litceysel.ru
добавить свой файл
1

Е.И.Волкова


Образ мудреца в духовной и художественной традиции

(старчество, юродство, Гомер, Софокл, Шекспир, Кольридж, Пушкин и др.)



«Старец»


Божественный лик Старца - Бога-Отца – простирается в небесном своде храма, будто обнимая и покрывая собой все человечество. Иконостас венчает икона Святой Троицы: Старец и Его Сын восседают на троне, а над ними парит Святой Дух в виде голубя. Лики старцев взирают на людей с икон: мученики, святители, преподобные - умащены духовной мудростью и благодатью.

Старец - символ обретенной духовной цельности: он прожил целую жизнь и представляет ее законченную духовно-временную целостность. Но духовная цельность не обязательно приходится на время физической старости, поэтому икона может старцем представлять юношу, воплощая тем самым его духовный возраст. Благоверный князь Вячеслав Чешский, например, был убит примерно в возрасте 20 лет, но на иконах изображается старцем.

В восточном христианстве старец - это человек, прошедший тот или иной путь духовного подвижничества (пустынножительство, столпничество, затвор, обет молчания, пост, непрестанная молитва и пр.), очистивший тело и душу свои от власти греха и получивший по благодати Божьей дар прозорливости и исцеления. Житие старца - это обычно история жизни монаха, святого преподобного, которого отличает поиск собственного пути к Богу. Он порой нарушает принятые каноны, не вписывается в сложившуюся схему монастырской жизни, а потому претерпевает преследования со стороны либо братии, либо священноначалия. Так, монахи были недовольны преп. Сергием Радонежским; обвиняли в ереси и в пренебрежении Евхаристией преп. Серафима Саровского; закапывали в навозную яму преп. Феодосия Иерусалимского, и примерам подобным несть числа. Этот конфликт Достоевский отразил через противопоставление злобного законника Ферапонта – любвеобильному Зосиме.

Очистив себя от власти греха, старец открывает дверь своей кельи для всех страждущих и обремененных. Обычно весть о появлении нового старца быстро разносится по России, люди съезжаются с разных концов страны в надежде найти исцеление болезни, ответы на мучительные вопросы, обрести потерянную веру.


Популярность старцев чревата опасностью младостарчества, то есть неопытного подражания, ложной претензии на духовную зрелость.

*


«Слепой ясновидец»

У истоков европейской литературы стоит загадочная фигура Гомера - слепого мудреца. Слепой старик, поэт, философ или оракул, стал в античности символом высшей мудрости, внутренней прозорливости. Царь Эдип в трагедии Софокла посылает за слепым оракулом Тиресием в надежде узнать от него имя убийцы царя Лая:

О, зрящий все Тиресий, что доступно


И сокровенно на земле и в небе!

Хоть темен ты, но знаешь про недуг

Столицы нашей. Мы в тебе одном

Заступника в своей напасти чаем.

(Перевод Ф.Ф.Зелинского)

Разговор между Эдипом и Тиресием - это диалог внешне слепого, но внутренне зрячего мудреца с физически зрячим, но внутренне слепым Эдипом. Царь ослеплен гордыней ума и власти: Эдип, убивший своего отца и осквернивший лоно своей матери, упоен славой и уверен в собственной непогрешимости. Речь между царем и мудрецом по существу идет об источнике зла в мире: Эдип ищет зло во внешних обстоятельствах и окружающих его людях, Тиресий же знает, что зло внутри человек, что виновен в убийстве сам Эдип.

Перед нами в художественной ситуативной форме развернуты два представления о человеке: ложное, воплощенное в Эдипе, который видит себя (или шире, человек считает себя) хозяином своей судьбы и властелином над судьбами других людей, спасителем (т.к. Эдип спас город, отгадав загадку сфинкса) и судьей, воплощением мудрости и праведности. И истинное, воплощенное в Тиресии, который видит Эдипа (и шире - человека) грешным человеком, ослепленным гордыней, виновником своих и чужих страданий, изгнанником и гонителем истины. Когда, в конце концов, Эдип оказывается вынужденным принять тяжелую истину о самом себе (и о человеке как таковом), то он, впав в отчаяние, ослепляет себя и тем самым обретает облик слепца-мудреца, умудренного знанием истины.


