litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 3
*



Однако забавные вещи происходят... Эту неприметную «Ауди» за нами я видел по дороге к твоему дому. Несколько раз она промелькнула на обратном пути. Фальшивое инкогнито. Крыши домов, обступивших твой подъезд, наверняка были усыпаны снайперами. Этот серый «Рено» впереди тоже мелькнул по дороге... Утром я заметил,

что осадка моей машины увеличилась на несколько дюймов. Значит, стекла тоже поменяли.


Никогда не давал скучать своей охране. Для них я -- неуправляемый идиот. Такова их работа -- оберегать меня от людей и Господа Бога. Бесплодные усилия, господа. Сколько лет еще продержусь? Не вопрос... Может быть, несколько минут. Может быть, несколько лет. Пока не закончится негласное перемирие.


Я -- легионер, брошенный армией. Стою во мраке с бесполезным мечом. Прочь... и два шага вовнутрь. Два шага назад. Ни одного желания. Пятьдесят лет -- не Бог есть какой возраст. Привычка потреблять продукты, привычка заниматься делами с людьми, каждый из которых ждет момента, чтобы вцепиться в глотку, привычка делать секс. Увы,

сильными не рождаются.


Душевные катаклизмы той далекой зимы уложили пышущий жаром труп Алекса в постель. Дни полумрака и ночи света. Три старухи выхаживали меня, три духа прообразов, источавших аромат сомы; теплое море огромных, потрясавших воображение перин порой навевало мысль, что в недрах его, в маленьком теле зарождается сила для рывка из плена, рывка, бесполезного для меня, но важного для жизни, опустившей меня в человечий вид. И появилась внучка одной из старух, кровь играла под ее белой толстой кожей и слова дразнили, ее имя пробуждало память о жизни. И я подумал, что зима прошла. Тело очнулось первым и парализованный половыми гормонами разум впился в спелое ее тело -- с душой, не способной любить. Ее звали Ева. Ее ты видишь на парадных портретах рядом со мной.

Наступило время. Все труднее было реагировать на жизнь так, как реагируют живые люди. «Мир есть реальность, данная в прекрасных ощущениях, -- говаривал Анатоль. -- Все паскудное нереально.» Анатоль -- образцовый хомо сапиенс. Он осознает свои ошибки, но не настолько экзальтирован, чтобы их исправлять. Его, как говорится, еще не прижало.



Наш Цинна продвинулся гораздо дальше Анатоля. Он давно пережил ту интригующую ненормальность, что отличает всех прирожденных поэтов. Это забавная история, такая же невероятная для тебя, как факт существования зимы и зубной боли. Цинна тайно упивался отзывами о себе как о человеке, очень остро чувствующем время. Клянусь Аполлоном, так и было, но ни с того ни с сего начавшие хвалить его критики уперлись в самое заметное, и в последние годы это «обостренное чувство» превратилось в полный бедлам. Он ставил перед собой часы и дрочил как горилла, возбуждаясь от движения секундной стрелки. Большим несчастьем для него было кончить раньше или позже

звонка будильника, который он подводил перед актом своего единения с временем. Вскоре Цинна пришел к заключению, что поскольку он равен ангелам, кои суть время, то имеет право на собственный алгоритм, и последний наверняка содержит в себе колоссальное откровение. В его квартире все было увешано часами, но только одним он поклонялся как Богу. Не знаю, в чем тут причина -- может быть, они отсчитывали минуты

его самых горячих свиданий, и тогда выходит, что некто из возлюбленных двуногих стал поводом для его сумасшествия, однако ведь иначе не бывает. Да, немногие из наших общих знакомых избежали психиатрических клиник. Ты не выдержала сама. Тогда, в том декабре пять лет назад, тебя никто не гнал на прием к врачу, кроме ужаса, заменившего тебе ощущение бытия. Ты пришла самостоятельно и, видимо, твой страх заразил врачей, потому что они сразу согласились с твоими опасениями. То была первая и предпоследняя

госпитализация. Я не знал всех подробностей и целый день провел как на иголках.


Моему премьерству едва исполнился год. Мы гуляли по больничному парку в одиночестве. Ты не видела охранников, мелькавших среди черных декабрьских деревьев, и я старался отвлечь тебя от слишком пристальных взглядов вдаль. Ты сказала, что мое

место незаконно и грешно. Я понимал: ты не говоришь о средствах, приведших меня во власть -- они, эти средства, не изменились за последнюю сотню веков. Ты говорила о том, что человек не должен управлять людьми. Он не побеждает драконов, спрятанных в народе -- в каждом из людей, он не победил их даже в себе самом, и что дракон мудрости здесь -- изгнанник. Что Бог проклят людьми, а не люди Богом, и Он оклеветан настолько, что самые безумные поэты прошлого кажутся сейчас святыми. И что, наконец, я сам становлюсь воплощением тьмы, ее огнем, но не солнечным богом. Я только пожал плечами. Мои соратники, услышав эти речи, зашлись бы от хохота, но злость не помогла мне найти правильные слова. Мое объяснение прозвучало бы слишком запутанно, а на легкие слова я не был способен, видя, как ты распадаешься на части, превращая все чем ты была в уродливый шлейф за столбом Света. Ну разве сейчас тебе не открылось


простая вещь: только так и должно быть в это переломное черное время, что я старше многих и младше других, что я -- человек, потому что сражаться с туманом меня толкнули такие простые, такие земные чувства? Воплотиться в драконе несложно. Только будет ли он драконом Знания? За всеми этими вопросами -- в суете театра ты видела в них пафос и больше ничего -- не кроется ни современная поэзия, ни современная философия, ничто современное не кроется в них. Я мечтал о прошлом. Я ждал волну, которая вернется с новой пеной, и выбросит на берег тех, кто может все это принять. Каждый считает себя мудрым -- хотя бы даже в самом мрачном уголке души, и я такой же. Вся разница моя перед другими заключалась только в том, что я не боялся их иронии и страха перед

колоссами, потому что я жил в иронии и колоссах, и смотрел на них не отрываясь, как смотрят в окно из салона машины, думая о своем. Зачем?.. Нас окружает неописуемое. И хоть бы кто -- нибудь нашел в себе мужество согласиться с этим фактом. "Такие, знать,

времена", как говаривали мои дядюшки... И в чем – то они были правы. Такие времена.


Далекая граница наших встреч. Объятия двух пловцов, удалившихся от берега слишком далеко. Бездна. Всем, о чем я могу судить, я обязан сейчас этой пропасти. Она простирается там, где у меня когда-то находилась душа. Теперь эта живая каверна отравляет минуты радости и включает сотню децибел в минуты тоски. Истоки всего этого можно объяснить врожденной религиозностью. Впрочем, возможно, я ошибаюсь. Душа осталась, но в ней царит пустота. Я стал религией чего-то Неизреченного или Бессловесного, и как во всех религиях, здесь нет бога, а лишь хороводы вокруг его засушенных удес. Да, я где-то видел его, но не помню, где. Мне также трудно сказать, как он выглядит и выглядит ли он как-нибудь, потому что его вид не имеет никакого

значения. Я прикасаюсь к лацканам своего старого пиджака так, словно прикасаюсь к нему, и возникает ощущение, что это все -- из одного материала, и это что-то проходящее навылет. Завтра все будет совершенно другим, не останется даже памяти. Все так, будто мертвые восстали из могил и ходят среди живых, посещают магазины, смеются в курилках, занимаются сексом, убивают время на работе, провозглашают ценности, грабят, воюют, умирают вновь, и никто этому не удивляется, потому что удивиться должен я, а меня давно уже нет. Трогаю кончиками пальцев кружку с чаем, и такое чувство, что я видел ее во сне и теперь могу прикоснуться, но это ничего не меняет. Это так чудесно, милая Мари... Каждая секунда – миг новорожденный. Каждая секунда встает в полный


рост. И эта свежесть!.. Равновесие стоит лишь на глобальной хрупкости. Стоило бы подумать о равном положении яви, нави и так далее, о какой-то отдаленности и присутствии всего одновременно в одном месте, но не покидает предчувствие, что это будет снова прохождение сквозь холодный туман, когда чувствуешь свои пульсирующие вены и тело, продвигающееся сквозь холод. Стоило бы разглядеть что-то объективное, и убедительное настолько, чтобы качнуть весы и поверить, что твоего ничего нет в пределах, где мысль настолько реальна, что теряет способность абстрагировать. Свет или хаос -- на самом деле нет никакой разницы. Должно быть только вращение, -- так я пытаюсь себя успокоить. Может быть, и в минуты слабости я склонясь к этой фантастической версии, порядок распался лишь потому, что по воле судьбы или кармы, или как еще называется этот глобальный водопровод, мне суждено было влюбиться в тебя и умереть в любви и страдании, но лишь не в том, что есть сейчас, и я принял бы эту версию, если бы не знал, что хитросплетения судьбы намного гибче и непредсказуемей, чем возможности моей мысли, разбрызгивающей слова, но никак не способной плыть параллельным курсом. Божественный водопроводчик оставил бутылку с портвейном, схватил свой вантуз и, матерясь скрытыми символами, отправился из подвала, что подобает сантехнику-богу, или с крыши, что личит богу-сантехнику, на промежуточные этажи прочищать чье-то мировоззрение. Обо мне он забыл как о случайном инциденте, поскольку количество сбойных файлов на его винчестере тоже имеет место и мой случай не превысил критической отметки). Я иду в темноте -- как говорят летчики, по приборам, но если соотнести себя с другими камикадзе, скажем, с подводниками, то ситуацию можно назвать вполне естественной, за исключением того, что искаженное видение объектов посредством перископа стало надоедать.

То и другое, небеса и огнь подвальный, вместе дают пурпур, и это значит, что разницы между тем и другим нет. Это ровная орбитальная линия и она никогда не пересекается с базовым уровнем, разве что в момент катастрофы, но где тут верх и где низ?



И тем не менее, я продолжаю разделять мир на то и другое. Я болен, я очень серьезно болен. Никто не сможет излечить или даже поставить верный диагноз. Эта болезнь -- такая же правда, как рождение и смерть, ибо все это болезнь и одиночество. Может быть, то, что происходит со мной -- касается только меня, и это самое ужасное. Я могу привести к себе женщину и бурно провести время, и отдать отравленные соки, но сама мысль о радости вызывает боль. Я знаю, нужно время, чтобы дождаться созревания сил, и тело найдет одежду, найдет копье и броню, а пока – лишь обнаженная болезнь как благодарность, как подарок небес, болезнь, затерявшаяся в складках простыней и сплетениях воздушных потоков, сочащихся по замкнутому кругу. Если сейчас и появится некий импульс и я смогу сделать шаг, он станет только каплей в море, ведь я не знаю, куда и зачем идти.


Я могу перенести свою разбитую суть, я могу вынести самое сильное унижение, и отдать свои больные глаза, и обманчивое тело, своим былым возлюбленным, всегда чужим, лишь когда со мною происходит что-то подлинное. Ты понимаешь ли меня, мой ангел? В конце

концов, любое перемещение в пространстве приводит только к одному: к пустоте, и я лишь конвертирую забытье в движения тела. По этой же причине я не двигаюсь с места, и нет никаких сил. Сила – не всегда возможность... Я могу встать, я могу все, но...


Эмоции -- еще один бессмысленный порыв. Как легко сейчас думается о всем безнадежном, об этом мире, снящемся кому-то через мои сны, обо всем, что так долго вколачивало гвозди в мой мозг. О, это современное распятие! Но Боже мой, я не желаю

подвигов и преодолений; я хочу переполненного, роскошного мира, где я буду не чужим, где я ни к чему не буду касаться, и это будет мир истинное силы, истинных возможностей, ибо настоящая возможность -- та, которую мог реализовать, но не стал. Я не нуждаюсь в оценках: я нуждаюсь во встречном огне. Я давно перегорел и не хочу твоего тела: я хочу


Вселенную, скрытую в тебе, твое дыхание, Мари, и так было всегда, однако снова все отклонятеся, будто участливое и равнодушное лицо санитарки.


Когда-то уже случился перелом в событиях. Мозг не выдержал, породив еще один фантазм. Давним февральским вечером, когда я вышел из твоего подъезда, на меня наплыла такая полнота и отчаяние, что не закрыв глаза я ринулся в Пространство. Ветер

бронировал скулы, ноги продолжали нести к трамвайной остановке. Я бесновался от мысли, что разрешил себе, что нахожусь в зените и скоро перестану быть в этом, здесь. Кем я стану? Кем я был? -- от двух тих заноз я избавился легко и с наслаждением. Все

умерли, или я умер для них. Что же происходит сейчас? Если бы я мог сформулировать это или представить в своей собственной опустевшей, гудящей от ударов древнего молота голове. Теперь каждую ночь я бросаю на кровать владельца моего созвездия и перехожу

границу. Из мозга вытекает алая, туманная, дымящаяся кровь снов, зараженных надеждой. По подушке она сбегает на пол, испаряется под солнцем, делая воздух темнее, когда я проснусь.

Мари, я не раб своей лампы. Должно быть, я шел к этому осмысленно и просто не ожидал, что все окажется таким глубоким, настолько, что выбраться из этого, чтобы посмотреть со стороны, затруднительно до крайности. Это похоже на беспокойство, но, скорее всего, представляет собой некий сквозной вид покоя, к которому приходишь внезапно и никак не можешь его ощутить, понимая, что это просто существует и не нуждается в твоих доказательствах. Когда это случилось впервые? Когда я заметил? Забавный вопрос. Если я начну доказывать, что время -- это кастрюля без крышки и дна, и, стало быть, не кастрюля, меня спросят: а что же это, в таком случае? Дело не в бедности метафор, а в их библейском обилии. Все метафоры -- микробы, не образующие формы, но лишь танцующие на площадке какой -- то отвязанной молекулы в солнечной системе воспоминаний. Забота о словах становится чисто номинальной. Это не анархия в


ее уличном представлении. В этом нет, я точно знаю, и того хаоса, что делает из человека животного (но не свойственного животным). Что-то во мне, что не может умереть, обострилось до крайности и стало спокойным, очень уверенным в себе, даже касаясь внешних границ души. Дно это или вершина -- вопрос неуместный. Гораздо лучше было бы, примени я способ отрицания -- non, nec, neque -- однако вряд ли этот способ приведет к желаемому, то бишь четкому определению. Для определения нужна база. Нужны

предпосылки, чтобы быть верно понятым. Но я не нахожу таких предпосылок. Остается лишь провисать как кабель на городских фонарях, изливающих безучастный свет в этом странном путаном стиле, очень напоминающем наигранность.


Сейчас мне ясно, что действие -- это когда ты можешь двигаться не столько сам, сколько можешь двигать все, но действие растворимо. Меня больше не уносят сверкающие струи, словно зависла картинка на экране монитора или движущийся человечек в 3DAction приобрел героические способности благодаря вскрытому коду. В те поры мои знакомые, не сумевшие заработать много денег и по этой причине пребывающие в мстительной подавленности, долго ждали от меня переворота, зверства, пинка в яйца обществу, и хоть

общество крайне нуждается в таком акте, я их разочаровал.


Меньше всего мне хочется быть героем для этих червей. Их презрение к людям, а не к себе, презрение -- прозрение, которое могло помочь им родиться заново, подпитало туман, начавший сгущаться надо мной шесть или двенадцать месяцев назад. Они считают, что я

отяжелел. Да, я отяжелел, но это тяжесть кислородного гноя, затекающего в мои легкие. Их бесит моя невредимость. Я не изобретаю изощренные миры, чтобы в них спрятаться, не врачую с дубиной в руках, загоняя всех в нормальность, не проповедую более четкий УК, более безопасный секс, более здоровую жизнь, более сильную силу, более гуманную

конституцию, да поможет нам Бог. Я не верю во все это, потому что я не дикарь. Мне незачем придумывать для себя клетку. Моя забота о ближнем заключается в абсолютном недеянии, пусть и вынужденном или непонятом пока. Все молятся на придуманную крышу над головой. Мои знакомцы -- холостые, бездетные, женатые, отцы-герои, матери-проститутки, богатые, нищие, христиане, зороастрийцы, иудеи, вудуисты и те, кто верит только в деньги -- все они желают того же, что и все общество, а именно -- безопасности, чтобы жить, но в галопе за безопасностью они потеряли свою жизнь. Все, что я слышу с детства, крутится вокруг безопасности, должной прийти извне, если все


возьмутся за ум и перестанут пакостить. Одни в юности посвятили себя охране общества и со временем стали главной для него угрозой, другие отгородились деньгами от всех, но их собственные черти от того стали только ближе, третьи послали безопасность на три графемы и вызвались платить тюрьмой и смертью за один головокружительный глоток свободы, но я знаю их, и ни один не бывает счастлив и минуты, а сейчас их начинает рвать дракон безопасности; они жертвуют ему всем и в итоге теряют последнее.


