исходит из существующей в религиозной антропологии дихотомии души и тела и объединяющего их начала – духа. Поскольку старость есть финал движения человека по жизненному пути, она понимается Ф. Петраркой как его завершенность минимум одной из сторон или/и всеми вместе. При этом здесь возможны следующие варианты: 1) достижение телесной старости; 2) достижение старости души, что возможно и до наступления физической старости; 3) достижение духовной старости как гармонии души и тела на основе определенной иерархии базовых ценностей.

Общий пафос философии старости Ф. Петрарки заключается в утверждении им равнозначности средневековой «смертной памяти» и античной памяти старости и в провозглашении на этой основе единой памяти, выражающейся в стремлении жить завершенной жизнью в любой ее временной точке. С этим связано обращение Ф. Петрарки к античному стоицизму, в частности, к философии Сенеки. Но идея завершенной жизни в философии Ф. Петрарки – отнюдь не готовность к смерти, а как раз наоборот – утверждение бодрствующей и продуктивной жизни до глубокой старости.

Одно из определений старости Ф. Петрарка строит на антитезе первого и второго варианта, то есть телесной и душевной старости: «... старость – болезнь тела, здоровье души». [4]. Это определение дается в контексте идеи завершенности, где душа и тело в имманентном движении доходят до своего предела. В этом же контексте Ф. Петрарка дает и второй вариант понимания старости, относящийся к душе: преддверие смерти независимо от возраста есть старость. «Многие умирают стариками, а если верить мудрым людям, всякий умирающий – старик, потому что для каждого конец жизни – его старость; но мало кто умирает созревшим, никто – много пожившим, кроме разве тех, кто убедился, что нет никакой разницы между кратчайшим и самым долгим, однако тоже конечным временем». [5]. Понятие старости как преддверия смерти – это путь души в последнем круге бытия, включающем целостность любой по времени жизни, и стариков по возрасту, и тех, кто никогда уже не достигнет физической старости. В приведенной выше цитате можно усмотреть указание и на третий смысл старости как духовной зрелости, которая приобретается по мере накопления опыта в течение всей жизни.


Говорить же о начале возраста старости в контексте рассуждений Ф. Петрарки – все равно, что говорить о начале конца. Как это ни парадоксально, во втором определении, касающемся предсмертного состояния души, где начало и конец совпадают в процессе умирания, возраст старости выражен наиболее явно. Начало физической старости относитель-

(С. 20) но, и мнения на этот счет существуют разные: «... никто не оставляет до начала старости меньше века, чем Цицерон, который назначает для нее, однако, сорок шесть лет...». [6]. «Но у Августина старость много позднее, чем у Цицерона: у него есть сочинение под названием «Разнообразные вопросы», где он ведет ее начало от шестидесятого года жизни». [7]. По современным представлениям, старым считается человек, начиная с 75-ти лет, а с 90-летнего возраста – долгожителем.

Здесь возникает вопрос: почему для фиксации начала старости берется самый низший, приземляющий критерий, связанный с нашей тленностью? Возможно, потому, что до физической старости доживают многие. До старости душевной, с одной стороны, доживают люди творчески одаренные и нравственно мудрые, коих много меньше, а, с другой, «молодые старики» – это уже умирающие, но старость их видна лишь духовному оку. До старости же в высшем смысле этого слова, до духовной старости, и вовсе доживают лишь отдельные люди.

Из-за неподходящего выбора точки отсчета – тленности, старость в общепринятом смысле этого слова, которое в обыденной жизни произносится и мыслится зачастую по инерции, становится явлением пугающим и чуть ли не зазорным. Не случайно, чтобы сгладить неприятные чувства, великие люди не переставали повторять: «Я хвалю все, что научило бы тебя не страшиться приближения старости и не ненавидеть ее, когда она настанет...». [8]. Не страшиться старости – это значит не страшиться смерти, поскольку, по определению, каждый умирающий – старик, а это значит, что каждый до нее доживет. Отсюда следует, что всякий человек должен сознательно готовить свою душу к старости до наступления смерти, в противном случае душа это будет делать без нашего ведома.


Физическая старость, в отличие от выше упомянутой старости, сознается субъективно и отнюдь не только по внешним признакам. «Стыдно своего наступающего с годами расслабления, – пишет Ф. Петрарка, – но сам порядок писем засвидетельствует, что в начале жизни речь моя была сильна и сдержанна – признак крепости духа, – так что мне нередко удавалось утешать не только себя, но и других, а потом день ото дня становится надорванней и смиренней, наполняется не слишком мужественными сетованиями... Выходит, я был в юности мужем, чтобы в старости стать младенцем? ... ненавистное извращение порядка вещей...». [9].