*

«Мудрый безумец»


Сюжет о преображении гордого глупца в смиренного мудреца нашел свое продолжение в “Короле Лире” Шекспира и в “Сказании о Старом Мореходе” Кольриджа. Если Софокл выстраивает образ мудреца по гомеровскому типу слепого ясновидца, то Шекспир за основу, видимо, берет слова апостола Павла о том, что “мудрость мира сего есть безумие перед Богом” (1,Кор, 3,19), и внутреннюю эволюцию Лира представляет как движение от ложной видимой мудрости к «мудрости в безумии». Наставление апостола Павла - “если кто думает быть мудрым в веке сем, то будь безумным” - стало христианским основанием для духовного подвига юродства. Апостол иронически обращается к Коринфянам, сравнивая их относительно безбедную жизнь и спокойную жизнь с жизнью апостолов, полной лишений и страданий: “Мы безумны Христа ради: а вы мудры во Христе; мы немощны, а вы крепки; вы в славе, а мы в бесчестии” (Кор.1, 4:10).

Ложная мудрость Лира приводит его к трагическим ошибкам, и он вскоре восклицает о себе:

Кому-нибудь знаком я? Я – не Лир,

Так ходит Лир? Так говорит? Что ж, слеп я?

Размяк рассудок и соображенье

Заснуло? Как, не сплю? Не то, не то…

(I, 4, перевод, М.Кузмина)


Когда же Лир, подобно Эдипу, не выдерживает просвещения трагической истиной, то звучит реплика Эдгара: “В безумье - разум”.(IY,6)

“Я стар и глуп” - говорит Лир, познавший мудрость покаяния.

В “Короле Лире” черты, восходящие к традиции юродства (такие как маска безумия, добровольная нищета, лохмотья вместо одежды, обличительные речи, насмешки и, одновременно, смирение) будто распределены между многими персонажами: ими наделены шут, Эдгар/бедный Том, Кент и сам Лир. Тема безумия достигает кульминации в сцене суда на ферме близ замка, где “безумная мудрость” судит “мудрое безумие” мира сего. Аллюзия на Страшный Суд в данном случае очевидна. Достигнув высочайшего напряжения, тема безумия практически исчезает, как исчезает со сцены и сам шут.


Король Лир и шут представляют традиционную пару-“перевертыш”, короля и пародию на него. А.М.Панченко в замечательном исследовании юродства, объединенном под общим названием “Смех как зрелище”, отмечает, что “демонстративная близость монарха и юродивых восходит к древнейшему культурному архетипу, отождествляющему царя и изгоя - раба, прокаженного, нищего, шута”1. Шут и бедный Том поучают короля Лира, а он, подобно апостолам, смиренно внимает науке “безумной мудрости”. Шут представляет образец мудрости, а Лир - образцового ученика. Король задает вопросы, внимательно слушает ответы и, в конце концов, сам обретает облик “мудрого безумца”. Когда Лир теряет ум и обретает высшую мудрость, то он более не нуждается в шуте. Шут же, исполнив миссию наставника, покидает сцену со словами “В полдень я усну”, утверждая этой фразой принцип “мудрости наизнанку”, для которой земной полдень - полночь, как земная мудрость - глупость.


*

«Наставник-утешитель»


В романтической литературе образ мудреца преимущественно представлен фигурой наставника и проповедника - познавший истину стремится открыть ее другим. Поучающий старик и внимающий юноша - пара, характерная для литературы немецкого романтизма с ее концепцией поэта как проводника божественной гармонии и истины. Роль наставника играют отшельник и Клингсор в романе Новалиса «о голубом цветке», архивариус в “Золотом горшке” Гофмана и Проспер Альпанус - в “Крошке Цахесе”. В Германии земным прообразом старшего наставника, Мастера от литературы, был Гете, внимательно следивший за ростом поэтической поросли.

Старик-наставник порой выполняет охранительную роль, являясь опекуном и утешителем юных романтических бунтарей-страдальцев. В этой роли, как правило, выступают люди духовного звания. Вспомним монаха, воспитавшего Мцыри, на груди у которого герой изливает свою скорбь; старого аббата, пришедшего в замок Манфреда накануне смерти героя. Манфред поначалу гордо отказывает посланнику Бога в праве отпустить ему земные грехи, но в последнее мгновенье обращается к аббату: «Дай руку мне, отец, так страшно умирать”. “Прощай, отец, дай руку мне” - говорит монаху на прощанье и Мцыри.


Старик-мудрец, наставник, воспитатель приходит, как правило, на помощь в беде или в час смерти. Он обладает особым знанием или сверхъестественной силой, его отношение к герою полно сострадания и желания помочь, утешить, поддержать. В его облике есть скрытая сила не от мира сего, неподвластная страстям и несчастьям.