Для меня это так очевидно, но мне очень трудно обвинять их. Тех, кто боится откинуться на главную точку опоры -- самих себя. Я недалеко от них ушел. Как полагаться на себя, если ты не знаешь, кто ты? Можно говорить об этом месяцами без остановки, но чем сильнее поднимаешь плоскость пустоты, чтобы заглянуть в изнанку, тем дальше катится прочь ядро сути.


Будущее и прошлое не имеют никакого смысла; все произойдет со всеми. Между парой секунд проходят годы, между годами -- мгновения, а ошибочная доктрина режима не выдерживает критики. Мое время всегда текло свободно, если другие не загоняли его в

трубу. Мои сутки всегда -- растяжимое понятие, совершая свободный оборот, завиваясь в круги, спирали, вытягиваясь в эллипс и никого не спрашивая о правильности своего поведения. Можно понять практический смысл открытия Времени – ибо нужно сеять и жать согласно космическому распорядку, и поклоняться богам, изобретенным для народа относительно поздно, -- но к чему сушеные филологические изыски? Все эти преждепрошедшие, послепрошедшие и преждебудущие -- ведь можно обойтись простым описательным способом, быть может, более многословным, но и не таким замороченным. Я не хочу назвать себя героем, но мне известно только одно время, и это -- вечное настоящее, волна, поглощающая все на своем пути. Не сходи с волны -- и почувствуешь

дыхание вечности... И хотя мне приходится прибегать к болезненной процедуре – использовать брикетное время, -- но видят небеса, не я тому виновник, и не ты, бедный мой ангел.



*


Отойти далее в толпу. Опыт вливания в дождь. Центробежный круговорот Града Божьего. Все сжато, готово к взрыву, но взрыва не будет. Дойти до самого края, увидеть остов. Он жарко сияет, этот цветущий шест, на который нанизана даже амеба. Она -- из всех. Нечто, или просто бог, но не Бог бога... Огненный ясень рвется в бой, к самой кроне. Стонет Один, пригвоздивший себя копьем. Улицы -- ветви. Корни питают меня. Сердце судорожно поит нутро, проталкивая глотки дыхания в узкие горла вен. Иду по улице,

воздух настолько разреженный, что невольно замедляю шаг. Тот, кто хоть раз достигал отчаяния, поймет меня. Кто знает, что на самом деле у отчаяния нет края, как нет предела у нужды и несчастий. Я понял его природу, но не как микробиолог, а как часть его.

Всякий, кто сумел выдержать первые его спазмы, награжден дивидендом ясности, ясности без упований, и здесь отсутствует ритм, иллюзия, прилив -- отлив. Это воздух, который вскоре перестаешь замечать за фальшивостью сравнительного материала. Именно здесь,

в этой точке рождаются религии. Это самый легкий выход, и я знаю, что на него способен каждый, кто не в силах выдержать безнадежной ясности. Воистину, я не вижу причин поклоняться пророкам. Тысячи людей изведали место, в котором те родили своих идолов, где рожали Моисей, Иисус, и еще многие, многие. Тысячи могли сдаться подобно им, или выродиться в зверей, но я бы не променял минуту, проведенную в этом обнаженном крике, на годы прыжков по водам пустоты и всю вечность в их небесном коммунизме. Это

игра, и это очень серьезно. Это игра сама по себе, казино для тех, кто поставил последние деньги, а с ними -- представление о деньгах, ключи от дома, идею дома.


Ты не понимала христиан, потому что читала Евангелие без пиара и подсказок. Ты видела его гениальной и очень тонкой пьесой, поставленной пьяной командой НХЛ. Я объясню тебе...

Его слова достались расе костоломов. А он отряхивал с себя и плоть, и душу, а в пустыне его соблазнял ум -- его собственный ум, и твердил, что выгода, что удовольствие, что власть. Вряд ли Иисус не понимал, что его ждет и обратная сторона. Это не расплата: просто так устроен мир, а он хотел вернуться, прочь из мира. Вряд ли он не понимал, что


Дьявол -- это и есть эго, а слуга его -- ум. Убрать эго -- не станет ни добра, ни зла, ни человека. Останется лишь неописуемая чистота, что длится и длится, и этого ни сказать, ни помыслить.


Но что же было дальше? Он не стал свободен. Осталось нечто, что он называл Богом, и что было противником ума. Победа была временной. Ненастоящей, как все земные победы. И потому на кресте он кричал, и звал того, кто дал ему победу, и ждал увидеть некий образ, но накатила волна цунами -- и смерть стала абсолютной. Легионер ударил копьем -- и бог умер. Тот идол, для которого есть черное и белое, друзья и враги. Последняя опора разлеталась в щепы, и наступила бесконечная свобода. Вернулся

воистину Бог.


Я не посещал балетные залы теологии и никогда не отбивал поклоны -- я носил эту огромную любовь в сердце своем неразъятой. Я был на месте Иисуса. Всю жизнь был на его месте. Всю жизнь хотел испытать, даже в своем ослепительном детстве, что это значит -- пройти через крест, и куда ведет крестовая дорога. А дорога шла через сомнения и ужас, и тьму, и свет, и зной, и холод, и тот туман, что напустила мечта, упав на земную поверхность. В этой мгле я не видел собственные руки, но не сбился с пути ни на шаг.

Впрочем, я бессилен это объяснить. И в этом нет необходимости.


*


Помнишь, ты водила с собой безвкусно, по-мужски размалеванное существо, которое звалось Рамоной. Конечно же, ты знала, что это вовсе не Рамона и даже не Рамон, а

пошлый андрогин, любовь к которым ты в себе скоропостижно воспитала, слыша мои рассуждения о счастливых расах далекого прошлого.

Должно быть, ты спала с этим существом, ибо оно вполне удовлетворяло твоему сексуальному верлибру, и когда я смотрел на вас, я думал, что вначале не было ничего, затем появился туман, и из него вышла Рамона, и вывернула матку наизнанку, и в результате появилась вся наша несчастная раса. В те минуты я понимал, что околоплодные воды Вселенной давно отошли и все ближе металлический огонь крематория, должный загнать нас обратно в утробу и сжечь не потребные нам


оболочки. Возможно, думалось мне, некогда человек был двуполым, и любил себя как Бога и Бога как себя. У Него не было конкуренции, пока он сам ее не создал. Теперь сложнее всем -- Ему и, следовательно, нам. Найти свою вторую половину слишком трудно и не значит обрести покой.


Это и есть изгнание из рая. Глядя на вас, я чувствовал, что любовь уходит от каждого и становится чем -- то общим в том смысле, что она неуловима для всех, что мне пора бросать аспирантуру, потому что прогресс скоро станет невозможен и махнет на прощание драконьим своим хвостом, ведь если все это, Мари, будет продолжаться, разум взорвется к чертям и все исчезнет, навсегда. О, какую великую перспективу мы упускаем! Как это прекрасно -- прожить свою последнюю единственную жизнь в огне и бешеном танце, а потом рассыпаться на миллиард частиц и больше никогда не соединиться во что-то целое, что умеет страдать, осознавать и пульсировать.


Прости, если напомнил тебе о том, что так ясно тебе сейчас, но есть в нас что-то такое, что не принадлежит ни другим людям, ни вещам. Даже нам самим это принадлежит лишь отчасти -- скорее мы сами этому принадлежим, этой нити, на которую нанизаны все наши

смерти, жизни, наши «я», словно бусы. Это звучит, быть может, банально; но это так, и дело не в том, чтобы сказать нет страданию и жить лишь для свободы, ведь спустя вечность мы окунемся в мир опять; мы все -- солдаты и генералы, все одно, и мы воюем только днем, а я мечтаю лишь о ночи, которой не суждено погибнуть в лучах. Я говорю тебе об этом, понимая, что тебя уже нет ни в одной точке пространства, кроме меня, призрачного слуги в собственном доме. Ты умрешь с этим старым изношенным мозгом, и с этим мышечным мешком, что так устал прокачивать кровь в области новых фантазмов. Нет особого смысла в вечности. Мы снова придем в этот мир, но будет другая женщина, и будет другой мужчина.


*

Когда ты ушла, Мари, я провел ночь в своей библиотеке. Я взял тот томик Шекспира, который оставила у меня много лет назад. То была наша первая и последняя встреча. Ты учила по нему свою роль и оставила на полке. Я перенес его в книжный шкаф и с тех пор его не трогал. Я почти забыл о нем, и вдруг с жадностью стал его читать.



Я поглощал не строки пьес -- только свою веру. Я видел серые дни в тепле своего чувства и никогда еще не был так спокоен, так глубок. Я смотрел на окружавшие предметы, на сложенные в стопку мысли, годы, письма и слова, все, что было сценой для моей тоски, и понимал, что абсурд -- не более чем поза. Он возможен лишь в пустом сердце, в вялой бессильной душе, что вечно обманута разумом, тем разумом, что считает душу глупой и капризной. Мозг -- всего лишь настольная лампа в доме, где хозяин -- сердце. Если в

нем нет любви, тогда бессмысленно любое знание, ибо ничего нельзя соединить. Святость -- это цельность, а соединяет только любовь.


Я не хотел рассыпаться. Я боялся любить этих людей, и цеплялся за тебя как за последнюю возможность -- мне в ужасе хотелось вернуть себе все, что потеряно,

и брошено в никуда. Лучшее название для мира -- Любовь. Если нет самого главного, становишься зомби, и нет худшего наказания. Бог остается любовью всегда; он остается цельным даже в распаде, он остается таким же, каким был на заре. Он собирает все так, как некогда расправил, и будет в этом вместе с нами, вместе со всем, о чем мы знаем и не знаем, и всем, что узнаем когда-нибудь.


Бог мой, как это просто. И все это было рядом со мной... Прости меня. Прости меня. Все, что я говорил -- беспросветная отговорка. Это грех человека, любого человека. Гордиться здесь нечем, милая, и я освобождаю тебя от сияющей лжи. Бог видел: твоей вины не было ни в чем. Прости, моя маленькая птица. Откуда ты могла знать, что такое абсолютное

страдание. Ты не могла быть наказана больше, чем могла понять. Я окружал тебя, окружал тем, что так ты ненавидела, от чего бежала, но я давным-давно был в тебе...

Sumus quasi fumus*. Я -- дым давно погасшего жертвенного костра. Сколько можно бродить опустевшими храмами, лаврами, пустырями, выкрикивая последнее имя Бога? Герой скончался, Мари, и был он некогда богом, ибо сам себя назвал, а сейчас -- просто висит завеса дыма и аватары улетают в небо словно журавли. И сейчас -- зима, в мае, июне, в самую жару -- зима, ибо все вывернуто наизнанку. Подо мной лишь пустые гробницы.



* Мы существуем подобно дыму (лат.)


Мы всегда были вместе, а я так долго рвался к тебе верхом на своих чудовищах! С меня довольно... Я хочу остаться в покое -- с тобой. Надо вернуться. Там, на другом конце дороги, мой загородный дом. Никогда и никуда больше. Ступени, двери, красный ковер

навстречу, как сочный поцелуй. И выворачиваются внутренности дома, чужого всегда, балласта, маленького снаружи, огромного внутри, как этот Городпогибшихангелов, и нет никого и нет лжи, только пространство спелой ночи и длинное эхо насквозь, и вокруг -- зима в молитвенном когда-то саду и воздух, в котором осталась она, чтобы дышать ею, пока дышу, и потом стать ее дыханием, когда между нами ничего, нигде, никогда уже не будет.


Время не качнется, прокатываясь будто тяжелый диск бронированной машины, пылая, распадаясь на ходу и давя наши сброшенные тела. Как глубока борозда там, где стоял парень с улыбчивым взглядом и где теперь только брошена россыпь маленьких туфелек женщины, которой больше нет. Я прощаю тебя, Господи. И прости за то, что выдумал тебя.


Разбей меня, как было до меня. Отпусти душу. Дай обнять этот зал ожидания: пусть ничего не будет вне. Отпусти, Отец, чтобы я отпустил Ее. К сожалению, жизнь начисто лишена драматизма. Кто -- то становится, кто – то стал. Сколько можно изобретать шекспировские страсти на голом месте, -- голом, потому что видимом насквозь? Сколько можно расширяться вдоль горизонта, одним уродством пытаясь компенсировать другое -- неспособность двигаться вверх?


Что я натворил... Что делаю... Отбил тебя от смрада, милая, чтобы похоронить вместе с собой. Глупо... Банальны покаяния актера, но почему так все просто? Разум кричит, я не могу больше его отталкивать. Можно ворваться в пропасть, как пылающий поезд, но у меня есть пассажир. Стоять великой мертвой пирамидой с двумя телами внутри, и агонией отравлять небо. Хочу, чтобы ты жила. Но сделал гроб для нас обоих.


Будь же свободна, любовь моя. Вся жизнь перед тобой, пусть вернешься ты неузнаваемой и неузнающей, как потерявший и обретший память: я помню тебя, я узнаю. И если Он простит, я буду ждать тебя в нашем Доме, если же нет, ты вернешься, вновь расположившись в мире двуногих и я хочу, чтобы было так. Ты вернешься раньше меня на восемнадцать, или двадцать, или сколько будет Ему угодно лет, а я буду ребенком,

которого ты выносишь, и если случится наоборот и я займу твое место, я буду только рад. Это счастье: так будет.


Двенадцать лет... Холостой выстрел себе в висок.


Дворец правительства. Пространство застывает. Массивная седая голова откидывается на спинку сидения и клонится на плечо. Охранник открывает двери. Свет.


Алексей замолчал и отложил листы в сторону.


*


-- Вот такая история, господа, -- закончил Сухопарый .-- Это было последнее, что Вова наш создал. Потому, как только он поставил точку, то отдал мне аутоскрайбер и, стало быть, сиганул с поезда. А что делать?.. Ведь мы умные люди. Понимаем, что ежели б не парнишка тот гоповатый, ежели б не любимая его супруга, да эта страна, да я, грешный, то кто б узнал о творениях Вовиных? То-то же. А нонича -- гремит его нэйм! На всю эту комнату гремит! Да... Не умеем мы ценить таланты при жизни. Ну, я не говорю про книжку Вовину -- может, он и впрямь был президентом своей души, только ведь лохов нынче к власти не пущают. И какие же выводы мы сделаем из этой назидательной истории? А вывод -- вот! -- воскликнул Сухопарый и сплясал чечетку. Отдышавшись,

он закурил и добавил благодушно: -- Извините, не могу воспринимать вас иначе, нежели вещь. К чему вы мне? Кто вы? Что вы? Заставить вас работать, как наше любимое есударство, или же мои коллеги? Не имею времени. Сделать из вас котлеты по-киевски? Нет, у меня есть лосятина. Так что лучше мне поступить по-другому. Да вы не бойтесь. Мы ж не варвары какие, не defrozen. Отнюдь. Мучить вас мы не горазды. Просто убьем.



Цыряк облизал пересохшие губы.


-- Ты говоришь, что над тобой нет закона. Понятия – это закон. Значит, ты --- отморозок, -- выпалил Батон. -- Убивать невиновных неправильно.


-- Ну... Нет. Пожалуй, нет, -- раздумчиво повел зрачками Сухопарый. -- Я не отморозок. У меня есть понятия. И, между прочим, кое-какие обязательства. И не только перед самим собой. Если понятия принять за религию, тогда в душе я набожен, как всякий истинный

атеист. Зачем переступать через чувство меры? Чтобы пооригинальничать? Нет, я свое отбезумствовал. Да и вы, впрочем, тоже.


-- Не нужно быть героем, чтобы убить и не быть убитым, -- мертвея произнес Батон.


-- Это ты точно заметил. Героем быть не надо. Мы не в древней Греции, господа! Мы в современной России. Здесь героев любят только мертвыми. Азия-с... Однако, господа студиозусы, вы меня утомляете. Я думал -- вот, встретил братьев по разуму, а вы нигилисты какие-то. Эх, молодежь. Проглядели мы вас, по тюрьмам сидючи... Ладно, Сережа. Забирай. Надоели они мне. Искренне надеюсь, что твоя Ирочка, нежный твой

цветочек, останется довольна. Жаль, конечно, что она не сможет на это посмотреть, но ты уж как-нибудь успокой дочу свою. Итак -- пора, мой друг, пора! Покоя сердце просит!


И продолжил, когда Сережа схватил несопротивляющиеся жертвы обеими руками и потащил в ванную, к фаянсовому алтарю:


-- Устал базарить я, и каждый день уносит частичку бытия...