Субъективная констатация спада, или душевного расслабления, в философии Ф. Петрарки есть первая постановка проблемы о путях его преодоления. Интенция физической старости – это не предмет для жалоб, но критерий для установления границы между благом преходящим и истинным. Как и античные философы, Ф. Петрарка четко отличает внешние достоинства, какими, например, являются телесная красота и сила, отнимающие от человека чрезвычайно много драгоценного времени, от благ внутренних, духовных, действительно заслуживающих неустанной заботы.

Намного сложнее для него оказались ценностные предпочтения в духовной жизни. Обретение точки опоры связано с внутренней эволюцией от юности до старости. Юность и молодость ориентированы на внешнюю красоту, поэтому молодые убавляют свои годы. Старость же ориентирована на достижения, так что старики, наоборот, склонны прибавлять себе годы. И в том, и в другом случае, по мнению Ф. Петрарки, причина одна – тщеславие. Но существует форма достижений, которой трудно дать однозначную оценку – слава. Славу можно понимать и как словесные толки об одном, распространяемых устами многих [10], и как авторитет, являющийся одним из ее аспектов, то есть в духе Цицерона.

Слава в контексте переоценки ценностей в духовной эволюции человека – это совершенно новый пласт в философии старости, открытый Ф. Петраркой. Аксиологическая постановка проблемы славы и первый способ ее решения содержатся в его книге «Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру», где автор, по примеру античных философов, встретившись лицом к лицу с самой Истиной и сопровождающим ее престарелым и почтенным мужем величественной наружности, который оказывается Августином, вступает с ним в диалог. При обсуждении проблемы славы сталкиваются христианская и возрожденческая позиции, которые, в сущности, отражают противоречия внутренней борьбы самого Ф. Петрарки.


Устами Августина он обвиняет себя в чрезмерной жажде людской славы и бессмертия своего имени, и от собственного лица, соглашаясь с упреком, признает, что ничего не может с собой поделать. С христианской позиции даже самый прекрасный, редкий и выдающийся труд отвлекает от забот высшего порядка и не может снискать ни долгой, ни далекой славы, ибо ограничен местом и временем. Ответ Ф. Петрарки таков: он не мечтает стать богом, стяжать бессмертие и охватить небо и землю – ему достаточно людской славы. Но с позиций христианства, если человек не жаждет бессмертия, он просто жалок.

Ф. Петрарка пытается рассуждать логически: «... пока человек пребывает здесь, он должен добиваться той славы, на какую можно здесь рассчитывать, а ту, большую, он вкусит на небе... Следовательно, порядок таков, чтобы смертные, прежде всего, заботились о смертных вещах и чтобы вечное следовало за преходящим, ибо переход от

(С. 21) последнего к первому вполне последователен, тогда как от вечного к преходящему вовсе нет перехода». [11]. В этой мысли – выражение «лица» человека эпохи Возрождения: он сам из мира сего определяет себя к вечности, лишая трансцендентный мир всех воздействий в имманентной сфере. Так рассекается связь мира Божьего и мира человеческого.

Речь Августина вразумляет: небесные блага совсем не вытекают из смертных, часто противоречат им. В божьем мире нет разрыва, нельзя стоять одной ногой на земле, другой – на небе. Мир устроен так, что в нем по многим причинам невозможна даже продолжительная, не то чтобы вечная, слава: а) объективная причина – смерть тех людей, с которыми человек прожил свою жизнь; б) естественная причина старости – забывчивость; в) причина смены поколений – одновременное возрастание славы все новых людей, которая своим расцветом умаляет славу старых имен и которая мнит себя тем больше, чем дальше она отодвигает старших в тень; г) причины психологические, такие, как зависть тех, кто умирает в ореоле славы, и непостоянство общественного мнения; д) наконец, общая причина самого преходящего мира – тленность, она проявляется в разрушении гробниц и которую сам Ф. Петрарка называет второй смертью. Вслед за второй наступает и третья: «Когда же и книги умрут, в ту годину / Снова сам ты умрешь. Так и третья смерть неизбежна». [12].