Такого рода персонажи-мудрецы своей внутренней силой существенно отличаются от стариков-жертв - мягких, полных любви к своим детям, но не обладающих достаточной духовной силой, способной поддержать их в несчастье: таких как папаша Горио или станционный смотритель.

Гофманом был создан особый тип мудреца - волшебника, вынужденного скрывать свои сверхъестественные способности, а потому помогающего людям тайно, под прикрытием той или иной социальной маски. В “Крошке Цахесе” советник по культуре Проспер Альпанус, например, занял этот пост для того, чтобы иметь возможность помогать феям - тем остаткам доброго, свободного и творческого начала, которые с трудом выживают в мире зла, где царит так называемое просвещение - власть рассудка и тирании. Волшебник в мундире чиновника - мудрость, скрывающаяся по маской глупости, или добро, надевающее личину зла, - за этим сказочным персонажем стоит мечта о праведной земной власти и стремление хотя бы немного, пусть тайно, в виде секретной миссии, но осветить государственную машину изнутри светом Правды.

Такие фигуры, как Тиресий, шут короля Лира, Проспер Альпанус определенным образом связаны с традицией юродства как мудрости, сокрытой от человеческих глаз и требующей особой прозорливости от читателя. Они открывают людям духовные истины, которые порой трагичны, а потому могут наполнить жизнь людей страданием.

*

«Брачный Гость»

Наиболее загадочным в английской литературе стал мудрец из поэмы С.Т.Кольриджа «Сказание о Старом Мореходе». Старик с горящими глазами останавливает троих молодых людей, идущих на сельскую свадьбу, для того, чтобы рассказать им трагическую историю своей жизни, а через нее - подключить их к духовному осознанию человеческой жизни. “Люди, идущие на свадьбу” заставляют нас вспомнить евангельскую притчу о брачном пире:


“Царство небесное подобно человеку царю, который сделал брачный пир для сына своего. И послал рабов своих звать званых на брачный пир; и не хотели придти… (…) Ибо много званых, а мало избранных.” (Матф.22, 2-14).

В евангельской притче нет невесты на брачном пиру, потому что Бог Отец зовет людей на духовный пир - на встречу со своим Сыном. В поэме Кольриджа мудрый Мореход своим рассказом заменяет слушателю веселье на земном брачном пире вкушением плодов божественной мудрости - т.е. своего рода брачным пиром в доме Отца Небесного. При этом Мореход прямо называет своего избранного слушателя Брачным Гостем. Мореход буквально встречает его на дороге, подобно слугам евангельского царя, которые, “выйдя на дороги, собрали всех, кого только нашли”. Мореход “находит” на дороге трех юношей, но выбирает лишь одного из них, “избранного”.

Старик Моряк, он одного

Из трех сдержал рукой.

“Что хочешь ты, с огнем в глазах,

С седою бородой?»

(перевод Н.Гумилева)


Брачный Гость - это человек, способный понять духовную суть рассказа Морехода, человек, чья душа может войти в «брачный союз» с Истиной, с Самим Богом. Брак - древний символ союза Неба и Земли, Бога и людей. Иоанн Креститель называет Христа женихом (Иоанн, 3:29), апостол Павел также использует эту аналогию (Ефс, 5:22,23). Иисус Христос обычно представлен как Жених, а Церковь - как Его Невеста. В православном последовании венчания говорится: “Жены, своим мужем повинуйтеся, якоже Господу: зане муж глава есть жены, якоже и Христос глава Церкви, и той есть Спаситель тела. (...) Мужие, любите своя жены, якоже и Христос возлюби Церковь, и Себе предаде за ню..."2. В поэме Кольриджа слово “Жених” пишется с большой буквы, а “невеста” - с маленькой.

Кольридж упоминает о Женихе, но не делает его действующим лицом поэмы. Брачный Гость говорит только о широко открытых вратах (дверях) Жениха (“The Bridegroom’s doors are open wide”). Жених широко открыл двери для встречи гостей, что тоже является библейской аллюзией на слова Христа “Я есмь дверь: кто войдет Мною, тот спасется...” (Иоанн, 10:9). Двери, или Царские врата, в православном храме символизируют вход в Царствие Небесное. Если мы соединим два евангельских символа - Брачный пир и дверь - то сможем увидеть в этом сочетании своего рода ключ к прочтению поэмы. Повесть Старого Морехода должна открыть читателю (Брачному Гостю) дверь в Царствие Небесное, в том смысле, что он должен отказаться от земной мудрости и обратиться к мудрости небесной, в союзе с которой он может обрести спасение. В этой связи слова Брачного Гостя “Открыты двери Жениха, и родственник он мне...” так же приобретают двойное значение, и в духовном своем аспекте указывают на возможную близость Брачного Гостя к Самому Богу, если он воссядет на “брачном пире, который приготовил царь своему сыну”.