*


Ладонин замолк. Внезапно Майя расхохоталась и вскочила с постели. Легкими шагами она полетела через гостиную на балкон. Ладонин услышал, как внизу с тяжелой мощью колышется океан: соленый крепкий запах затопил пространство. Обернувшись на секунду, Майя сверкнула улыбкой и красиво нырнула вниз, в тот же миг скрывшись в изумрудной глубине. Ладонин приблизился к перилам. Волны колыхались мерно и гладь

была почти неподвижна. Этот старый, обшарпанный дом, панельная пятиэтажка вдруг слилась с архитектурным массивом планеты и меткая высокопарность их очень старого диалога не вызвала в нем стыда. Он понял причину: не могло быть лжи посреди океана. Ладонин встал на парапет и шагнул в ночные волны. И резвились они, словно рыбы морские, не зная ни времени, ни усталости, и вот, когда выступили из воды, начинался


рассвет. Она поманила его на берег. Путь вперед был наклонным, упираясь в яростное небо. И поднимались они в гору, рядом друг с другом. И обступила их дюжина солдат, повернув в окрестный мир свои огромные зеркальные щиты. Солдаты сопровождали их, толпы уродливые окружали их, громко кричали, желая пробиться к ним, но обжигаясь на своем отражении, они корчились и визжали злобно. И были слова их ядом: они проклинали жизнь и смерть. Впервые Ладонин почувствовал себя человеком. Он вдыхал свободно и полно этот сочный, густой воздух, напоенный запахами лета, фотосинтеза и Бог весть еще чего. Они поднимались все выше и наконец достигли вершины. Их свита осталась внизу. Они вошли в синий и плотный воздух, который с каждым шагом становился все более разреженным, были точкой в сверкающем пространстве, забывшем навеки, где верх и где низ. Взмахнув золотым крылом волос, Майя обернулась, как тогда, перед прыжком, и вновь рассмеялась легко и свободно.


-- Ты все еще боишься потерять меня? -- спросила она, сверкнув жемчужными зубами. -- Я снова приду. А пока мы расстанемся. Мои братья нашли для тебя подходящее чрево. Не печалься. Она будет доброй матерью, твоя бывшая жена. И ты будешь примерным сыном.


*


Анатолий Сергеевич Ладонин, журналист, умер на трамвайной остановке «Железнодорожный вокзал» от сердечного приступа в 16 часов 45 минут местного времени.


Exit


THANK YOU


Are you sure shootdown LINGA SHARIRA WORLD?


yes


Confirm your reincorporation will


OK


Are you OK?


31415back/temporarily


|:

_╟_/┌^Kб_8l█P╢D
_Нr

г:

W3П'rэM_эЧk_Q№

fи_ e├>зР╓Ф­¤┤5°у:

п`"╢ю╦┤ТIт▄X╨eA┴@с

╦Ж"rФЫj█╪в╤2ЇКЬ▓

9Ю>_╔r┌┘#ПJБ┬

А_

K#аtgO_

Уj_E_

OQ




*


Шесть часов вечера. Лежу на своем матраце, покуриваю, а напротив, на полу, сидит Егор, поджав ноги по-турецки. Ждем, когда сварятся пельменоиды местного гиганта мясопрома. Егор чешет репу и разгадывает кроссворд.


-- Прародина человечества. Последняя -- а.


-- Матка.


-- Нет, тут девять букв. Вла-га-ли... Вал-гал...

Вах, да тут Атлантида!.. Трубы, кстати, не текут?


-- Только зимой.


-- Странно... Как там наш Марксим? Жив еще?


-- Живее всех.


Поковыряв спичкой клык, Егор продолжает:


-- Ты поосторожней там разговоривай с нашими заклятыми друзьями. Мыслизмы там о жизни, шуточки. Не болтай лишнего. Он же ни фига не понимает. Точнее, понимает как-то очень по-своему. Говорит, что ты, вроде, испуганный ребенок. Забился в угол и боишься. Он же не понимает, про какую родину ты говоришь. А, ладно! Di, servate Cimmerion!* Отыду к алтарю богов подземных, коим жертвую пищу свою.


*Храните, боги, киммерийцев! (лат., греч.). Киммерийцы -- народ, обитавший, согласно Гомеру, на краю света, в преддверии царства мертвых, в стране холода и вечного тумана.


Егор удаляется в ватерклозет. Сизифова жизнь. Импульс как толчок. Толчок к действию, неминуемо ведущему к ржавой глотке в глубине. Работай больше, Егор, чтобы жертвовать подземным богам. Егор отсутствует несколько минут. Выйдя под гром водосточной канонады, отдавший дань, Егор легко приземляется на пол и говорит со спокойной глубиной философа:

-- Между прочим, Екатерина Великая померла на толчке. Во время самого невинного из своих удовольствий. Да... Странная штука -- невинность. Тут даже не христианах дело. Те отказали всем в невинности, чтобы держать всех за толстую кишку. А дедушка Фрейд ужесточил это дело. Тот еще прокурор… Даже опорожниться перестало быть невинным занятием. До такого даже инквизиция не додумалась. А ведь старый пердун мог перевернуть все это! Мы все невиновны! Но куда девать тогда государство, религию? Вот так и победила традиция. Ты, кстати, как? Еще не женился?



-- Нет.


-- Это твоя проблема, -- в удовлетворенной задумчивости произносит он. -- Ты можешь иметь семью, но копишь отрицательные эмоции, чернуху всякую. У тебя нет будущего, не-ту-ти. Я направлен вовне, а ты вовнутрь.


-- Я давно ни во что не направлен.


-- Не гони. Живешь как гимнософист. Но у браминов, между прочим, до пенсии была пора домохозяина.


-- А до тридцати -- ученичество. У меня не было времени для ученичества. Его заняли дела семейные. Хотя, конечно, никто не виноват. Ладно, пельменоиды сварились. Откупоривай пузырь.


*


Сидим на полу. В незашторенном крае окна колышется вечер. Как назло -- что, впрочем, случается очень часто -- не могу опьянеть. Пустая бутылка «Столичной» положена на бок. Склонив на подпорку руки тяжелую голову, пригорюнившись, Егор едва слышно заводит:


Черный ворон,


Что ты вьешься


Над моею головой...


Стоп. Перебор.


-- Стоп, Егор. Это единственная песня, которая может выбить из меня слезу.


-- Ты, кстати, в курсе, что Нимица замочили?


-- Нимиц?.. Заместитель Параэкхарта?


-- Он самый. Старейшина всех Иисусов. Говорят, откололся от Конфедерации. В пользу Отступников. Блин, чего творится, а?.. Freedom as free doom! Чего читаешь нынче?


Приятно слышать столь редкий вопрос, но приходится признаться, что ничего.


-- А я Дхаммападу изучаю, -- продолжает Егор. -- Может, и меня как Нимица.... Но буддизм, он глубже в нас, чем это все христианство. Копить добродетели, чтобы купить новый мерс... Нет, это не по-нашему. Учите истину, поэты.


-- Не хочется менять религию. То есть заводить ее у себя. Нужно забить на нее вообще. Любую.


-- И что останется?

Мне вдруг становится неловко, словно я произнес имя какого-то близкого бога в клозете, но в любом случае здесь имеется определенный смысл, все оправдывающий и убивающий все одновременно. Я киваю. Егор блаженно улыбается и ловко чешет свое темя.



-- Все это упадхи, -- произносит он. -- Упало все на фиг. We are free! В смысле, кушайте нас бесплатно.


Мне нечего ответить, да и не хочется отвечать, придумывать знак внимания к собеседнику. Ощущение пустотности -- не окончательной, которой не познать

пока я есть, и не душевной, которая суть мерзость, а населенное светящейся мыслью -- такая пустотность всегда погружает меня в очень домашнее, нормальное состояние духа, словно я один в степи и не испытываю жажды.


-- Не знаю, к чему это привязано, -- врывается в воздух Егор, -- но я тут вспомнил одно словечко из санскрита: Pramatr. Оно значит субъект познания. Я вообще-то думал, что это Праматерь, или какая-то праматерия, хотя, наверное, это одно и то же. У них там, у санскрити, хренова куча значений. Короче, выходит, что Праматерь познает своих детей, чтобы познать себя. А у греков, что интересно, этим занимается Кронос? Этот бычара просто кушал своих деток, пока Зевс не отрезал папе яйца. Урану отрезал? Ну ладно,

нехай Урану... Ты понял, откуда эдипов комплекс проистекает? Комплекс-то -- Кронов! Короче: Зевс лишил папу силы, чтобы самоутвердиться. И чтобы братьев больше не было. А мать его спасла. Так что Зевс-батюшка стал сам отцом своей матушки. И мужем ея. Суть такая: матрица породила программы, программы -- компы, компы -- юзеров, а все потому, что матрица самоидентифицируется. Фиг я поверю, что это придумано дикарями. Тут работала спецгруппа. Ладно... О чем это мы?


-- О черной дыре. Я тут попал в одно... такое. Трудно объяснить. Короче, это как... Как будто прорвало ГЭС.


-- Ба! То-то я чувствую, Атлантидой повеяло. Взрыв на Киммерийской ГЭС! Это террористы, я обоняю их след, уходящий далеко в горы, где наслаждался он духом своим... Основные приметы: гексогеновые мешки под глазами, взрывной темперамент... Чу! Исчезло все, где было сухо, и открылося там, где воды были, и ныне только дух

летает над тем, что осталось. Но где ковчег? и где вы, мастера культуры? с мечтою о завтрашнем дне? Ибо узрите: сие дно наступило. Но господа: есть ли дно? И если да, то что такое нет? Задача. Однако сдается мне, ты просто стал русским на сто процентов.


Не токмо генетически. Изобрел себе проблему, и как-то сразу стало веселее жить.


-- Я не знаю, что именно ты называешь Россией.


Егор думает.


-- А все просто. Я понимаю патриотов. При недостатке словарного запаса Россией можно называть абсолютно все. То есть можно обозначить любым словом, потому что все одинаково мимо. Все -- это все. Но что же тогда ничто? Блин, что-то я устал. За Расею

окосею, за Корею околею, миру мир... Снимите плащ своего внимания с гвоздя моего красноречия. Я всего лишь графомэн, толстовец...


-- ... это как подумать о смерти где-нибудь на пляже в Малибу, или на Яве, и вдруг начинаешь понимать, что умер в Сибири. Только это не смерть, точнее, ее нет

вообще, и у нас тут падает снег на пляж. В общем, я ни фига не понял.


-- Да ладно. Стандартный ептыть-дифферент как показатель отсутствия здесь и присутствия там.


-- Его-то и нет.


Егор углубляется в ловлю пельменя трезубцем пластмассовой вилки, доставшейся мне из упаковки буддийской лапши. Не поднимая глаз от пельменя, он тихо, с самоуглублением произносит:


-- Однако ты, брат, сохнешь. Кто такая?.. Еще одна Белая Дама? Явно не жена.


-- Она -- Валькирия. Собирательница трупов. Несет меня в Валгаллу, подобрав на поле, где я проиграл. Или выиграл. Черт его знает...


-- О да. Валькирии. Санитарки леса... Как говорят православные монахи, лучше выпить водки литр, чем лизать соленый клитор. Хотя как закуска пойдет.


Устаканившись, делаем рывок.


*


-- Слушай, это не водка, -- замечает Егор. – Это Кафка какой-то.


-- Я не верю в существование Кафки. По-моему, Кафка -- что-то вроде Шекспира. Или Слепца. Гомер, был, кстати, киммериец.


-- Подзаголовок, пожалуйста.


-- Предки Гомера жили на Дону.

-- Да вообще-то мы все когда-то жили на Дону... -- раздумчиво качает вилкой Егор. -- Там, среди степных идолов, венчающих курганы, простирается поле прародин, о брат мой по арийским лейкоцитам. Что же там? О, там -- хранители всего что свято...



Егор отвел руку и, устремив пылающий взор на стену, где висела картинка из журнала «Наше наследие», прочел:


Егор Упанишада


Ом ты, батюшка тихий Донн!*


Боголичность Всесовершенная,


претерпевшая Армагеддон,


ставшая отрешенной,


тьмою назван ты, среди волн


принимающий подношения


от тех, кто на остров твой принесён ...


* Донн -- Тьма, кельтский бог смерти.


-- Черт, рифма не прет. -- Егор зажевал хлеб.


-- Не убивайся. Все равно метрика не та.


-- У меня киммерийская метрика! Кочка-кочка-лесостепь. И печать в паспорте.


-- У тебя нет вкуса к вольному пространству. Что ты видел? Каменную тайгу?


-- В тебе говорит степной житель, попавший в городские дебри. Не более того. Step by step кругом, путь далек лежит... К чему забивать себе голову красотой, если вокруг -- одно дерьмо и деградация?


-- Должен быть внутренний Дон. Чтобы вымывать эти шлаки. Священная река, типа Ганга.


-- Дон -- это как переводится? Низ? Дон-епр, Дон-естр... Нижняя земля! Так могли назвать ее только те, кто шел с севера. Сверху. Но почему тогда застряли скандинавы? Там же нечего ловить, в этих фьордах. Племя младших сыновей! Или наоборот? Получается что: младшие отправились дальше, когда племя росло и земли не хватало. Воевать промеж собой еще не додумались. Культура, язык -- все общее, континент большой, и чем южнее, тем изобильнее. Значит, старшие остались на севере, на берегу погибшей родины. Упрямые люди? Культ предков? Что-то сакральное... Но кому это нужно сейчас? Кроме

фашиков? Блин, я чувствую себя скандинавом. Огромное знание, но передать некому. Только тундра и олени. И жрать нечего, не считая мухоморов, прообраза сего алкашного напитка, придуманного, кстати, викингами, а не русскими людьми с их мягкостью характера и нежной медовухой. Ладно, я не поэт.



Несут его кони. Тройка удалая. Три лошадиные силы.


-- Но что интересно: в Новочеркасске наши пражмуры покоились лицом на восток, а в Крыму -- на запад! -- восклицает Егор. -- То бишь конфликт западников и ориентальцев, а каком-то смысле русских и хохлов, появился не вчера. Стресс. Потрясенные потопом.


-- Ну почему же. Донские казаки, например, не доверяли и западу и востоку, и кацапам и хохлам, и бусурманам тож. Все мимо! Они доверили батюшке-царю, за которым только Бог. Вертикаль. И никакой шизофрении.


-- А то, братко! Священная земля!


Желтая степь. Синее небо. Черные терриконы.


-- Думаю, те, что хоронили на восток, завоевали Индию, а другие -- Запад и Грецию в том числе, -- копает Егор.


-- Или наоборот. Хрустальная мечта. Руками не трогать. Ушли подальше, чтоб любить издалека.


-- К делу не относится. Итак. Шо мы маемо? Греция. Там жили азиатские племена. Маска из Микен: широкие скулы, раскосые глаза. Вот тут и появляется Гомер. Лё саваж рафинэ, поэт народов севера. Знатный оленевод Арнольд Пушкин. Если произносить не Хомер,

как римляне да греки, а Гомер, то получается по-твоему. Да, сие врубасто. Gomer. Это же название киммерийцев в Библии латинской. Какая-то угроза, исходящая с севера. Значица, такая кличка у него была: Киммериец. Да, помню, читал где-то: Гимер. Так их называли в Вавилоне. Ну что же. Какие версии? Первая: гумильянская. Гомер был славянином. И не

надо ржать, это банально.


Справившись с дыханием, откашлявшись, вопрошаю:


-- Но скажите, какими путями наш Киммериец попал в Грецию? По турпутевке?


-- О, это так просто. Северные племена, дорийцы, паслись тогда неподалеку, на Балканах. Племена Геракла. Племена, принесшие культ Аполлона -- Купалы. Произнеси это слово протяжно и в нос, как древние. Коуполо. В упрощенной версии получаем Apollo.

Потому-то местом обитания Аполлона всегда считался крайний Север. Пес Пиздец – это он. А Иоанн приравнял его к Сатане. Генетический страх перед Севером, его чистым

холодом, его пустотой. Представляешь, как балдели олигархи, покупая нефтяные вышки в Якутии? Едем дальше... Экспансия дорийцев на юг еще не началась. Сидели себе тихо в горах, козопасили. Ну, налеты учиняли, ясен перец, потому что кушать хочется и размножаться надо. Думаю, с ними не слишком боролись. Ахейцы были те еще прагматики. Их князья нанимали младших сыновей киммерийцев в свои дружины.

Иностранный легион. Спецназ. Думаю, их брали охотно. Дикие люди, дети гор. А что местные? Одиссей, чтоб откосить от похода, прикинулся идиотом, мощнорукий Ахиллес вообще переоделся в женское платье, типа трансвестит. Все косили от армии, что говорило о высоком уровне интеллекта и упадке государства. Вот и нагрянули дорийцы. Без особого труда, я полагаю. Но мы отвлеклись.


Итак, Гомер, младший сын -- талантливый, как все младшие сыновья, склонный к изящным искусствам, но пока это никого не волнует -- нанимается в дружину

ахейского царя. Воюет под стенами Трои. Командировка в горячую точку. Кто он? Свежая кровь, дикарь, наемник и поэт. Только он мог написать эту поэму. Не мелочный кидала Одиссей, не тупой злобный Ахилл. Мировоззрение не то. Гомер-Киммериец обитал среди богов и героев. Там находился его внутренний мир, первозданное царство

архетипов. Общество Сознания Гомера! Дарю идею... Но все это мелочи, я считаю. Все имена Гомера суть метафоры. Не надо произносить его истинного имени. Литература тогда растворится в Абсолютном Бытии. Прекратится как что-то отдельное. И что останется тогда? Голая коммерция и никакого киммеризма. Если же будем молчать, тогда в конце Истории исчезнет все, кроме словесности. Золотой век. Ты хочешь золотого века?