Изложенное выше устами Августина не означает категоричной постановки проблемы: либо слава, либо добродетель. Речь здесь идет лишь об иерархии ценностей, о направленности усилий к миру или к Богу. От низшего к высшему не может быть перехода, но от высшего к низшему, вопреки уверениям человека внешнего, он есть, и свидетельство тому – сама же слава, которая, как еще ранее предугадал Ф. Петрарка, есть тень добродетели. «Славу гони, от славы беги: она не отстанет». [13]. Ф. Петрарка слышал зов средневековья, преклонялся перед ним, но, в конечном итоге, диалог в решении проблемы славы завершился тем, что он возвратился к начатым земным делам с благословения Августина и при молчании Истины.

Свое окончательное отношение к славе Ф. Петрарка выскажет позже, достигнув духовной старости. В «Письме к потомкам» он скажет, что приобрел то, что жаждал в юности: величайшие венценосцы его времени, соревнуясь друг с другом, любили и чтили его. Но в глазах старого Ф. Петрарки людская слава оказалась суетной, да и сам он в молодые годы, по его собственной оценке, был еще недостоин таких почестей. В «Старческих письмах» он приходит к выводу, что о том, что «лавры те, честно признаться, достались мне, когда я не созрел ни возрастом, ни умом, и были сплетены из незрелых ветвей; будь я тогда старше душой, не тянулся бы к ним. Поистине как старики любят полезное, так молодые – блестящее, не задумываясь о цели». [14]. Слава и авторитет оказались внешними факторами, из которых вырастают. Авторитет, как специальное признание, с точки зрения Ф. Петрарки, в отличие от Цицерона, не может быть спасительным средством и утешением в старости, поскольку внешние проявления жизни меркнут перед тайной приближающейся смерти. Здесь, на земле, существует один критерий – собственный внутренний суд, предваряющий суд Божий. Человек в этом мире держится Божественной любовью. А раз так, то он не вправе приписывать себе заслуги, которые суть Божий дар. Смирение Ф. Петрарки – это не преклонение перед законом смерти, а духовная зрелость, как сознание того, что сколь бы гениальным ни был человек, он в мире не самодостаточен, а вернее, чем более не самодостаточен, тем более и гениален.


Главный философский труд Ф. Петрарки «Моя тайна» имеет подзаголовок «Книга бесед о презрении к миру». Презрение к миру Ф. Петрарки – это вовсе не общехристианская установка, а неприятие мыслителем совершенно конкретных форм жизни, умонастроений, основ труда и целей человека цивилизации.

Безусловно, земной путь есть путь трудов, ибо «для человека нет ничего естественней труда» [15], но путь трудов для людей двояк: он может быть направлен либо к внешним благам, связанным с наслаждением, либо к возделыванию своей внутренней изначально греховной природы. Ф. Петрарка пишет, что «приходится признать, что человек остается не только ничтожным, но и гнусным, и опасным и непредсказуемым, и двуликим, и свирепым и кровожадным животным, если Богом ему не дано научиться человечности, одолеть дикость и стать настоящим мужем». [16].

В своей философии старости Ф. Петрарка впервые обратил внимание на наличие противоречия между инструментальным интеллектом и духовностью человека, у которых разные цели. Старость – время обнаженности смысла всех человеческих целей, указующего на его благородство или ничтожество. «Я считаю, что старость достойна уважения, если ее есть за что уважать», – категорически заявляет Ф. Петрарка [17], а стариков, которые состарились в пороках, называет глупыми и сумасбродными.

В философских трудах Ф. Петрарки также впервые формулируется тема ответственности стариков за сохранность и целостность национальной культуры, что сейчас чрезвычайно актуально для России. Те люди, которые жили внешней жизнью, не

(С. 22) имея в душе ничего своего, считали культуру тоже чем-то внешним, не имеющим глубоких живых корней. У таких людей даже к старости не формируется постоянство национального образа, потому они подражают чужеземцам, не думая о последствиях этого подражания. Он обращается к примеру предков, живших жизнью своей культуры и в то же время делающих своим достоянием то, что было для них органично: культуру соседей или чужеземцев, их обычаи, военное искусство, ремесло, науку и т.д. Учиться всему благородному не значит подражать, то есть отчуждаться от своей культуры. В этой связи заметим, что тема отчуждения была намечена в истории философии задолго до Л. Фейербаха и К. Маркса еще А. Сенекой, в эпоху Возрождения продолжена Ф. Петраркой.


Требование к качеству существующей культуры имеет у Ф. Петрарки индивидуально-личностное преломление, которое выражается в том, что, несмотря на возраст, старики могут и должны заниматься творчеством. И уж если говорить о привычках в старости, то привычка к творческой работе самая похвальная. Здесь несостоятельны попытки всяких назиданий в том, что старый человек должен оставить прежние занятия и думать о спасении своей души.