В конце поэмы появляется другой образ небесного пира - церковь, которую Мореход предпочитает земной свадьбе. Он слышит пение невесты, гостей и одновременно церковный звон, который зовет его на службу.

И пусть прекрасен этот мир,

Куда милей, пойми! -

Пойти молиться в божий храм

С хорошими людьми.

(перевод В.Левика)

Брачный Гость уподобляется трехлетнему ребенку (listens like a three years’ child), что раскрывает еще одну грань в облике слушателя/читателя: он должен доверчиво раскрыть свое сердце навстречу мудрости как пути на небеса (Мк 10:15). В данном случае, уподобиться ребенку - это, видимо, и довериться рассказчику - «приостановить недоверие», как формулировал принцип «эстетической веры» сам Кольридж.

Рассматривая Брачного Гостя как образцового слушателя/читателя, мы должны помнить, что таковым он становится вопреки собственной воле: поначалу он пытается освободиться от старика и попасть на свадьбу, но не может выйти из-под власти горящего взгляда Морехода. Слова “Мореход владеет его волей” (“the Mariner hath his will”) - очевидная аллюзия на молитву “Отче Наш” (“Да будет воля Твоя яко на небеси и на земли”). Сам Мореход позднее тоже невольно благословляет водяных змей, что освобождает его от власти темных сил. Таким образом, и Брачный Гость, и Мореход действуют под влиянием духовных сил, которые различаются между собой. Кольриджу важно подчеркнуть зависимость людей от духовного невидимого мира, которому посвящен и пространный эпиграф к поэме.


*

«Благоразумный разбойник»

В истории Морехода можно увидеть притчу об отношениях человека с Богом, о состоянии человечества до пришествия Христа и после того, как Он был распят. Кольридж подчеркивает связь с Библией притчевой манерой повествования и глоссами, которые комментируют текст, подобно толкованиям, сопровождающим на полях текст Священного Писания.

В контексте библейского метасюжета, корабль, отплывающий от родного берега - это человечество, начинающее свой путь к спасению. В контексте романтического мира - это душа человека, начинающая свой путь к свободе. Связь между двумя значениями очевидна, романтическое значение символа безусловно опирается на библейское.


Путешествие корабля отмечает основные духовные вехи в развитии человечества: люди радостно начинают свой путь, но вскоре их настигает шторм, и они оказываются скованы льдами в стране, где нет ничего живого. Из долины смерти корабль выводит птица-спаситель:

At length did cross an Albatross,

Through the fog it came;

As it had been a Christian soul,

We hailed it in God’s name.

Ни один из существующих переводов не передаёт символической насыщенности этого отрывка. Альбатрос сразу же подается через крест: внутренняя рифма первой строки соединяет “cross” и “Albatross”. Развернутые метафоры “христианская душа”, “славили во имя Божье”, “благочестивая птица, принесшая добрую весть” отсылают нас к событиям из жизни Иисуса Христа, Который пришел к людям от Бога-Отца, принес добрую весть о спасении, был радостно принят людьми, как “грядый во имя Господне”, но затем неожиданно предан смерти.

Герой сам признает, что совершил “адское дело” (hellish thing) и в ужасе от содеянного. В Библии человек часто представлен в своих крайних проявлениях: Апостол Петр, по словам Ауэрбаха, - это “человек - во всем самом высоком и самом низком”, и это смешение высокого и низкого “заложено в характере иудейско-христианских сочинений: оно, это смешение, с еще большей очевидностью и резкостью вырисовывалось благодаря вочеловечению Бога - Бог воплотился в человека самого низкого социального положения, жил на земле среди обычных людей..., претерпел самую позорную по земным понятиям казнь...”.3

Мореход убивает Альбатроса из арбалета (англ. cross-bow) - оружия, в основании которого лежит крестовидная опора для стрелы. Крест вновь рифмуется с именем птицы и одновременно символизирует собой деревянный (как и стрела) Крест Спасителя. После убийства птицы рассерженные моряки вешают мертвого Альбатроса на грудь Мореходу вместо креста. Автор прямо соединяет два образа - Распятого на Кресте и птицы, убитой из арбалета:


By him, who dies on cross,

With his cruel bow he laid full low

The harmless Albatross.