-- Абсолютно! Но кто-то уже произнес Имя. Сегодня проходил вдоль этих лотков на улице...

-- Ты сам -- образ. И я не уверен, что сейчас кто-нибудь не пишет о нас.


-- По крайней мере, все, что я писал, оказывалось уже написанным. И когда-то кем-то изданным.


-- Да-да, я помню чудное мгновенье. Это инфернационное поле, -- поясняет Егор. -- Читаем с одной инфернальной матрицы.


Пауза, дым.


-- Ты «Штирлица» своего дописал? – интересуюсь.


-- Тема необъятная, некогда, -- скучнеет Егор. -- Штирлиц -- это же идеальный образ человека во вселенной, на земле. Ты ходишь по этому серому бункеру в черных костюмах,

и вроде ты свой, но кругом одно вранье, иллюзия, ложь, и у тебя кукиш в кармане, потому что ты знаешь, что ты не отсюда, ты вроде и не Штирлиц, и не Исаев, и ни тот ни другой, ты все замечаешь и только гребешь компромат, и мечтаешь о Родине; тайком поддерживаешь связь, чтоб никто не подумал, что ты не веришь в эффективность и лавэ, ну, еще заводишь себе связистку, и в основном занимаешься тем, чтобы тебя не сожрали. Все что тебе нужно -- это уйти на другую сторону границы. Что в итоге? Ты спасаешь

человечество и возвращаешься домой...


-- ... где тебя сажают в лагерь. Лучше забыть о границе.


-- Это что, махнуть за пастором Шлагом? В Берн?


-- Нейтральных стран не бывает.


-- Ты как-то смело об этом говоришь.


-- Правду говорить легко и приятно. Это сказал Иисус, 1D-отец пастора Шлага.


-- Иисус говорил легко и приятно?.. Нет, я столько не выпью. Не понимаю, как ты держишься. Мне после каждой удачной страницы хотелось напиться вдрызг, или уколоться, уйти на золотой* к чертовой матери.


* Принять смертельную дозу наркотика (сленг)


-- Наверное, у меня просто нет удачных страниц. А вообще-то у меня еще хуже. Я после каждого романа женюсь.


-- Ага... Два брака?..

-- Так точно. Еще одну вот... Но никогда не закончу. Потому что не с кем разводиться. Разве что с этой страной.



-- Да вы и так в разводе. А как название-то?


-- Подожди, сейчас придумаю... 4D?


-- А я не собираюсь становиться писателем. Писатель, чтобы не быть проституткой, должен быть обеспечен материально. Хотя бы немного, как Толстой или Пушкин, у которых поместья не отобрали. Ну, Достоевский -- это исключение, время было другое, да. В общем, если нету бабла, то литература становится дешевой блядью. Что, конечно, выгодно сутенерам от литературы. И потом, еще одна причина. Нельзя в этой стране внимание к себе привлекать. Нужно следовать среде. Это коллективная ответственность, то есть – никакой ответственности. Народная воля! Я, знаешь, никогда не покупаю

диски. Когда слушаешь радио, смотришь все эти пидарачи по тиви, то все происходит как бы само собой. А когда хаваешь свое, то это напрягает страшно. Ты как будто несешь ответственность. Приложил свою волю, выбрал, купил. В общем, засветился. И сейчас тебе за это что-то будет. Так что бросай это дело. Ведь то, что делаешь ты -- это просто способ не рехнуться. Раньше был эзопов язык, сейчас -- эдипов. Что такое постмодерн? Стебалово на костях предков, то бишь духовных предшественников. Потому как они --

папы, отделяющие тебя от Великой Мамы. Как тут можно оставаться нормальным? Зато здесь умирать -- самое то. У меня пока нет возможности уехать, так что я понимаю тех, кто пытается объяснить Русь какой-нибудь офигенной идеей. Объяснить-то, оно

можно, только есть одна неувязочка: страна предшествует идее. И совершенно не желает под нее подставляться. Не думает о ней, понимаешь? Не замечает. Чем надуманней идея, тем ловчей ее подкладывают под эту свиноматку, страну. Пущай вскормит ее, типа. И тогда идея станет плотью от плоти страны. Ля традисьон. Вот, например, в универе нам давали одну и ту же информацию, только разводили по разным понятиям. Факультативы. Знаешь, эти маленькие различия... У нас, тэмплтрейдеров, было одно, у вас, поэтов,

другое. И в этом вопросе -- я о стране говорю – то же самое. Ты думаешь, страна когда-то была другой? Тут всегда на кого-то охотились. На антихристов, на шпионов, на евреев, на диссидентов. Теперь – на врагов демократии и зоновских устоев. А культура? Мертвый сезон. Борцы за идею. В Бодинете да в этих толстых журнальчиках такое творится, что мама дорогая. И никакого смысла. Я думаю, Олег, из народа просто вышло


подсознание.


-- Подсос... Чего вышло?


-- Поды-созы-онание. О небо! ужас! ужас!! Сдается мне, что отрок сей не верит в тайну поц-сознания! Скажи мне, брате, ведь недаром ты не веришь в соц-познание, как верю в него я?


-- Отнюдь.


-- Увы мне! Кара тяжкая десницею ложится! Яко удесною цевницею и чреслами по персям днесь проползеша! И чем же, брате, восперделось верушке твоей? Заговор ли

демонов?


-- О нет, все проще. Ибо спецсознание, на кое так упирают фрейдерасты, есть просто некая память. Вот, например, тебя псина цапнула, а ты ее не пнул, и этот диссонанс

отложился у тебя в памяти, стуча в твое сердце. Твое несчастное эго. А если ты попадешься в лапы психолога, то придется тебе пинать бедную псину.


-- Собачку жалко... А что же, коллега, есть иные способы?


-- Забыть.


-- Забыть... Оно, конечно, можно. Только ведь повторится все. Подумай о себе. Достоевский помер в нищете -- после обыска, Толстого прокляли, Бродского в народе презирают до сих пор, Есенин повесился, Мандельштам спятил в тюрьме, Бунин жил в нищете, Блок спился... Ну, вспомни: хоть одна нормальная душа смогла здесь выжить? Это тюрьма. Потому тут все так мечтают о воле. Национальная идея фикс. Но как ты все это объяснишь? Кто мечтает о воле? Неприкасаемые?


-- Нет, как раз наоборот. Эти уже давно залезли в высшую касту. И все соглашаются с их пребыванием там. А им просто плевать на нас с тобой. Все, что мы тут говорим, для них в общем-то брехня. Типа, сидим тут, рюхаемся. Вот, a propos, интересное это слово:

брехня. Корень brih, арийский. Но если у индусов он остается в Брахме и браманах, то есть -- расширение, рост, сознание, вселенная, то у нас что-то совершенно другое. Собачье что-то. Брехать. Издавать много звуков попусту. Славяне слишком рано оставили жрецов. То ли воевали много, в отличие от арьев, то ли климат был хреновый, а это факт, и приходилось им заботиться лишь о хлебе насущном. Итог -- никакой


философской мысли. Сказки?.. Сказки не сохранили и десятой части мифов. Чем они могли осмыслить мир? Через что? А они говорят -- духовность. Спохватились. Типа, нас татары задрочили, не давали развиваться четыреста лет. Я думаю, бред все это. Они задвинули жрецов сразу ниже всех. Где жили волхвы? На отшибе, в глуши, в чащобе. Ну да, в Индии тоже были лесные отшельники, но не все же. Многие стояли у трона и

выше. И вдохновляли народ царя на развитие. А что касаемо Руси, то вот результат: ни мысли, ни значительных побед вплоть до Куликова поля, да и там было неясно, кто победил. Трудно определить, кто победил, а кто нет, если весь противник не вырезан, или не побежал стремглав. А татары не побежали. В Индии -- там воевали идеи. Шакьямуни, мало того что скиф, был из варны воинов. И он был, кажется, не один.


За стеной взорвались бравурные звуки. Егор медленно поднялся. Прицелившись, пнул стену ногой и на одном дыхании крикнул:


-- Как вы заебли своей рекламой!


В соседней квартире наступает тишина, прерываямая матами. Егор садится на корточки. После некоторой паузы сверху салютом в перевернутые небеса падает, разбиваясь, кусок штукатурки.


-- Пни еще. Может, он явит себя… Впрочем, не явит, – неожиданно для себя добавил я.


-- Это почему? -- весьма серьезно спросил Егор.


Секунда напряженной тишины. Вдруг – чудовищный удар в стену с обратной стороны. Треснули обои, посыпалась пыль, музыка взревела. Мы бросились на лестничную площадку. Егор ударил ногой в соседскую дверь. Она затрещала, но выдержала. Я вернулся в квартиру, вынул из-под ванны топор, слыша, как пушечными выстрелами грохнули еще два удара. Я застал Егора у распахнутой двери. Замок лежал у его ног, припорошенный серой побелочной дрянью. Вместе мы ринулись в черный проем.

Квартира была пуста. В центре большой, запорошенной мелом, как зимняя степь, гостиной на полу лежала газета с двумя тарелками пельменей и двухлитровой бутылкой водки. В углу надрывался старый телевизор.



--Ушли, суки, -- хрипло констатировал Егор и облизнул губы. – Водка еще холодная.


*


Нет смысла уходить, пока все не допьем. За окном шатаются деревья.


-- Вначале не было ничего, и никакого начала тоже не было, -- задумчиво вползает Егор в тишину. И после непродолжительного вздоха добавляет:


-- Как-то все безвыходно, что ли... Ты, кстати, замечал, что в автобусе на одной двери написано «вход», а на другой – «выход»? Я вот только сегодня обратил внимание... Exit. А как будет «вход»? Init?


-- Это одно и то же.


-- И это выход.


Запах руки, глоток, хруст огурчиков.


-- Ну и как вывести народ? Из плена египетского? -- щурится Егор. -- Народ зажат и взрывоопасен, но не взрывается, что характерно. Ладно, если бы пытался убежать куда-то, в какую-то мечту, так ведь не бежит. Максимум -- квасит. Ну, не считая космонавтов-героинов. Народ -- он за тех, у кого сила. Он ожидает помощи извне. Но представь, если бы Христос пришел сейчас. Его бы сначала оттрахали, потом отдали в аренду, потом продали на органы, а учение сперли. В общем, теплый безотходный прием.


-- И кто из нас отрицательно заряжен? Закутяне -- хорошие люди. Их даже не испортил квартирный вопрос. А ты видишь везде только то, чего боишься.


-- Нет, я не говорю что все такие. Твоя бабушка была добрая женщина. Я помню каждого, кто толокся в ее гостиной. Типа интеллигенция. Бультерьеры из Конотопа. Эти точно Москву не оставят. Такой сочный кусок мяса. А твоя бабуля поила их чаем с конфектами

и верила, что большевики испортили Москву, и людям теперь недостает душевного тепла.


-- Она была настоящая москвичка. Сколько их осталось?


-- Да ни фига не осталось. Пьяное место. Гран кильдым. И потом: ты хочешь сказать, что квартирный вопрос тебя не испортил?..

Егор существовал в Москве в бабушкиной, а позже на меня записанной квартире. Я сам бывал там пять или шесть раз, когда на каникулы меня отправляли к прародительнице по материнской линии. Я воспринимал ту квартиру в районе какого-то вокзала, кажется, Киевского, вместе с бабкой как заповедник свободомыслия. С бабкой интересно было поговорить, поскольку она получила образование в двадцатых годах, когда можно было думать по-новому, учась по-старому. В целом о Москве у меня не осталось связных воспоминаний. Лето, аллея, тяжелые дома. Я продал квартиру, когда вернулся с войны. Это было эмоциональное решение -- просто не мог видеть столицу. Надеялся уйти в отставку и провести остаток жизни в нашем родовом имении, Лужковке. Через полгода обрушилась D-система. Имение отобрали решением властей – поначалу там был детский лагерь отдыха, а потом его прибрал к рукам областной куратор по культуре, который устроил там тренировочную базу для своей охраны. Отцовская казенная квартира в Закутске тоже была экспроприирована – теперь в ней живет любовница мэра. Но я был молод и не слишком горевал. Денег от московской недвижимости хватило на три совершенно неповторимых года. Таких уже не будет.



-- Просто ты, Егор, напрасно туда поехал. Не по сеньке банька. А если влез, то надо было париться покрепче. До посинения. Глядишь, и получилось бы что-нибудь.


-- Мне?! Да тебя ненавидят все гости столицы. Ты своим поступком им в душу плюнул. Пьедестал из-под ног выбил. Да ладно… Я тебя понимаю. Вишневый сад вырубили, сейчас там пьяное место, гранд кильдым…


-- Нет. Я люблю Москву. Просто там я понял, что мне ничего не принадлежит. Озарило.


-- И Каннибель, да?.. Не надо ляля. Ты ей об этом расскажи, что ты не хочешь ее заполучить, и вообще ты очарован ее интеллектом, а не задницей. Не надо мне врать. Ты же захватчик. Тебе она нужна со всеми духовными прокладками. Конечно: ты можешь бросить все дела и лететь на другой конец города, чтобы подержаться за почву-матку твоей Белой Дамы, но ты не похоронишь себя в ней. Она оставляет тебе существование, без рождений и смертей, а ты от этого бесишься... А какие мы все-таки придурки... Я вот в двадцать женился. А за каким хреном? Мог бы еще погулять, узнать чего-то... А она детей рожает как заведенная. Уже четверо! Окопалась до последнего дня. Говорю ей:

меньше рожаешь -- меньше страдания в мире. Зачем ты еще одного арестанта?.. Подумай обо всех, а не только о своей... Нет, я понимаю -- жить нужно в гармонии... Но творчество ведь может проявляться по-другому. Она ведь рисует, и, знаешь, недурно... Особенно ей удался Белый Квадрат.


Егор вздохнул.

-- Да ладно тебе ржать... Все так серьезно, блин, что на душе маета сплошная. Они меня подавляют, потому что я их люблю... Она и дети -- это одно целое. Когда-то она была сама по себе, а теперь, когда трое девчонок и пацан... Они всегда впятером, и совершенно неважно, где они сейчас, в какой точке пространства. Это иллюзия, что пуповину перерезают. Если сам не отгрызешь, она остается. Это невидимо, но это цепи. Это давит, а рвать их ой как тяжело... Я не понимаю твою бабу. Женщина должна быть благодарной мужчине за то, что он обратил на нее внимание. Секс возвышает женщину, а не мужчину.


Мужчину возвышают деяния мысли и духа. Как все же хочется пожить при варнашраме. До тридцати ты -- ученик. Торгаш, солдафон или колдун -- особой разницы нет. И все по своим местам. Мы душой и головой думать привыкли, а не руками, и знаешь, когда я думаю об этом, становится особенно паршиво. Ты думаешь, они созданы из света? Хренов там! Киммерия – наша родина. А как было бы классно: после шестидесяти уйти окончательно... С другой стороны, чего давал им этот варнашрам? Первые тридцать лет --

взлет, а потом -- сплошное заземление. Дети, деньги, наука, служение... Слышь, Олег, а ты в науку веришь?


-- Почему нет? Она порождает мифы как заведенная. А что еще можно создать? Я обожаю науку! Физические нормы, психические нормы, и все ради одного: сойдите с газона!


-- Сумасшедший мир. Замкнутая система. Если сходишь с ума, то сходишь с чьего-то ума, а если сошел, то только со своего. Я думаю, они просто поклоняются твоему 1D-папе. Богу прорыва. Но все его дети погибали.


-- Тогда почему они боятся смерти?


-- Потому что... А ты, типа, не боишься.


-- Было бы неплохо умереть. Как что-то отдельное. Óдин -- это выход... Один шаг через всю Вселенную, и он мог уйти, но пригвоздил себя к мировому древу, чтобы спасать других... Это Авалокитешвара, это Будда, это Христос. Все одно. Океан сознания.


Город за окном превращается в океанический массив, слова скользят мимо, отмечаю их лишь автоматически. До него не доходит. Слова, слова, корка слов. Газеты, книги, самолюбия, деньги, сладкая грязь, арийцы, неарийцы... Боги мои, какое дерьмо... Бессонница и умопомрачительная простота последних дней отключают меня от наличного света лампочки.


... -- Всплыл?


-- Лампочки не тонут.


-- Не надо умничать.

-- Я всего лишь хочу объяснить, что познание невозможно. Объекта нет и субъекта нет. Нам остается только молчание.



*


-- Подожди-подожди, -- Егор воздевает палец, прожевывая пельмень. -- Значица так: мы снимся Богу, а Бог снится нам. Вот мы пьем стограмовками, а это мовэтон. Пить надо аккуратнее. Значит, стыдно должно быть Богу?