В «Старческих письмах» Ф. Петрарка вновь возвращается к проблеме творчества и спасения души, которая была поставлена им в книге «Моя тайна». Он еще раз пытается доказать, что творчество и строгий образ жизни отнюдь не противоречат друг другу, а наоборот, друг друга дополняют, будучи единой добродетелью. Он приводит множество примеров не только античных мыслителей, но и христианских подвижников, которые до девяноста и более лет обладали огромной творческой энергией, служащей лекарством от физической старости. Ф. Петрарка вполне определенно утверждает, что старики, многие десятилетия занимающиеся в различных сферах духовной деятельности, и в глубокой старости сохраняют способность к самообучению, овладению совершенно новым для них делом. Такую способность он приписывает исключительно силе благородного духа, не ставя своей целью и не пытаясь рационально ее объяснить.

Первый гуманист и литератор в Европе Ф. Петрарка по своим эстетическим воззрениям, как отмечает А.Ф. Лосев, тяготел к неоплатонизму, что нашло отражение в его поэзии. [18]. В своих философских трактатах он прямо называл себя цицеронианцем. Казалось бы, именно неоплатоническая лирика должна была привлечь мысль поэта к теме старости как всеобъемлющему опыту души, но этого не случилось. И не случилось, вероятно, оттого, что космос в мироощущении Ф. Петрарки – это идеальный мир любви и света, а старость – отягощенность материей, значит, она эстетически отталкивающа. Но старость онтологически необходима для всего живого, она естественна, ее не следует стыдиться, но все же не надо вызволять из уединенности.


Старость – время последних раздумий. Ф. Петрарка советует каждому хотя бы в старости, если это не произошло раньше, подумать наедине с собой о призвании, данном природой и судьбой, и о том, где от этого призвания человек начал отходить. Таким образом, с точки зрения Ф. Петрарки, идея творчества и спасения в старости сливаются в единстве устремлений благородного духа.


Список использованной литературы:


  1. Кузанский Н. О предположениях //Кузанский Н. Сочинения в двух томах. – Т. 1. – М., 1979. – С. 260.

  2. Кузанский Н. Об ученом незнании //Кузанский Н. Сочинения в двух томах. – Т. 1. – С. 176.

  3. Гарэн Э. Проблемы итальянского Возрождения. – М., 1986. – С. 191, 193.

  4. Петрарка Ф. Старческие письма //Петрарка Ф. Канцоньере. Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру. Книга писем о делах повседневных. Старческие письма. – М., 1999. – С. 660.

  5. Петрарка Ф. Книга писем о делах повседневных //Петрарка Ф. Канцоньере. Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру. Книга писем о делах повседневных. Старческие письма. – С. 602.

  6. Петрарка Ф. Старческие письма //Петрарка Ф. Канцоньере. Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру. Книга писем о делах повседневных. Старческие письма. – С. 642.

  7. Там же. – С. 643.

  8. Петрарка Ф. Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру //Петрарка Ф. Канцоньере. Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру. Книга писем о делах повседневных. Старческие письма. – С. 378.

  9. Петрарка Ф. Книга писем о делах повседневных //Петрарка Ф. Канцоньере. Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру. Книга писем о делах повседневных. Старческие письма. – С. 411.
  10. Петрарка Ф. Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру //Петрарка Ф. Канцоньере. Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру. Книга писем о делах повседневных. Старческие письма. – С. 385.


  11. Там же. – С. 391.

  12. Там же. – С. 394.

  13. Там же. – С. 395.

  14. Петрарка Ф. Старческие письма //Петрарка Ф. Канцоньере. Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру. Книга писем о делах повседневных. Старческие письма. – С. 666.

  15. Петрарка Ф. Книга писем о делах повседневных //Петрарка Ф. Канцоньере. Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру. Книга писем о делах повседневных. Старческие письма. – С. 554.

  16. Петрарка Ф. Сочинения философские и полемические. – М., 1998. – С. 65.

  17. Там же. – С. 242.

  18. Лосев А.Ф. Эстетика Возрождения. – М., 1978. – С. 223.


N.A. Rybakova

F. Petrarka’s Philosophy New On Old Time

The thoughts about old time of the Italian humanist F. Petrarka have been analyzed. It is confined that he hadn’t created the integrated philosophy of old time, but put forward a number of ideas, which are still topical nowadays. Among them – the idea of productive and creative life till ripe old age, respect for the age, responsibility of old people for preserving national culture and others.