Ситуация приобретает в поэме типологический характер: убийство Спасителя раскрывает свой повторяющийся характер. Фигура Морехода вырастает в архетип раскаявшегося разбойника.

Иконографическое воплощение этот архетип получил в православной иконе Божьей Матери “Нечаянная Радость”. История повествует о разбойнике, который имел обыкновение просить благословение у Богородицы всякий раз, когда отправлялся на разбой. Однажды, молясь пред Ее Пречистым образом, он увидел, как заволновался образ Девы Марии, раскрылись и закровоточили раны Спасителя, и услышал голос: “Ты, и другие такие, как ты, грехами своими второй раз распинаете Сына Моего”. Разбойник упал перед иконой, пораженный видением, ужаснулся собственным грехам, покаялся и впоследствии стал благочестивым христианином. Икона же получила название “Нечаянной Радости”, что означает радость покаяния. На иконе позднее стали изображать и самого разбойника, на коленях молящегося перед образом Богородицы.

В христианстве известны по крайней мере четыре раскаявшихся разбойника, которые совершали тяжкие преступления, затем покаялись, смиренно понесли тяжелое наказание за свои грехи, а позднее были причислены Церковью к лику святых. Это православные святые - Моисей Мурин из Эфиопии (4 в.) и Варварий Луканский (Египтянин) (14 в.), и католические - Гутлаг из Англии (8 в.) и Ланделин из Франции (7 в.). Известно, что святой Варварий был пиратом в Средиземном море, грабил и убивал людей, но после того, как он единственный из команды спасся во время шторма, он дал обет посвятить свою жизнь Богу. Варварий исповедал свой грех священнику и принял тяжелейшее наказание: он жил многие годы в поле вместе с дикими собаками, оброс волосами и был убит людьми, которые приняли его за животное. Позднее охотник обнаружил его благоухающие мощи, и Варварий был канонизирован. В целом же, история Варвария многими деталями перекликается с историей Морехода. Все вместе, святые и Мореход, восходят к евангельской фигуре раскаявшегося «благоразумного разбойника», который был распят вместе со Спасителем и раскаялся на кресте. “Помяни мя, Господи, егда приидеши во Царствие Твое”, - попросил он Христа и услышал в ответ: “Истинно говорю тебе: ныне же будеши со Мною в раю” (Лк. 23:42-43).


Если преступление Морехода связано с убийством птицы - “высшего”, небесного, создания, то раскаяние приходит через любовь к морским змеям - низшим, земноводным, существам. Путь от преступления к раскаянию проходит по природной вертикали: с небес - к подводному миру, поскольку любовь призвана покрывать весь мир, независимо от его внешнего облика и положения существ во вселенной. В нисхождении по «древу жизни» - от птиц небесных вниз до змей морских - проявляется вертикаль кенозиса, умаления Морехода, в котором он и обретает любовь ко всему миру. Если поначалу скользкие морские змеи (или змеевидные рыбы) вызывали у Морехода отвращение, казались демоническими тварями, то испытав сердечную сушь, дойдя до предела смерти, он вдруг видит тех же змей прекрасными существами, полными жизни и счастья бытия:

Они живыми были! Как

Как их прелесть описать!

Весна любви вошла в меня,

Я стал благословлять:

Святой мой пожалел меня,

Я стал благословлять.

(перевод Н.Гумилева)


Отныне он, подобно Каину или Агасферу, обречен скитаться по свету и рассказывать людям свою историю преступления и наказания. Но миссия Морехода существенно отличается от судьбы Каина и Агасфера: он не просто наказанный преступник, он - проповедник Истины, избранный Брачный Гость, призванный не только присутствовать на Брачном Пире, но и “прислуживать” на нем, поскольку его печальная повесть раскрывает людям правду об их отношениях с Богом. Мореход отныне, подобно апостолам, наделен чудесной способностью нести Слово Божие - в форме притчи донести до людей правду об убийстве Спасителя и о необходимости покаяния за совершенный грех.

Как ночь, брожу из края в край,

Метя то снег, то пыль;

И по лицу я узнаю,

Кто может выслушать мою

Мучительную быль.

Так исповедь Морехода становится проповедью покаяния, молитвы и любви. При этом любовь, которую он исповедует, обнимает весь мир живого:


Тот молится, кто любит всех,

Будь птица то, иль зверь.


Тот молится, кто любит все -

Создание и тварь;

Затем, что любящий их Бог
Над этой тварью царь.