-- Ну почему же. Мало ли что приснится.


-- Не так страшен сон, как его толкование -- не мной сказано. Как ты думаешь, у Бога есть психоаналитик?


-- Во-первых, смотря у какого бога. Во-вторых, есть. Но плохой. А вообще, мы можем предполагать что угодно. У нас иммунитет снимости. Но тут как ни предполагай, есть он или нет, и какой, ответа все равно два: плохо это или хорошо. А это одно и то же.


-- На мой взгляд, вам обоим не повредил бы курс лечения.


-- Если ты имеешь в виду столь популярный в Закутске галоперидол, то все равно получается так: все есть, и ничего нет.


-- То есть -- нейтронная бомба?


-- Да. Нейтронная бомба -- это галоперидол. И наоборот. Апокалипсис -- нормальное состояние мира. Он не выводится из организма вселенной, потому что это ее суть. Все это -- бессонный сон, мэка.


Виски пульсируют как крылья.


Переставший жевать Егор откашливается, произведя отрыжкой две вселенные.


-- Да, кстати. Костик письмо прислал. Из тюрьмы.


-- Н-да? И что случилось?


-- Застукал жену, когда ее совокуплял дантист. И долбанула русская моча в американский уголовный кодекс. Из одной тюрьмы -- в другую тюрьму... Романтика!


-- Ладно, никто не виноват, что Костик такой придурок. Нарушать законы в Штатах -- это же глупость. Неприспособленность. Из-за какой-то идиотки потерял все. Хотя я знаю, что ты скажешь. Мол, не из-за нее, а из-за высших принципов, да?

-- Одни хотят за бугор, потому что хотят умереть, а эмиграция для них как заменитель смерти. Другие -- вы все -- хотите в Америку, потому что тоскуете по коммунизму. Типа, равные возможности.



-- Все тоскуют по коммунизму. Иначе не рвались бы в царство небесное, -- пожал плечами Егор. -- Я знаю, что в Америке коммунизм. Но это лучше, чем небеса... Подумай, ты ведь обвиняешь эмигрантов.


-- Даже не думаю. Я же вырос в этой стране. Мне кажется, Егор, что после всех переворотов и экспериментов мы четко уяснили, что покой – это где-то там, за рекой, где сверкают огни.


-- Однако позвольте просьбу, мон шер. Перестаньте молотить воздух, иначе меня вырвет. Я, знаете ли, не выношу хуилософии, пока не употреблю свой литр. А у меня всего триста грамм антецедента. Коней на переправе не грузят.


Сигарета, С-гетера, не откажет никогда, дым творится в охваченном тяжестью слов пространстве, материи продолженной, имя которой наши родители. И я тоже породил. Не поленился.


Молчание лишь на минуту.


-- Знаешь, я тут человечка одного встретил интересного. В земной своей ипостаси он отправляет страждущих за бугор. Сначала -- в Китай, а там куда хочешь. Если захочешь. Поработаешь матросом, а там -- Гамбург! Дувр! Марсель! А нирвана подождет. Куда от

нее денешься? Не сейчас, так в конце манвантары. Разница -- ноль.


-- У меня уже есть работа.


-- Ты еще скажи -- страна. Шутник ты, право. Жертвователь, надо же. У вас, молодой человек, редкая по нынешним порам психическая аномалия. Комплекс Иисуса. Он же комплекс Прометея. Парадоксально, да? Один вроде бы жертвовал ради Бога, другой – против него, но оба старались пипла ради. Было бы ради чего жертвовать. Хотя, если разобраться, Бог абсолютно ни при чем, потому что его нет. Что это за Бог, если

он -- прокрустово ложе? Ложе лажи лоховой, да простят меня духи Севера.


Запуская руки в идею стола, заменяющую стол, краешками пальцев пробуя пока еще не сопротивляющийся прокрустов воздух.

-- Эххх... как все безнадежно. Ты вот говорил мне в прошлый раз, что надо этому радоваться, окружающему, расширение там кругозора. А я расширяюсь. И ничего не происходит. Нет ничего там... Ради чего ты решил забить на свою жизнь? Если будет война, ты пойдешь?



-- Мой легион расформирован. Да и с кем воевать?


-- Всех врагов победил?


-- У меня их не было.


-- Типа, откажешься? Все так. Один в Поле... Да и безответная любовь к отчизне тоже не беспредельна. Но кто же будет воевать? Такие дурики, как мы в восемнадцать? Но как

ни верти, враги добра не приносят...


-- Война сама по себе зло. С кем ты собрался воевать?


-- Клин клином вышибают. Наша война прекратит их войну. А теперь представь глобальное сражение, а оно скоро начнется, уже началось... Когда они захватят

страну, тебя и твоих родственников ждет самая паскудная работа, а если не примешь веру победителя -- расстрел или концлагерь. Ну, чего скажешь?


-- Ну, относительно социального статуса и уровня жизни мы вряд ли что-нибудь потеряем. Мы и сейчас живем как будто в оккупированной стране. И потом, если Россия выиграет -- а это вряд ли, одними спецназами не победишь -- то и в этом случае мало что изменится. То же ворье, те же демагоги, та же тюрьма. Все останется. Ну, может быть, станет больше жратвы и поводов для самомнения. Это плохо звучит, конечно, но этой стране поможет только поражение. Как при монголах. Резко вырастет духовность... Максимум, чем мы можем помочь отчизне -- ни во что не вмешиваться. Бог войны и страсти был у всех один, у всех белых, так? Индра? Арес, Марс первоначально тоже были боги страсти.


-- Ну и к чему это все?


-- Просто хочу задать один вопрос: когда ты победишь свои страсти, с кем ты будешь воевать?


-- Ты что, дур-рак?! Не врубаешься, ЧТО за всем этим стоит?


-- И что же?


-- Бля... В этом говне должно быть что-то ценное!


-- Количество говна не пропорционально количеству ценностей, в нем обитающих. И вообще, что-то много барахла. Не для этого перехода.

-- А-а! Сдохнуть боисси? Я всегда вот эту гнилуху за тобой чуял, хоть ты и выше меня по касте, а вот когда вся эта чернота сюда влезет, ты что думаешь, в ентом самом благолепии останисси? Ты же войсковой капеллан! Род Одина -- боевой! Тебя же, блядь, пятнадцать лет готовили к боевым действиям!



-- Отвоевался.


-- А вот разных козлов, которые Родину предают ради шкуры, мы первыми повесим!


-- Если так, то начинай. Давай, пробуй.


Егор закуривает, встает, прохаживается по комнате. Остывший, садится.


-- Ладно, Олег... Я знаю: мы люди бесполезные для этой эпохи. Куролесить там, с ума сходить, водку жрать и помирать мы и здесь, конечно, можем. Но с идеей не так погано. Стремно не так.


-- Идея? Ну вот, допустим, Вторая мировая. Воевали фашизм с коммунизмом, а победил капитализм. Или вот революция. Воевали белые с красными, а победил ГУЛАГ. И опять-таки капитализм. И по-другому быть не может. Потому как это одно и то же. Замкнутая система. На волне оказывается только тот, кто вроде бы не очень и участвует. Истина за пределом.


-- Ты хочешь сказать -- за границей?


-- Не юродствуй.


-- Да я-то что. А ты тренируйся. Пригодится. Товарищи обязательно тебя вызовут, родину любить. А что народ? Он никакой. Народ за тех, у кого сила. Вот и вся хуилософия.


-- Ну почему же. Ты можешь отказаться.


-- Смогу навряд ли.


-- Но стрелять, конечно, не будешь?.. Я угадал? Га-а! А куда ты денисси, паря? Что за детские базары?


-- У каждого есть выбор. А Бог не выбирает. Он любит всех одинаково, и какая ему разница -- Америка, Европа, Россия, Восток... Кто прав? Кто виноват? Кто ты сам?


-- Бог может повернуть вращение Земли в другую сторону, а я не могу. Бог может все, а я -- ну разве что денег заработать, или авторитета, среди таких же как я. Даже если я сверну гору, это не будет говорить о моем всемогуществе, потому что -- что такое гора? И кто ее свернул?


-- И что?


-- Что и?

Дурацкий разговор. С кем воевать? Какая нафиг?.. В глубине стальных вен, протянувшихся вдоль северной стены, струится кипяток. Тонкое напряженное журчание. Когда-нибудь прорвет.



Егор поводит головой. Вошел в роль.


-- В тебе говорит испуг перед массами, Олег. Ты же ни фига не боишься, кроме них. Ты даже не боишься, а почитаешь массы, священнодействуешь. Потому что всю жизнь тебя возносили над ними. А я знаю людей... Я народ. Я не рею в эмпиреях. И потому я воевать не буду. Ответ простой: нет! Идите на хуй. Дайте пожить, суки. Поверь, я так и скажу этим поставщикам мяса из военкоматов, или ребятам-кремлятам, что одно и то же. Хотя надеюсь, что не увижу их в своей Калифорнии... Говорю об этом и сейчас, могу выйти на

площадь Святого Кира и заорать в окна обкомовские, пока ты мнешь яйца и билет в левом карманчике, в серых брючках. Ага? Попал? Просто, Олег, надо твердо стоять, на земле или на тверди небесной. Или стать окончательным космополитом, или наоборот -- быть нормальным толстолобиком. Чего я не выношу в тебе, так это колебаний. Если память не изменяет мне с воображением, ты раньше не особенно сомнения пестовал. Что случилось? Кризис возраста? Великий друг и учитель, да? Пятнадцать лет учили, и вот оно, вылезло. С другого края.


-- Я никого не собираюсь учить.


-- Это ты так думаешь. От тебя прет такая вибрация, что и рта разевать не надо. Молчи, молчи и дальше. Я буду говорить. Вы, волхователи, наворотили в этом мире столько высоты, столько ненужного, лишнего, что когда-нибудь все должно было рухнуть. Слава богам -- рухнуло. Как-то легче стало дышать. Вы думаете, что зло -- это прыщ, и давите,

давите на него, но в итоге получается, что вы содрали кожу с живого человека, а прыщ остался. Я не говорю про Россию -- я про все эти страны еб...


-- Стул.


-- Чего?


-- Треснул. Под тобой.


Поворот головы.


Что-то взорвалось -- здесь, вдали, за рекой.


*


-- Да, умеешь ты человека до слез довести.

На излете приступа смеха, хлюпая носом, Егор вытирает слезы. Его все еще трясет.



-- Давай, что ли, про духовность поговорим. Майк сегодня назвал духовность вонючей.


-- Майк в чем-то прав. Но как всегда -- в чем-то. Он поедет на фронт с перекошенной рожей, и при первом же случае сдастся в плен. А ты начнешь ощущать оттенки аромата в этой вони. И если тебя не подстрелят как куропатку, а тебя точно подстрелят, то будешь строчить повести о настоящих человеках.


Мы замолкаем.


-- Жизнь-то -- ладно, все было. А вот смерть не отдам. Это вещь глубоко личная...


-- А не одно ли это и то же? Два столба – одни ворота... Это как в анекдоте про мужика с маленьким одеялом: «Выше-выше -- а! хорошо... Ниже-ниже -- а! хорошо...» Только ведь ничего хорошего. Что так, что так -- один черт холодно.


-- А ты о тепле думай.


-- Думать не хочу. Все одно. Не хочу ни тепла, ни холода.


-- Тогда самое время помереть.


-- Легко. Но чего толку-то? Сначала нужно родиться. А иначе -- сплошная симуляция.


-- Да... Снова втиснуться в какое-то тело, а если где-то в Африке, то будешь патриотом Зимбабве, снова взрослеть будешь лет 30, вариться в кислоте, участвовать в племенных разборках, а там, если повезет, получишь по башке дубиной и начнешь думать о

реальных вещах... А если родиться бабой или мачо -- все, пердык. Всю жизнь по луне ходить.


-- У души нет пола.


-- Зато крыша есть! Хотя... Если хорошо подумать, то нету и крыши. Хм. А что это за дом такой, если нету ни крыши, ни пола? Что, стены только? Типа раздевалки на пляже?


-- На берегу океана Иллюзии.


-- Или, например, там что-то строится. Коровник. А коров-то нетути! Одни троянские козлы. А и строители -- иде? Иде я? Автора! Автора!!! Нету ничего. Пнешь стену -- падает...

-- Это потому, что твоя нога и стена -- из одного материала. На одном плане сознания. Сдается мне, что стену спиздили.



-- Если она была.


-- Невосполнимая утрата.


-- Слава Богу.


Блестя глазами в шкатулке окна, полной золоченых пуговиц.


Яма.


Голос Егора.


-- Ладно, давай накатим еще по полста, курнем, и я пошел спать. Устал я чего-то. Не по

себе мне... Завтра еще вагон принимать.


Накат, затяжка, дым. Расслабившись, двумя пальцами взяв чайную ложку за дальний конец ручки и плавными рывками несколько раз заставив ее описать сверкающий круг в воздухе. Равномерного движения, конечно, не получилось.


-- Кстати, Егор. Зачем тебе ехать в Америку? Быть русским можно и здесь.


-- Типичное заблуждение. Русским лучше быть только на расстоянии. Чем дальше, тем крепче любовь к отчизне. Заметь: обозреватели на TV очень патриотичны после

отпусков. Ну просто русопяты. Единственное, что меня бесит, так это ихний шоувинизьм.


-- Я одного не понимаю -- тех уродов, которые приезжают в Штаты и сразу становятся очень русскими. Тогда какого черта уезжать? Вот ты, Егор, сразу напялишь на себя кумачовую косоворотку, отрастишь бороду с застрявшей капустой и начнешь истово креститься.


-- А между тем одни спецы из твоего журнальчика могут точно сказать, что ты русский. А для толпы ты иудей или грузин, потому как волосы у тебя черные, и глаза, и говоришь что-то мимо понятий. Вот ты и пытаешься искупить грех предков, коим плевать было на все эти идеи. Вот Костик, например -- а он откуда-то с Кавказа -- в спорных ситуациях всем показывает военную каску своего деда. Она пробита в двух местах, такие маленькие аккуратные дырочки. Война, герой -- значит, русский. Но что интересно: его дед воевал в заградотряде. А там в основном были зэки. И дырочка в каске могла появиться по совсем другим причинам.


-- Перебор.

-- Ну не скажи. Эти бляди 30 лет имели меня в душу, а теперь что -- простить?



-- Ты просто не умеешь танцевать. Яйца мешают.


-- И чего теперь? Ампутировать?


-- У тебя их никогда не было.


-- Олег, -- откашлявшись, произносит Егор, -- ты следил бы за базаром...


-- Базарные отношения -- это твоя сфера.


-- А твоя? Туман?


Сфера, центр которой везде, а окружность нигде. Да и есть ли какая-то сфера?


Егор думает.


-- Тут мой сынуля давеча отметился. Из кабинета биологии черепушку стырил. Ну чего. Вызывает меня директор. Весь такой при золоте и в костюме адидас. Кричит: мол, вы не занимаетесь воспитанием, оттого у нас в отчизне такой бардак, голубые везде и наркоманы. Я, говорит, потомственный казак, русский ирландец, так что метод убеждения, единственно верный, у меня в крови. И если вы не хотите воспитывать своего ребенка, я сам научу его родину любить и быть достойным. Я говорю: быть достойным

чего? Он: достойным называться мужчиной! -- Называться? -- Быть! -- Значит, -- говорю, -- нужно быть достойным быть достойным быть мужчиной? Ну, я ему спокойно объяснил, что это значит соответствовать определенному представлению, половому архетипу, идее, но, сдается мне, ничерта он не понял, что это просто мысль, мечта, страх сорваться в пропасть. Что на самом деле ее нетути, или все -- только она, родимая, но все лезут в мечту с обосранными штанами, и потому такой бардак во всех отчизнах.


-- Ну а если тебя, к примеру, говном назовут?


-- Да мне-то по барабану. Но если при детях, при жене, то у него возникнут проблемы. У назывателя.


-- Я, кажется, понимаю, почему ты так боишься своих домашних. Та же причина, по которой качают мускулы, одевают военную форму, в суперы лезут. Вокруг тебя --

сплошные зеркала, а ты вертишься перед ними как прыщавая школьница, и все чтобы понравиться, чтобы сказали: вот мужик, великий воин, мудрый старец, властелин земель.



-- Все вертятся. Страшно это -- не вертеться.