Выслушав повесть Морехода, молодой Брачный Гость “побрел, как зверь, что оглушен” к себе домой. Встреча с Истиной, с христианским метасюжетом, заставила его задуматься о трагическом смысле бытия и сокрытой в нем мудрости покаяния.

*

«Мудрый спаситель»

Особый тип мудреца появляется в пушкинской «Сказке о золотом петушке», которая не вписывается ни в русскую, ни в восточную фольклорную традицию. Детей "Сказка о золотом петушке" пугает своей трагичностью, а взрослых озадачивает неопределенностью образов. Читатель привык к тому, что в русской народной сказке, как правило, царь раздает подарки, дочерей-невест и полцарства в придачу, а если он глуп, то его сменяет на троне добрый молодец и красавица-царевна. В пушкинской сказке, напротив, царь получает загадочный подарок от таинственного старца, а в конце все главные персонажи погибают, оставив тридесятое государство без царя и наследников. В восточной сказочной традиции обычно победу одерживает хитроумный, что и происходит, к примеру, в "Легенде об арабском астрологе" Вашингтона Ирвинга, от которой и оттолкнулся Пушкин.

Сказка Пушкина прежде всего интересна своим отличием от фольклорного канона и обретает свой смысл при анализе этого отличия как ценной и многозначительной самостоятельности автора.

Перед нами трагикомическая сказка, заключительная сцена которой количеством смертей скорее напоминает шекспировские трагедии, чем волшебные сказания народа. Загадочный трагизм сказки направляет нас к классической литературной и евангельской традиции, столь существенной для позднего Пушкина. Перед нами оригинальная аллегорическая притча о встрече человека со спасителем, универсальная по своему содержанию, и, подобно евангельским притчам, имеющая отношение к жизни любого человека.


При этом Пушкин создает образ жизненного пути царя, концепцию судьбы человека, - это своего рода итоговое произведение поэта, в котором он достигает особой целостности в воззрении на жизнь человека в целом. Написанная в 1934 году, сказка предлагает нам образ судьбы-ошибки, которая в той или иной степени применима к жизни любого человека.

Жизнь Дадона разделена на две контрастные части - молодость и старость. Молодость - пора жестоких утех, жажды власти, которая легко вела к нападениям, то есть к грабежу и убийству. Молодость представлена как пора, когда над человеком с легкостью властвуют разрушительные злые силы, которые он принимает как источник наслаждения, удовольствия. Соседа, ближнего своего, Дадон презирал и уничтожал с той легкостью, "смелостью", с которой потом будет предаваться утехам в шатре Шамаханской царицы, забыв про смерть сыновей и войска; с той беззаботной жестокостью, которая в конце сказке наполнит леденящий кровь смех Шамаханской царицы:


Хи-хи-хи да ха-ха-ха!

Не боится, знать, греха.

Греха не боится не только царица, греха с молодости не боится и сам Дадон. Царица в этом смысле - образ души Дадона. В опере Римского-Корсакова Шамаханская царица впервые появляется на сцене задолго до ее встречи с царем на поле брани - она является к Дадону во сне, сладострастно танцуя вокруг царского ложа. Точнее, она вырастает из его плотского сна - такого состояния души, когда дух человека немощен, а плоть всесильна.

На смену молодости приходит старость, когда "душа покоя просит". Покой приходит как новое желание, не более того. Дадон - человека желания, в этом смысле он - аллегория желания, а подчиненность человека желанию (будь то буйное желание молодости или ленивое желание старости) иронически представлена как слабость человеческой природы.

Для Пушкина очень важна мысль о том, что время должно приносить внутреннее развитие - пора зрелости-старости должна быть порой внутреннего созревания и старания.


Но покой недоступен Дадону, так как грехи юности оборачиваются наказанием старости. Иначе, что такое нападение соседей, как не отмщение, наказание за обиды, нанесенные им молодым Дадоном? Кто спасет Дадона от наказания за его же грехи, кто помилует его? Тот, кто освободит его от наказания за грехи, тот простит ему эти грехи. “Ибо что легче сказать: "прощаются тебе грехи", или сказать: "встань и ходи"? – спрашивает Иисус Христос книжников после того, как исцеляет расслабленного. (Мтф.9:5).

На помощь “расслабленному”, беспомощному, Дадону приходит мудрец, звездочет и скопец, все три характеристики которого существенны для понимания сказочного образа спасителя. Звездочет и скопец, “в сарачинской шапке белой”, восточным происхождением и ролью дароносца, явно напоминает евангельских волхвов. Евангельские мудрецы также были звездочетами, которые, вычислив по звездам место и время рождения нового царя, пришли поклониться новорожденному Младенцу и преподнести ему дары - злато, смирну и ливан. Волхвы, прежде чем отправиться в Вифлеем, пришли к Ироду в Иерусалим, где состоялась их встреча с земным царем, которому они простодушно и радостно поведали новость, встревожившую Ирода и зародившую в нем мысль об убийстве Иисуса Христа. Для понимания пушкинской сказки важна евангельская ситуация встречи волхвов, посвященных в тайну небес, и властного Ирода, готового поднять руку на самого Бога, если тот пожелает отобрать у него земную власть.

Царю Дадону подарок приносит мудрец, звездочет и скопец - мудрость, посвященная в тайну небес и оскопленная, т.е. освобожденная от власти низших природных стихий. Приход мудреца можно прочитать как чудесное прощение грехов, как неожиданный дар свыше - дар спокойной жизни, ограждение от внешних врагов.

Мудрец в трагикомической сказке о петушке, как и юродивый в трагедии “Борис Годунов”, или, например, старый священник в маленькой трагедии “Пир во время чумы” представляют, кроме того, и русскую традицию старчества, призванного увещевать, исцелять людей и предупреждать их о духовных опасностях на жизненном пути. Русская история знала немало случаев противостояния мирской и духовной власти, когда голос святого звучал как глас Божий, увещевающий князя или царя. Эта же тема с античных времен осваивалась европейской литературой как диалог греховной души с голосом совести.


Мудрец и царь: власть небесная и власть земная. Горе тому царю, что не прислушивается к голосу неба... Встреча царя с мудрецом - одна из древнейших архетипических ситуаций в истории литературы. Первая сцена в “Илиаде” Гомера, например, представляет жреца Аполлона, “непорочного Хриза”, который приходит к Агамемнону (наиболее могущественному из греческих царей) и приносит ему богатые дары в надежде, что царь вернет ему дочь Хризеиду, захваченную в плен ахейцами. Жрец, служитель Олимпа, умоляет царя быть милосердным и уважить его просьбу ради бога: “Чествуя Зевсова сына, далеко разящего Феба”. Жестокосердный Агамемнон отказывает старцу и тем навлекает на себя гнев Аполлона, который наводит моровую язву на все ахейское воинство. В “Илиаде” дважды повторяется ситуация, когда просят (или требуют) отдать девицу: сначала просят Хризеиду у Агамемнона, а затем Бризеиду - у Ахилла. Ни Агамемнон, ни Ахилл не желают отдавать девицу, которую они завоевали на поле битвы, получили как награду за бранные подвиги. Но и тот, и другой оказываются вынуждены расстаться с добычей... Для прочтения пушкинской сказки особое значение имеет созданный Гомером образ царя, для которого девица оказывается важнее просьбы священнослужителя, воли народа (для Агамемнона) и даже судьбы всего воинства (для Ахилла). Ахейские цари предстают ослепленными собственной страстью и гордыней и не способными услышать увещевающий голос сладкоречивого Нестора: “Сердце смири, Агамемнон: я, старец, тебя умоляю”. (Илиада, 280, пер. Гнедича).

Мудрец в сказке Пушкина не применяет силы, не принуждает царя к подчинению. Добровольно данный Дадоном обет самоотречения не лишает царя свободы выбора между добром и злом, между смирением и гордыней страсти. Человек в мире Пушкина свободен в выборе добра, но наказуем за выбор зла. Наказуем всемогущей силой, что несет помощь нуждающемуся и наказание согрешившему.

Мир “Золотого петушка” - золотого века русской культуры - конусообразен: в основании его высится духовно-нравственная вертикаль - спица, на которую водружен золотой петушок, способный как поддержать, так и покарать окружающий его мир. Конус - это геометрическая фигура, воплощающая, по мнению Андрея Белого, идею соединения Вечной Истины, "догмата", с эволюцией мира, соединения Бога с человеком: "Небосвод, опустившийся на землю, и земля, ушедшая в небосвод, соединились в реальности Символа-Самого. Соединение небесной земли с землей неба символика христианства. (..) Символ есть третье измерение догмата: его глубина, ибо в символе догмат не круг: догмат-конус, а линия эволюции не линия вовсе, а растущая плоскость вечного треугольника. В догмате эволюция превращается в неподвижную точку, в символе эволюция превращается в треугольник с неизменяемыми углами и растущими сторонами" .4


Таким образом, конус, или объемный треугольник с растущими сторонами, символизирует, по мысли Белого некую Вечную Истину в ее движении от высшей точки "Вечности" к основанию -"Времени". Если в центре конуса мысленно представить вертикаль, соединяющую "Вечность" со "Временем" и, одновременно, измеряющую расстояние между ними, то можно вычертить графическую модель символа. При этом очевидно, что чем ближе ось символа к верхней точке "Вечности", тем уже окружность "Времени", тем сгущеннее художественное время произведения.