Егор машинально берет зажигалку, чиркает несколько раз. Продолжает:


-- Ты не знаешь, как я тебе завидовал. Еще двенадцать лет назад. Когда смотрел на все эти священные собрания... Думал: ну надо же, какая чистая жизнь! Знамена, гром, сверкание, значки, а потом появляетесь вы, рясы, плащи, снежно-белое, черное, пурпур. Гимны,

костер, обращение к людям, и такой древностью веет, таким, сука, величием, что умереть хочется, счастливая смерть... Мы еще студенты были, но ты уже в мыслях находился там, и местный аватар-атташе с тобой за ручку здоровался, а мы стояли как плебеи в дорогом

шмотье, как отверженные, и потом коньяк в глотку не лез, оттого у нас такое презрение к деньгам, да всем этим бутикам гребаным, у нас, у храмовых мерчантов. Нувориши, по-твоему, деньги любят? Они хотят компенсации за это унижение. Вот и все... Блин, как

смешно это все вспоминать... Где у вас был Космогенез, и Старшая Эдда, у нас был Карл Фрейд и Зигмунд Маркс. Жесткое порно, да? Ты думаешь, я не чувствовал себя говном собачьим? Есть такие торговцы, Олег, что некоторые волхвы рядом с ними – фуфло. У нас -- все тридцать три нирваны, которые можно купить за деньги. Я даже не знаю, на что вы надеялись.


-- Мы ни на что не надеялись. Без Параэкхарта тут не обошлось.


-- Я одного не понимаю: на фига он себя подставил? Эти касты все, разрушение, а? Кому это было выгодно? Всем, кроме вас. Ну еще, допускаю, были воины недовольные. Ну и шудры, само собой. Те порядок любят. Ну, чего язык в молитвенник засунул?


-- Не знаю что сказать.


-- Не знает он... Воинов, конечно, восстановят у власти. Внутренние варны. И снова придет Параэкхарт, это ясно. Где охрана, там и касса. Но сначала мы вас так отдерем, так погуляем, бля, что долго помнить будете.

Егор затыкается собственной злостью. Налитое кровью лицо. Глаза сверкают. Храмовые торгаш. Мог бы дорасти до интенданта аватара-атташе, мог бы, точно. А там и выше. Но зачем? Таинства-парады... Священное поле... Когнитивный диссонанс. А я наелся фейерверков до отвала. Никогда не думал, что Егор так любит эти фенечки.



-- Это не парады, Егор. Это не торговцы.


-- Звездеть не надо. Это не я говорю -- опыт этноса.


Умные слова. Наводят на размышление, как пьяного на забор. Но как я сразу не додумался, в чем проблема? Срочно антидот.


-- Знаешь, что я понял во время работы в журнальчике?


-- Поделись.


-- Очень много прокуроров. Поголовно. И ни одного адвоката. Поэтому страна и стала зоной. Прокурорствует каждая сволочь, особенно та, у которой меньше всего оснований кого-либо обвинять. Механизм самозащиты, я так это разумею.


-- Адвокаты дьявола?.. С другой стороны, Богу они не нужны. Хотя все наоборот...


-- Они не нужны ни тому, ни другому. И если не будет прокурорства, то и человек освободится.


-- Ах вот оно что! Дьявола, значит, нету, он только в моем воображении, да и слово Бог -- только слово? А разврат? А убийства? А враги Конфедерации?


-- Два пальца в глотку.


Универсальное средство. Учили на третьем курсе. Борьба с генетическими вирусами.


Егор трясет головой.


-- Черт... Я, кажется, перепил. Генетическая память поперла...


-- Не держи.


Егор сидит тихо и расслабленно, созерцая вирус предков. Факультетская закваска. Хорошо учили. Вдруг он взлетает и уносится в ванную. Пальцы в рот да веселый свист. В металл ударяет вода.


Он возвращается позеленевший, но успокоенный.


-- Как дедушка?


-- Какой?


Welcome home.


На поляне скромной беседовали они, в саду академском. Кружился снег, или вишневые лепестки то были; и говорили они, слыша подобное эху лязганье дозорных; и журчала одесную река, имя которой Полынь, и воды ее -- отрава.

-- Если будет настоящая война, как в сорок первом, а не как эта позорная разборка на Кавказе, мы, конечно, пойдем воевать. Толку от нас немного будет, да на войне все сгодятся. Только мы останемся как были -- в одиночестве. Как теперь. А если


что-то с нами случится, что-то светлое, какой-то прорыв, и мы отрешимся от всего, то,

безусловно, нас за это покарает государство. Выявит и покарает... Нам не по пути с народом. С любым народом, пока он народ. Пока он зверь. Я не с ним... Не хочу сниться. Не надо укладывать меня на другой бок. Пора вставать.


Жорж Конягин, обозреватель левацкой газеты «Кто Почем», однажды напился до такой степени, что высказал личную точку зрения.


-- Такую природную страну, как Россия, спасет только кастовая система, -- заметил он. -- У нас поголовно все толстокожи и впечатлительны, я этого не понимаю... Есть только одно объяснение: шеи у нас толстые. Голову поднять не позволяют. Психология

дикаря опять же, там эти вещи сочетаются -- толстокожесть и впечатлительность. Нет, я не говорю что все такие. Просто волки, борзые, стяжатели и реформаторы у нас -- все в одной куче, а нормальным людям некуда деться. Нормальные -- это vish, есть такое слово в санскрите, «заполнять». Вайшии -- средняя варна. Торгаши, земледельцы, ремесленники. То есть это масса народная, а не всякие воины, цари и маргиналы. Касты существуют на самом деле, каждый приходит в мир со своей программой. Но все у нас

почему-то комплексуют и рвутся вниз, к самым выпуклым архетипам. Посмотришь -- все воины! Ну прямо некуда деваться. Потому такой бардак. Нужно оформить это разделение официально. Развести народ по судьбам. Пес? Борзая? -- В армию! Волк? -- В тюрьму!

Реформатор? -- В специальные коллегии! Торгашам открыть зеленый свет и выкинуть их на фиг из культуры, и на хер всех борзых с пути. Пускай дом охраняют. Это их единственная задача, очень благородная, но ни к чему их в дом пускать. В доме не должно быть агрессии. А что касается деталей... Знаешь, у меня два высших -- журналерское и

экономическое, но я не знаю, что с этим делать. Одно ясно: власть подчиняется космическим циклам. Я об уровне сознания говорю, кастовых уровнях. Сначала здесь, я верю, была теократия. Власть церкви, в данном случае. Ну, Иван Рублев там, всплеск


духовности при монголоидах. Затем была власть царей, доминанта кшатриев -- аристократии и военных. Это долго продолжалось, и вот в семнадцатом году -- сразу

грохнулись на две ступеньки ниже: доминанта шудр. Коммунисты. Пролетариат и так далее. Потом – в перестройку -- еще ниже, вообще прочь из государственной системы: доминанта чандалов. Потом -- опять вверх, когда наелись кровью, короткий период была доминанта торгашей, затем на ступеньку выше -- власть военных, силовых структур, как сейчас. Это, конечно, один черт, наши кшатрии -- те же чандалы по сути, но дальше доминанта перейдет к ученым и духовным людям, хотя сейчас это, конечно, различные понятия... И снова все рухнет. Это вопрос времени. Так везде. Вот только почему в России все эти этапы проходят в море крови? в диком маразме? Ты можешь мне сказать?..


Сия боль разума лилась из него на какой-то презентации, где мы сидели за длинным как железная дорога столом и были немного подшофе. Стоял убийственный галдеж; закрыв глаза, в бессильной ярости Жорж сжал кулаки, но тут его отпустило -- он просиял и вмиг отрезвел.


-- Вот эти все козлы, -- громко сказал Жорж и обвел рукой местных воротил бизнеса, не исключая председателя космосовета и его свиту, -- вот им кажется, что они творят историю. И страшно этим гордятся, потому что идея -- это крыша крыш. Типа реальность. Вот из-за этого все так плохо. История России -- сплошная агония. Ее здесь не должно

быть. Это же дыра между Востоком и Западом. В этой пустоте никогда ничего не происходило – только похороны разных там доктрин. Запад приходит сюда, чтобы умереть в пышности, которую он не может себе позволить на родине, прагматичной как старая блядь. Восток -- тот просто исчезает. И становится Сибирью. Обрати внимание, какие носы у коренных закутян: тонкие, длинные, с горбинкой. Шо вы таки себе думаете, это русские носы? Но проблема в том, что эти пространства на самом деле беспредельны. В России не может и не должно быть истории, потому что история здесь -- только видимость, морока, она ведет к одним страданиям и ни к чему больше. Россия -- Пустота. Это ее суть и национальная идея! У Пустоты нет проявлений. Ее невозможно познать. Это само-по-себе. Что мы можем сделать для родины? Думай сам...



Без преувеличений, это было гениальное прозрение. Но вряд ли Жорж осознал его, а если бы смог осознать, то жить в нем вряд ли смог, ведь пришлось бы полностью измениться или стереть себя как надпись на заборе. Да, эта мысль пришла внезапно, и вопиющий бедлам обстановки исчез. Но что исчезло? Что могло исчезнуть, сли ничего не возникало? И о какой стране он говорил? Если бы в тот миг я получил удар в челюсть, если бы это случилось в борделе похуже, если бы надо было вскочить на стол и станцевать лезгинку

только ради того, чтобы скользнуть в эту мысль и вырваться на простор, я благодарил бы судьбу, кулак, столы, тарелки, шлюх, космосовет, все что угодно, потому что все сорвало маски и обнаружило чистоту.


Поразительны даже обстоятельства, при которых накапливалось то, что я до сих пор не могу выразить словом. Обстоятельства мимолетные, благородные и не слишком, вызывающие самый некошерный спектр чувств. Что они значат сами по себе? Ничего, абсолютно ничего. Это будто война, рукопашная схватка, когда уже ничего не значат ни подвоз боеприпасов, ни карта местности, ни численность противника, ни название родины, ни исход войны. Это как настоящая любовь, где можно обойтись без темного алькова, приемчиков, ужимок, специальных интонаций, баланса инь и янь, роз по 10 долларов за штуку, конфет такой-то фабрики, вина из дорогого магазина. Это вне

обстоятельств и результата. Ничего личного. Просто полет в никуда.


Я уже не улавливал его слов -- наступил тот момент, когда ум сворачивается в точку и свое законное место занимает сознание, безбрежное и ровное, но не со всем его благородным блеском, а зияя как пулевое, нулевое отверстие. В полной апатии я думал, что почти все в рассуждениях Жоржа притянуто за уши, так же, как в наследственной передаче кастового положения -- роковой ошибке Индии, впрочем, не большей чем наши

революции. Жорж слишком близко к сердцу принимает проблемы страны. Наверное, по этой причине он и собирается уехать.



-- А что защищать? -- вдруг спросил я Егора.


Мы немного ошалели от этого вопроса. В тишине я начал сползать в моментальное похмелье. Закружилась голова. И мысли, и расчеты, треснув как сухая почва, поползли

кусок за куском.


*


Не прошло и трех минут, как Егор справился с утратой равновесия.


-- Ну, в общем, все с тобой понятно... -- встревоженно произносит он. -- И ютро пробрезгу

дзело, встав изиде и иде в пусто место...* Духовная жизнь... Опиум для народа.


*А утром, встав весьма рано, он вышел и удалился в пустынное место...

(транскрибир. старослав., Евангелие от Марка 1, 35).


-- Это не наркотик.


-- Все, что не дерьмо, есть наркотик. Чего ты думаешь достичь? Знаешь, мы просто убежали в свои личные катакомбы, от этого всего, в этой стране. Духовная практика... Не у всех она духовная, тебе повезло в этом смысле. Но если б не это, плевал бы я на

старость, смерть, если б это не подкашивало в самом расцвете. ЭТО. Когда воруют у тебя твой воздух. И убеждают, что ты родился для пинков и рабской доли, а ты не можешь переступить. Прыгать не хочешь. Приятие... Не ты виноват, что приходится зарабатывать

на хлеб созданием побочного продукта. Прошлое наше, да, небезупречно. Очень даже... Сейчас не засветился только слесарь Пидорчук. Он как дрочил в своей каптерке, так и дрочит. Все, кто чего-нибудь стоит -- все в дерьме. Никто не уберегся. А ты -- просто

неумело пытался приспособиться. Вот и все твои грехи. Не надо отвращения к себе... Это серьезно, Олег. Ну а что касается меня -- ну да, я не бодхисаттва, а быть им поневоле смешно. Признайся. Или ты намерен продолжать? Идти к этому -- значит потерять

внутренний мир, так же, если бы ты жестко делал деньги, а потерять его сейчас значит остаться без последней крыши над головой. Окончательно. И это очень, очень страшно...



-- Дерьма не жалко.


-- Да-а, настрополился... Весь такой вдохновенный. Но все великие дела -- незавершенные. Совершенные то есть. Вот и Кафка «Замок» не закончил. Как думаешь, чем бы все окончилось?


-- Ничем.


Бессмысленно. Все бессмысленно. Если бы сгореть вот так, в своих бедах, свариться в своих словах, изойти прахом и рассеяться по шелку Девачана. Но нет. Просто устаешь. Или падаешь в обморок. Хлоп -- и все продолжается.


Город -- каменное дно. Ночь готова двинуться восвояси, близок отлив. Китеж мой, град обреченный. Да появится берег твой, берег ласковый, ах до тебя, о свет, доплыть бы, доплыть бы, о Ра, когдааа-ниии-будь.


Мы наконец Океан переплыли глубоко текущий.


Там страна и город мужей киммерийских. Всегдашний


Сумрак там и туман. Никогда светоносное солнце


Не освещает лучами людей, населяющих край тот,


Землю ль оно покидает, вступая на звездное небо,


Или спускается с неба, к земле направляясь обратно.


Чернуха гомерова. Подать сюда Вергилия! Сделайте погромче! Хватит ныть, господа! Корни мирового дерева высасывают все соки. Как будто где-нибудь за бугром все иначе. Сидят эмигранты, сидят тихо, не высовывают носы, ибо страна не любит иммигрантов, любая страна, и комиссар участка всесилен. Премия Эми, премия Ими, всем, кто вечно не в себе. Отец, в себе ли я? но тогда где? Эта земля утонет, это все сгорит и испарится, а пока -- битва, грязь и слова. О Pater. Candido velamine tange nos, faucium in nebula vagantes*, говорю я телевизору, мигающему справа, во мгле у окна.


*О Отец. Покровом незапятнанным коснись нас, бредущих по горло в тумане (лат.).

В лихорадочной смене света и тьмы проходит минута или две, и я едва не пропустил появление Отца. Сегодня он в образе ситарного старца-брамина. Гардероб папы не блещет разнообразием. Он консервативен, даром что солнечный бог; никакого экстрима. Все его костюмы легко перечислить: от Христа, от Одина, от Зевса. Отец не любит одеваться от Кришны, ибо тот был молод не по годам, а папа не желает потерять степенность вида. Не обратив никакого внимания на сына своего и пьяного его товарища, садится на скрипящий линолеум пола, закуривает сигарету и, не отрывая взгляд от принесенного с собой журнала «Наука и жизнь», в неопределенном жесте вращает сигаретой. Его фарфоровые зрачки поднимаются на северо-восток. Следует отметить, что сегодня он не похож на бога особенно, но такова гордость богов -- казаться ниже. Там, в центре, у мировой оси, ему скучно. Он слишком привык к человеку. Боги равнодушны, потому что не боятся смерти, и отец приходит к людям, чтобы пообщаться, избивая их словами праведными. Наблюдая за ним в последние годы, я пришел к выводу, что снисхождение богов к людям отнюдь не трагично и не тяжело, -- это трагедия и срыв разве что для фанатиков. Скорей, это актерство и забава, что Отец столь неосмотрительно доказал в бытность свою Зевсом. Олимп слишком холоден и там плохо кормят, Асгард скучен как немецкая провинция, Ванахейм пресен. Асгард -- буйный пригород Пралайи, таинственного мегаполиса, метрополии, о жителях которой боги молчат. Мой 1D-Отец лишь закрыл свои затуманившиеся глаза, когда я спросил его о Пралайе, и в беззвучии


провел много времени, а позже исчез. Он также считает неуместными вопросы о Лайе и даже о том, что находится за кольцевыми ограждениями Не Преступи, где заканчивается Млечный автобан. В Асгарде не все так весело, как хотелось бы; Отцу досаждает тупое

пьянство героев и даже в горных виллах Олимпа его одолевает скука, когда напившиеся солнечные боги вновь начинают бить мелкого и мстительного Яхве. Нет, в тех местах музы молчат, и потому Отец желает снисхождения. Впрочем, просто поболтать он не умеет.


-- Здравствуй, милый сын мой. Ты берешь ли чан с водою и, на огнь его поставив, соль ты сыплешь ли в кипенье?


-- Сыплю.


-- Что же остается?


-- Чан.


-- Ну что... Тяжелый случай. Соль обычно пребывает там, на дне, и это суть.


-- Видел я недавно Яму*. Пустотой необозримой он расширился, и только лишь ему теперь я верю.


*Яма – индуистский бог смерти.


-- Яма -- имя и угроза. Но не более чем это. Пробудись! Ведь все едино; Яма -- просто воплощенье той мечты, которой нет.


-- Что же есть? Сибирских джунглей колдовство, дремуча дрема... Там, в чащобе непробудной, пьяный сталкер спит и видит, что чем дальше в лес, тем больше дров, но все и без доставки здесь горит, а я хочу лишь вон отсюда выйти, в поле, и не помнить, кто тут главный, кто чужой, кому я должен. Все едино, а все мысли -- будто радиопомехи... Ритм постельной молотьбы, все трясется, нету смысла, только хапанье и жажда, и в руках лишь потный воздух, ни меча, ни горна нету, будто я при штабе Майи разрабатываю план. Нет во сне покоя, папа. Фрейд и сонник – все обман.


-- Но кто Атман?


-- Конечно, я. Но кто я?


-- Отлично, -- спокойно замечает Отец. -- Вот ты и достиг призывного возраста. Когда ты победишь все вокруг тебя, что вторгается в твое сознание, я призову тебя в Асгард.

-- Спасибо за такое счастье, папа. Но где мой меч?



-- Меч -- это ты сам.


-- Но это рассыпается.


-- Этого никогда и не было… Не верь, не бойся, не проси. И не развешивай сопли на звезды.


Докурив, он глотает окурок и уходит за плотную ширму ночи. Волна холодного дыма достигает меня. Бесконечная длительность вползает в драконью кожу времени, направления вливаются в змеящиеся хвосты дорог; он всегда оставляет после себя гадов.


*


-- Здравствуй, змий зеленый, в городах и селах...


Егор лыбится.


-- Да... Ежики не колются, только выпивают иногда... Ежики в тумане. Завидую, завидую... К тебе Отец приходит даже когда ты застольничаешь, а меня вот забыл. Два года -- только в Новый год потребляю, а нету!


-- Проще верблюду пройти сквозь игольное ушко...


-- Если б было так, то все неприкасаемые были святыми. Да и что толку? Ну, грабят, занимаются проституцией… А кто не занимается? Работаем за деньги, которые давно не являются гонораром -- а сие слово переводится "знак уважения" -- а просто чтобы не сдохнуть. И работа наша не ахти нравится -- ни нам, ни потребителю, да и не нужна никому. Лишнее. Но это бремя цивилизации, куча никому не нужного продукта, только ради того, чтоб не замерзли денежные потоки -- пить все хотят, а эта аквушка еще никого не успокоила, не считая этих, как их… потерпевших. Во-вторых, неприкасаемый -- это внутреннее состояние. Я знаю бандитов, которые взрасли в оранжерейной обстановке.

Взять хотя бы Грегуара. Ну были, конечно, какие-то проблемы. У кого их не было? Но в бандиты он пошел по собственному выбору. Кто-то смог расслабиться, решиться и бросить, и хлебнуть из чистого родника, и протрезветь, а они вот не смогли. А дальше – дальше чисто психический процесс. Самооправдание. И в-третьих, это же мировой порядок. Так мир устроен, брате. Так что на фиг все свои гуманистические тенденции. Правозащитник, куда деваться... Пожалел брамин бедняжку. Ритá, -- твердо отчеканил Егор. – Миропорядок должен быть.



-- Кто тебе сказал, что он должен быть? И зачем? как в супермаркете, все по брикетам? Чтобы легче покупать и кушать, и цену назначать? И что толку? Война прекратились? Голод прекратился? Каждый день все круче...


Егор в смятении умолкает. Ему страшно и зло. Какие-то доводы вертятся на его языке, но тают, едва он их успевает распробовать, лихорадочно, растерянно, собранно. В дальнем уголке ума темнеет сожаление, что я решился высказать эту мысль, которую вынашивал

многие годы, мысль, которую я сам для себя не оформил и сразу же вывалил на Егора. Глупо. Зло. Шлак.


Егор закуривает, колко шурша картоном упаковки.


-- Вот ты говоришь -- я, -- начинает он. – Тут есть какое-то противоречие. В самом звуке. Обрати внимание, как по-английски звучит Я. АЙ.


-- Двойственно. Два звука. По-русски тоже -- ЙА. Наоборот, но то же самое.


-- Нет. Это типа «Ай-яй-яй!» -- Егор развеселился и подпрыгнул не вставая. Знакомая

пестрая туча вернулась на его чело. -- Дарю эпиграф для новой книги, одна западная притча. Короче: раздается звонок в дверь. Мужик подходит и спрашивает: -- Кто там? -- Я. -- Я?!!!


-- Фрейдисты не поймут. К тому ж еще подражание.


-- Кому?


-- Все -- подражание. Чугунные бабочки. Мир неаутентичен.


-- Ну и кто ж его создал?


-- Не заставляй меня разбивать зеркало.


-- Которого нет.


-- Ты уверен?


-- А щас проверим эту твою область несовпадеий, вместе с ее областным центром. Я говорил тебе, что пить бадьями -- мовэтон?


Я снизошел взором. Осталась последняя сигарета. Огненной воды -- на дне бутылки.


-- Давай разольем пополам, -- блеснул я компромиссом. -- Покурим, стало быть, по-братски.

-- Видишь ли, я не сочувствую коммунистам. Ничего делить мы не будем. Или все, или ничего.



-- Это одно и то же.


-- Хорошо, -- сказал Егор и вылил в стакан последнее. -- Назови, что это такое. Правильно скажешь -- все твое. Нет -- мое. Только не говори, что это стопарь с водярой. Синонимы запрещены.


Я махнул стопку в себя, зажег сигарету и бросил пустой стакан на пол. Егор сглотнул слюну.


-- Ну… А сигарета?!


-- Докурю, увидишь.


Мне совершенно не хотелось ни пить, ни курить. И я бы все отдал Егору, если бы он придумал что-нибудь посвежее. Претензии на оригинальность.


-- Кстати, -- сказал Егор, принимая от меня сигарету. -- Ты не отметил один момент. Когда

в стакан переливал. Это существование.


Похоже, я не одинок.


Смяв бычок, Егор откашлялся и хмуро сказал:


-- Ладно. Я пошел спать. Мне завтра вагон принимать.


Он встает, делает несколько шагов и повалившись на старую шубу, мгновенно начинает храпеть.


Неделю назад Кита, о котором я уже рассказывал, освободили по условно-досрочному и он заглянул ко мне. В тот день у меня гостила Рита; она накормила его борщом и пирожками, и приняв пятьдесят грамм, Кит признался: «Жена ушла. Все забрала. На работу не возьмут. Что, к корешам идти? Воровать? Нету здесь ничего моего... Выхода нет». «Вон выход», -- сказал я и кивнул на дверь. Кит почернел лицом, не говоря ни

слова встал и ушел. Через день он позвонил мне на работу и сказал: «Спасибо». Он молчал, не кладя трубку. «Спасибо», -- сказал я. Кит вздохнул. Послышались короткие гудки.


Серверный ветер. Боги сервера. Reset.


*


11:05. От вчерашней ипохондрии не осталось и следа. Монументальная простота мира. Сейчас меня не свалишь и бульдозером. Единственное, чего я не понял -- откуда взялся синяк на правом плече.

В потной непроходимости троллейбуса следую в редакцию газеты «Центрально-Сибирская блядуница». Красивая брюнетка арабского типа подлаживается ко мне и, глядя в пространство, начинает змеиные телодвижения. Беру рукой ее грудь под платьем -- и так мы едем четыре остановки. На остановке «Поселок Красных Колчаковцев» она дружески пожимает мне ногу выше колена и выходит. С ней два арабских типа в кожаных куртках.



Ну что же, начало дня интригующее. Лауре ведь ничего не стоит вынуть свой глазированный мобильник набрать мой несложный номер и сказать пару слов... В самом лучшем расположении духа врываюсь в контору.


Итак, «Блядуница». Уволился оттуда год назад. Пройдя в приемную, я встретил фольклорную крутобедрую секретаршу в рискованном наряде и пару секьюрити, тщательно обыскавших меня, применив в том числе портативный злобоискатель. Секретарша, видимо, привыкла к подобному действу. Может быть, на ней так мало одежды именно затем, чтобы показать открытость души и преданность фирме. Дверь в кабинет Директора напоминала устройство на аэровокзале, через которую проходят все пассажиры -- потенциальные террористы с точки зрения охраны.


Директор мрачно возвышался за своим тяжелым, черного дерева, столом. Один секьюрити, прошедший вместе со мной, аккуратно запер дверь и открыл небольшой чемоданчик.


-- Если вы не возражаете, мы зададим вам несколько вопросов, -- произнес Директор и отложил в сторону мое рекомендательное письмо. -- Духополиграф еще не проходили?


На голову мне одели какую-то штуковину, похожую то ли на трусы, то ли на панаму с проводками. На запястьях защелкнулись наручники с отражателем -- последнее слово оборонки и последний аргумент правительства, обеспокоенного свободой нашей касты,

ибо участились случаи побега в Астронет и к Отступникам.


Допрос длился и длился. Покрывшись испариной, я едва успевал отвечать. После двухчасовой пытки я едва ворочал языком.


-- Ну ладно, успокойся, -- благодушно заметил директор, когда оператор-секьюрити снимал с меня проводки и антибраслеты. -- Враги кругом. Понял? Каждый квартал будешь проходить тестинг. Иди в камеру. Сержант!

Пройдя через вереницу замерших секьюрити, охранник проводил меня в кабинет, где сидел мой непосредственный начальник, рыжий парень в эспаньолке и пенсне с тонированными стеклами. Мы поздоровались. Его звали Костя Пилсудский.



Пилсудский -- демоническая личность. Вместе с тем он честный журналист и большой мыслитель. Пилсудский был погружен в задумчивость. Скрипнув стулом с раздолбанной спинкой, он произнес:


-- Господин Навъяров, как вы относитесь к Бодинету?


-- Спасибо, хорошо. Мне кажется, им можно доверять.


Пилсудский одобрительно, хоть и не без недоверия к Сети, кивнул головой.


-- Куришь? -- спросил он.


Отпираться было бесполезно. Хотя черт их знал: может быть, они свихнулись на здоровом образе жизни и баночках с питательными добавками. Мы закурили.


-- А к чему весь этот контроль? -- не выдержал я, стряхнув пепел с сигареты.


-- "Голуаз"? -- внимательно сощурился Пилсудский. -- Это плохо. Шеф курит исключительно «Госдуму». Сигары такие на драйваке «Кохибы». Управдел смалит

«Соборование Блэк Сэббэт». Так ему положено по всем понятиям. А тебе скромнее надо быть. Кури вот «Ятра золотые». Не зли начальство.


Я обратил внимание: Пилсудский потребляет «Рэд Баннер лайтс ментол». Что, видимо, соответствовало званию майора.

Единственным способом развлечься -- не считая рулинета -- был поход в курилку. Как правило, там я сталкивался с бодинет-инженерами, вечно пытавшимися бросить курить. В общем и целом они были довольно милые люди; некоторых портила лишь замордованность различными правилами, инструкциями, параграфами, кои они со страху пытались воплощать в жизнь. Они жили в трясине компьютерных команд и совершенно бесполезной корректности. Среди них встречались интеллектуалы. Один из них, Сэм, обладал характерным для бодинетчика хорошим художественным вкусом и коллекционировал крышки унитазов. Раньше он коллекционировал дерьмо, но недавно женился и супруга пустила коллекцию на удобрения, после того как ее мама открыла заветный шкафчик в спальне. Еще был Иван. Он выписывал в карманную книжицу-словарик бранные выражения на английском и латыни, однажды не без гордости


продемонстрировав мне свои bitch, bull shit и mentula canis.


Часто захаживали в аппендикс рерайтер Юра и знаменитый астронет-блоггер Майкл Ч.Люскин. Его мозг представлял собою куриный желудок, развившийся по пути динозавров. Он гремел гигантскими камнями преткновения, которыми он дробил в прах все что попадалось на его пути -- кровати, стулья, ножки унитазов, ручки дверей, торговые биржи, притоны, молельни, армейские склады, казармы, гостиницы, гринпис, подлодки, танки, разведки, тайные браки, внебрачные связи, доклады, тенденции, сны,

рефераты, милицию, кромлехи, палехи, сенну, вождей и коробки галет. «Почему бы тебе не раздробить камни?» -- однажды спросил я. «Потому что умру с голоду», --

ответил Майкл, и мне стало неловко за глупый вопрос. Я мертвел на подходе к зданию редакции, а поднявшись на пятый этаж терял способность что-либо воспринимать. Было так погано, что я впадал в нечеловеческую бодрость, разговорчивость, громогласные споры о разной фигне, по десять раз повествовал одни и те же анекдоты, одни и те же

выдуманные истории, заставлявшие Пилсудского морщиться, и приходил в себя лишь ночью на промозглой остановке.


Оставаться невозможно, но некуда бежать. Пилсудский пребывал в том же состоянии духа. Земля горела под ногами. С необоснованной надеждой мне всякий раз думается, что тут должно хоть что-то измениться. Но все по-прежнему, на своих местах. Те же лица, та

же коммерция в голом дарвинском контексте, словно выбритая болонка. Система напоминает женщину, добравшуюся до пистолета. Пленных не берут, а если взяли, то для особо изощренных пыток, за коими последует расстрел. Если вы сбежали, вас найдут и на

Луне, если умерли, вас ожидает участь Муссолини, повешенного мертвым. Если в вашем мозгу мелькнула мысль о побеге, вас вычислят по бормотанию во сне, по выражению глаз, по анализам капелек пота. Понятно, что редакторы развивают невероятную живучесть и

отвагу, как крысы, загнанные в угол, и все силы тратят на создание ремней безопасности, препоясываясь ими вплоть до плоти и вгрызаясь в плоть, не расставаясь с ними ни во сне, ни в лунатических походах, ни в кошмарах под солнцем. Редактор и замредактора -- длиннорукие аватары гильотины. Закольцованный мирок редакции струился по венам

словно алкоголь, поддерживая состояние бодрой невменяемости.


Мне особенно запомнился Вадик Сиамцев, психострингер. Он вел страничку «Гумор». Целыми днями, с восьми до шести, Вадик таскался по кабинетам унылый и похмельный, пил кофе, курил сигареты, смотрел телевизор, внимал звучанию радио, пристально впивался взором в Бодинет, газеты, новинки экрана, опросы ВЦИОМ, и неуклонно созревал. Процесс вететации занимал шесть месяцев. Осенью и весной с Вадиком

случался криз. «Скорая» мчала его в психоневрололгический диспансер и там, под щедрым дождем аминазиновой группы, он наливался соком и лопался как перезрелый арбуз. В палате, забронированной редакцией, он не приходя в сознание работал день и ночь. Творений хватало на полгода. Из творческой командировки его встречали буднично и деловито, и все начиналось вновь: кофе, кино, сигареты, пресса, ТВ. Однажды Вадик не вернулся и прокуратором юмора назначили меня. Я не обладал терпением Вадика, и единственное что оставалось -- быть честным. Я излагал то, о чем все думали, первое,

что приходило на трезвую голову, а поскольку трезвость в России возможна только с нереального похмелья, мне стал понятен запущенный фэйс Вадика. Я обнаружил, что его метод хранит на себе печать декадентства, и поскольку я вырос в здоровой патриархальной семье, то из-под моей руки лилась только чистая правда жизни. Успех рубрики стал оглушительным. За мной установили слежку, ко мне потянулись диссиденты со всей страны, из Европы, трех Америк и даже из Конго. Меня публиковали в Бодинете

на сайтах, чья жизнь -- только миг, достаточный для скачивания материала; я ощущал на себе объективы спутников разведки, квартиру заполнили веселые разноцветные жучки, из которых я узнавал новости, меня будили выстрелом в окно, изо всей округи птицы слетались на мой подоконник и смотрели в упор не мигая, собаки и кошки уступали дорогу, старики несли за мною транспаранты, к подъезду провели трамвай, волхвы с Дальнего Востока шли босые по тайге и несли свежих кальмаров, женщины приводили своих дочерей, я получал телеграммы из ООН и НАТО – то одобрительные, то гневные; меня назначили кандидатом на Суперовскую премию, но в последний момент отвергли


по внешнеполитическим мотивам, мне посвятили десять фильмов и четыре анекдота, меня замалчивала пресса, рассыпая пригоршни многозначительных намеков, повсюду за мною ходили толпы китайцев, нуждающихся в дальнейшем образовании, кто-то бросался в костер, кто-то судился с крупнейшим производителем микрочипов за нелигитимный юзинг моего бренда, Закутск переполнили комиссии, спецслужбы, подпольщики, боевики, на меня покушались трое шахидов, двое афроамериканских снайперов и один простой сумасшедший из Польши, и когда мне все это надоело, я повторил несколько трактовок центральных каналов и меня наконец оставили в покое, напоследок урезав зарплату, заплевав мне окно, ботинки, кейс, закрыв передо мной границы в том числе в Якутию. Я облегченно вздохнул и подал заявление на вылет. Теперь я был по-настоящему свободен.


Направляюсь в кабинет Пилсудского. Увы. Он ушел на обед. Вместо него -- завотделом

народной жизни Гриша Мезальянц. Скачав с дискеты вчерашнее мое произведение, он причмокнул и сказал:


-- Ты на сколько денег договаривался с Пилсудским?


-- По полтиннику за вещь.