В этом смысле лаконичность сказки символична сама по себе. Вся история жизни царя уместилась на шести-семи страницах. Пушкин быстро переходит от молодости царя к его старости, к тому моменту, когда царь наконец возжелал покоя, подчеркивая тем самым важность этого желания и незначительность предыдущего, "грозного", периода в жизни Дадона. После встречи царя с мудрецом рассказчик начинает отсчитывать жизнь царя все меньшими периодами: идут годы, бегут дни, пролетает мгновение. Царь, сам того не осознавая, вступил в разговор с Вечностью, его жизнь теперь приобретает особое значение в глазах рассказчика, а длительность и содержание этого «разговора» измеряют глубину души царя. Последняя сцена вовсе занимает одно мгновение: два убийства и два исчезновения на фоне динамичных емких реплик невероятно сжаты во времени, что производит эффект взрыва, катастрофы. Связь человека с вечностью разорвана. Эта связь длилась недолго: кратковременность символических событий в данном случае говорит о их поверхностности, о малой глубине символа как духовной вертикали, устремленной от человека к Небесам.

Слово, данное Дадоном мудрецу, символизирует в сказке акт религиозного сознания - отречение от личной воли и предание себя воле всемогущей мудрости. Царь Дадон неожиданно для самого себя поднимается на уровень самоотречения. Вначале, приняв петушка, он "горы золота сулит", а потом внезапно (как бы уже помимо своей воли) обещает звездочету:


Волю первую твою

Я исполню как мою, -

тем самым безотчетно признавая за мудрецом право высшей мудрости - благой воли, на которую можно положиться, ибо она не способна причинить зла. Обещание Дадона звучит как парафраз строки из молитвы “Отче наш”: “Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли”. Последующие слова этой молитвы о “долгах”, т.е. о грехах, и об искушении имеют прямое отношение к войне Дадона с его соседями.

Акт благодарного самоотречения непосилен для царя, поскольку образ его соткан из низменных стихий: гордыни гнева и желания плоти. В результате духовный сон царя как бы материализуется в образе Шамаханской царицы - фантома, завораживающего невиданной красотой форм и несущего смерть.

Пушкин уподобляет мудрость бодрствованию, а глупость и беспомощность - сну, развивая тем самым евангельский образ сна как греховного состояния души. "Итак, бодрствуйте на всякое время и молитесь, - увещевал Иисус Христос своих учеников, - да сподобитесь избежать всех будущих бедствий и предстать пред Сына Человеческого"(Лк.21,36).

"Незваная беда", неведомая Дадону, но известная мудрецу, приходит с востока в образе Шамаханской царицы. Смертельная опасность является в облике фантома женской красоты, что можно прочитать как указание на внутренний источник опасности - сластолюбие Дадона, которое царствует над царем, и как символ ложной красоты мира сего.

Восточный мудрец-спаситель вновь является царю, когда приходит час расплаты и суда (в данном случае очевидна аллюзия на первое и второе пришествие Иисуса Христа). Но Дадон, околдован, опьянен, и проснуться не желает. Он, в слепоте духовной, не видит ни скопца поседелого, ни мудреца всемогущего, ни спасителя милосердного, а видит лишь соперника в безумной схватке за девицу.

Трагизм сказки усиливается тем, что за ее художественной ситуацией просматривается библейская история об убийстве Спасителя, пришедшего к людям с чудодейственным даром спасения.


Мудрец с золотым петушком в сказке Пушкина - это и символ самого автора - мудрого рассказчика, певца золотого века русской поэзии, обладавшего чудодейственным даром - ясным чистым голосом возвещать спящим людям о грозящих им опасностях и тем самым уже спасать их от беды.


1 Панченко А.М. Смех как зрелище. – В кн.: Лихачев Д.С. Панченко А.М. Панырко Н.В. Смех в Древней Руси. Л, 1984, С.138.

2 Требник. - М, 1991, С.112.

3 Ауэрбах Э. Мимесис. В 2 тт, Благовещенск, 1999, т.1, С.61.

4 Андрей Белый. Линия, круг, спираль -символизма. - отд.переп. С.18.