-- Понимаешь, -- замялся Гриша, -- тут произошли кое-какие изменения. Денег в конторе мало сейчас. Видишь, сколько молодежи приняли... В туалет не достоишься. И потом, Астронет слишком много денег жрет. Уже и контроль поставили, а результаты прежние... Так что расценки понизились. Гонорарий нынче в два раза мельче. Рardon me, boy. Придется еще пару чух-чух...


Он пожал плечами.


-- Да, кстати, -- произнес Гриша оживившись. -- Ты спрашивал у Пилсудского египетско-русский словарь. Он просил тебя подожать.


-- Хорошо. Когда он придет?


-- Через час, примерно. Посиди тут, подожди. Я сейчас все равно еду в центральный офис, захвачу у него книжку.


-- Годится.


-- А ты не скучай. У меня в закладках один классный адрес отмечен.


Гриша накидывает пиджак и уходит.


Скука смертная наваливается из-за спины. Так или иначе, придется ждать.


На столе Гриши стоит монитор статического Астронета. Таким пользуются в конторах, где творчество – не обязательный элемент производственного процесса. Подключиться?.. А почему нет. Единственный минус -- придется торчать на месте, привязанным каналом

«Кама Рупа» к серверу и рабочему столу.


*


Favorites


МММ.КОВЧЕГ.РУ.


Enter.


Обстановка напоминает аэропорт в какой-нибудь северной, благополучной и малонаселенной стране. Мягкий свет, легкий малиновый звон разносятся из ниоткуда. В круглый зал вплывает женский голос. Такие нежные интонации я слышал только во сне.


-- Добрый день. В Закутске 12 часов 06 минут. Вас приветствует научный международный онлайновый сервер духовно-полового образования...


ERROS 4004


Вас приветствует m-lle Даша.


Я почувствовал вкрадчивое движение за спиной, словно шелк терся о полные ляжки -- но оборачиваться не стал. Медленно, кругообразно, точно молодая лошадка по цирковой арене, вышла улыбающаяся 1D-блондинка в коротком белом медицинском халате. Ее тонкий совершенный нос венчали большие очки. Пухлые губы лоснились помадой. В тонких пальцах с огромными алыми ногтями она держала изумрудную указку с круглым

набалдашником, увитую двумя змейками; время от времени она медленно поглаживала набалдашником туго накрахмаленное плечо.


-- Да, Вы не ошиблись, -- продолжила m-lle Даша. -- Именно ERROS 4004, сайт, среди сообщества российских архипровайдеров справедливо названный ССС -- Самый Супер Сайт.

Возле дамы возник двухтумбовый, покрытый янтарными пластинами стол с большой столешницей из яшмы, и стенная доска наподобие школьной. Она присела на стол краешком бедра и влажно потерла одну персиковую ляжку о другую.



-- Как вы уже знаете, Григорий, мы успешно обновляем информацию на наших великолепных страничках, -- прожурчала Даша приятным, лопающимся губным

звуком. Доска залилась черной блестящей смолой. На ней возникли белые буквы и почему-то формулы со схематично изображенными женскими ножками на полях. Я видел такие на иллюстрациях к ПСС А.С.Пушкина.


-- Наверняка Вам также известно, что духовная сила каждого народа, и непременно сила арийского космоса, наиболее полно выражается в его подходе к такому важному оккультному вопросу, как ебля. В глубокой древности этой воистину неисчерпаемой теме уделялось весьма пристальное внимание. Доказано, что древние египтяне изображали половой орган женщины знаком (), в центре которого находилась точка, символизировавшая зрачок, а если точнее -- матку. Это был египетский иероглиф Ру (на нашем сайте Ковчег.Ру вы найдете чат, посвященный этой теме. Среди участников --

академики из США, Европы, Японии и Китая). Иероглиф Ру обозначал врата, рот, влагалище, место входа, а также в некоем роде Луну. Реакционные жрецы Аммона,

пытаясь захватить в свои руки власть над порабощенным пролетариатом Египта и академией материалистической профессуры, утверждали, что этот знак есть верхушка священного креста Анх -- ключа к бессмертию, клятвы, завета, и символизирует

Врата бога Ра, из которых, по их скучным абсурдным верованиям, изошел весь проявленный мир. Глаз -- якобы -- символизировал Первую Точку Божества, позже

развернувшегося в пространство. Однако видный ученый древности, сексолог, политолог и основоположник множества других наук Зигмунд Фрёйд развеял эти сказки, доказав, что глиф (.) символизирует влагалище. Позже он блестяще изложил свое открытие в Книге, которая до сих пор остается мировым бестселлером.

Произнося свое вступление, m-lle скинула халат, оставшись тем не менее в белье. Несомненно, у нее 1D-мэск Мэрилин Монро, но эту грудь я уже где-то видел и ни с


чем не спутаю. Сосок, торчащий как вывернутый бутон... Жанна?


-- Итак, что есть величайшая загадка веков -- таинственный глиф Ру? Напоминаем, что спонсор регионального провайдинга нашего журнала -- мясокомбинат «Закутскпищепром».


Ctrl+Alt+Del.


End task.


Мезальянц начал долбиться в дверь, едва я успел вернуться в тело. Не без удовольствия чихнув, я встал и повернул ключ в замке. Гриша сиял свежестью помидора.


-- Ну, как развлекся?


-- Не до развлечений. Учиться, учиться и еще раз...


-- Со словарем облом. Пилсудского срочно отправили в командировку.


-- Adieu.


-- Ну ты пиши, из Парижа-то! -- крикнул он вслед. -- А то у нас командировки перекрыли. Закиснем тут на фиг.


...В коридоре -- пыльная тьма. Вдруг сталкиваюсь с упругим изящным телом. Ба! Астрал в руку. Жанна! Вот кого не ожидал увидеть.


-- Ты что тут делаешь, Жанни?


-- А ты, Олежик?


-- Да вот. Принес заметку про вашего мальчика.


-- Какого мальчика? -- насторожилась Жанна.


-- Шютка.


Она работала завотделом космической флоры и достигала оргазма только на работе. Мне приходилось закрываться с ней в кабинете после обеда, потому что я не мог затащить ее к себе домой. Короче говоря, мы дружили. За неделю до моего увольнения она сказала, закуривая «Соборование роуз слим лайтс»:


-- Олег, я поняла: главное -- библейские ценности. Мне нужна семья.


-- Зачем?


-- Ну, понимаешь... Положение завотделом такое нестабильное. Максимум, что мне светит – это замредактора и редактор. А дальше?.. В конторе за пять лет сменились три главных. И куда идти? В рекламу? Там такой сучий коллектив. А свое дело открывать поздно. Нынче не перестройка. Нынче -- только по большому блату. А если менты повяжут, тогда

никто не отмажет. Такая линия... -- Хорошо. Допустим, ты устроишь свое семейное


гнездышко. Обустроишь его под офис. Какие вопросы ты будешь решать?


-- А ты думаешь, нет вопросов? Где памперсы правильные взять, например. Или ты думаешь, что все памперсы -- правильные?


-- Ты слишком много думаешь о завтрашнем дне.


-- Все это так... -- произнесла она сомневаясь. – Но кого бы ты мне порекомендовал?


Камень упал с моего сердца.


-- Марксим подойдет, как ты думаешь?


Я не удержался и прыснул со смеху. Меня начало натурально трясти. Жанна поднялась и покинула кабинет. С тех пор мы не запирались в обеденное время.


-- Ну, тебя подбросить? Я на машине, -- произнесла она с неподражаемой гордостью.


-- Подвези, конечно. Куда-нибудь в центр.


-- ОК. А хочешь, покажу тебе свою дачу?


-- И когда ты все успеваешь?..


-- А вот! -- прикусила она губки и шаловливо повела зрачками.


По пути на улицу мне лениво соображалось – вряд ли Жанна сама купила авто. Наверняка у нее богатый любовник, точнее -- очень богатый, ведь я не представляю ее на побитой тойоте или, упаси Бог, на шестерке. Выйдя во двор, мы подошли белому мерсу. Жанна с птичьим изяществом отперла дверь и бросила на заднее сиденье свой плащ. В машине

звякали какие-то невидимые колокольчики с уютным отстраненным звуком. Нехотя я прикинул, что мне придется написать никак не меньше двадцати романов по шестьсот тысяч символов в каждом и пережить двадцать инфарктов, общаясь с издателями, чтобы купить нечто похожее. Но хозяйку можно иметь бесплатно. Парадокс?


Жанна завела машину и вырулила на трассу «Аэропорт -- Синее Предместье».


-- Что-то я не вижу колечка на твоем пальце, -- заметил я, чтобы начать беседу. Жанну слишком переполняли чувства, чтобы начать разговор.

-- Колечко не здесь, -- улыбнулась она. -- Вы, волхвы, ничего не знаете о других людях. Я вышла замуж, да, ты догадался. Но мой супруг -- D-торговец, бизнесмен. У них принято крепить кольцо перед свадьбой на других местах тела... Понимаешь, это ближе к правде. Ведь пальцы тут не очень задействованы, по сути.



-- Понял. И кто же сей счастливец?


-- Иван Борисыч. В Облкосмосовете работает. Но вряд ли его имя расскажет тебе о чем-нибудь...


Еще бы я не знал Иван Борисыча. Меня отправили к нему на интервью в тот день, когда я познакомился с Алиной. Он трудится Архистратигом Священной Инквизиции Астрала (СИА), -- хранитель красных звезд и синих планет в нашей областной вселенной. Иван

Борисыч поджидал меня в фойе Облкосмосовета. У него выпуклое чиновничье лицо с маленькими монголоватыми глазками, зрачки которых не бегают, но медленно перемещаются из угла в угол, как у человека, слишком много укравшего, чтобы врать по мелочам. В кургузом своем пиджачке он больше походил на зарплатного бюджетника из 3D-института, всю жизнь разрабатывающего новые булавки. Сзади подошел секьюрити, молча приставил к моему затылку ствол пистолета и сдвинул планку предохранителя. Иван Борисыч протянул мне мятую ладонь и расположил к себе фразой:


-- Только не подъебывай. Ага?


Жизнерадостный тип. Весь долгий путь по коридорам он педалировал тему православия, властной вертикали и патриотизма, что, несомненно, было новейшим веяньем Кремля вместо прежней моды на иудаизм, властную горизонталь и космополитические убеждения. Пожалуй, с таким супругом Жанне скучно не будет.


*

Дача возникла мгновенно, едва я выглянул в окно. Жанна остановила машину, мысленно произнесла кодовое заклинание, и стальные черные ворота с уверенным гулом разъехались. Дача представляла собой четырехугольную башню из красного кирпича, высотой в пять этажей и с круговой трехметровой оградой. Вход в башню предварял портик с семью белыми ионическими колоннами. Слева от входа реял ввысь обелиск с белыми подтеками, оставленными, вероятно, дождями. Ветер овевал у его подножия детскую деревянную рогатку, выкидной нож, порнографические карты, гантели, презервативы, поллитровку водки, россыпь сигарет, пачку чая, перстень с черепом, справку об освобождении, автомат Калашникова, золотой мобильный телефон, пузатую бутылку текилы, пластиковую карту, ключи от BMW, героиновый чек, шприцы, резинового юношу и вибратор. Жанна оставила дверцу машины открытой.



-- Обычай такой, -- ответила она, заметив мой удивленный взгляд. -- Нужно оставить, чтобы добрые духи проветрили салон. Изгнали какодемонов.


-- Признаться, я не совсем хорошо знаком с этим обычаем.


-- О господи, -- выдохнула Жанна. -- Какие вы... блин... мухоморы. Сидите в своих астронетах и ни во что не въезжаете. Ты знаешь, что кошка в доме облюбует лишь то место, через которое проходит негативная энергия? Так вот, это проявление одного и

того же закона, который повторяется везде и особенно заметен в дорогих машинах. Злые силы обживают автомобиль и притягивают к себе пули, бомбы, гаишников и всякие дэтэпэ. Теперь понял?


-- Кажется, до меня начал доходить смысл. А что это?


Я показал на обелиск.


Жанна приблизилась к гранитному ребру кончиками красных ногтей.


-- Десять лет назад мой муж еще не был таким могущественным, как сейчас, -- произнесла она глубоким и тихим голосом. -- Но уже тогда он возвел на этом месте свое первое поселение, ныне ушедшее в анналы. В ту эпоху забор еще не был таким большим. В сущности, по расчетам археологов, он не превышал двух метров. И был у мужа моего младший брат. Как-то раз он появился в этих местах и насмехаясь перепрыгнул через ограду. Мой муж не вынес такого оскорбления и застрелил его в затылок. В полете. Потом он рухнул на колени перед телом брата своего, и рыдал, и рвал на себе волосы... Спи спокойно, дорогой брат.


Жанна медленно сняла с себя чулки и положила в изножие обелиска. Почему-то стало заметно, что боль в плече несколько успокоилась, как бы вошла в русло и только щекочет не без приятности, когда ткань сорочки приближается к коже.

Тишина висела над башней. Вокруг не было ни птиц, ни людей. Я оглянулся. Чистое вольное поле простиралось во все видимые стороны и прятало свои края за горизонтом. Это было странным, поскольку мы ехали со скоростью всего восемьдесят километров в час и не прошло и трех минут, как позади исчез последний дом частного сектора. С неожиданной уверенностью подумалось, что даже с высоты пятого этажа я вряд ли замечу признаки окрестного жилья. Было бы неплохо жить здесь.



Жанна отперла массив дубовой двери. Мы вошли.


Обстановка потрясала размахом. Первый этаж вытягивался в широкую мраморную лестницу, обитую мягкими подушками. Поднимаясь, мы вдохнули свежий воздух, напоенный запахом тропических растений. Второй этаж представлял собой клубок расходящихся в разные стороны лестниц. Вероятно, подумалось мне, Иван Борисыч почитывает Борхеса. Действительно, как мало я знаю о людях.


Повернув куда-то влево, мы вошли в путаную череду коридоров. Любопытно, каким образом они умещаются в относительно небольшом, если смотреть со стороны, здании? Когда мимо моих плеч тянулись старинная мебель, пылившаяся в полумраке, мерцающие корешки книг, к которым уже много лет никто не прикасался, когда темные кишки коридоров выворачивались в ослепительные залы, где било ключом виртуальное

3D-бытие, гремели залпы, звякало железо, мелькали с тонким ржанием трикстеры, меня не покидало чувство, к кторому я так привык за последние несколько месяцев. Среди людей на остановках -- утрами, под падающей луной, вечером, под усталым солнцем, -- я улавливаю их мысли, не сиюминутные, а базовые, повторяющиеся часто, словно больной сон, и в эти мгновения я чувствую себя единственным человеком. Я не в восторге от этого чувства. Не хочу стрелять в толпу или находить ей определения -- в том и дело, что я

глубоко равнодушен к ним, и равнодушие крепнет день ото дня, открывая все новые смыслы. «Отрезанный ломоть», как говаривает моя мать, которая тоже -- одна из капель тумана, плывущего по стеклам этой башни.

В преддверии гостиной я обнаружил виманоид. Он был поставлен на правое крыло и прислонен к стене. Грусть нахлынула в сердце. Этот легкий летательный аппарат -- кастовая принадлежность 2D-жрецов, но неполное дхармическое соответствие и коррупция сделали свое дело, и теперь каждый торговец может купить Виманоид, если у него найдутся двести тысяч долларов. Виманоид -- типичный пример смешения грубой


и легкой материи (группы IV и V Круга). Он использует энергию воздушных потоков и похож на дельтаплан. Его главная функция – поддержка левитационного парения. Когда вы летите, используя не 3D-крылья, а Вриль -- энергетический центр, имеющий выход между лопатками – виманоид поддерживает ваше тело в воздухе, чтобы не тратить

слишком много сил на антигравитацию. Поток Вриля отражается от медного экрана, выполненного с вкраплением Пелениума -- металла астероидного происхождения. Этот черный камень упал на Землю сорок лет назад, вдребезги разбив директорский корпус

Закутского нейролингвистического университета. Здешний ксендз Элениус Кшишдецкий утверждает, что астероид украшала надпись на латыни: «Здесь была Дева Мария»,

но православная церковь выступила с решительным протестом и обоснованной иронией. В городе начались массовые беспорядки. Костел подвергся кощунственному граффитиначертанию, войска оцепили мечеть, синагога ушла в подполье и обратилась в ООН, однако Лорд-Аватар пресек волнения, сообщив, что надпись произведена на языке индейцев сиу-сиу и содержит несколько каббалистических откровений, безусловно

доказующих наличие свинца на одной из планет в созвездии Кентавра.


Впрочем, все это детали. Я давно не летал на Виманоиде. Свой аппарат разбил пару лет назад -- попал в ураган в небе над Байкалом. Если события будут развиваться по законам жанра и ружье выстрелит во втором акте, то день можно считать прожитым не зря.

Продвигаясь по коридорам в этих мыслях, я старался не терять ориентир -- роскошные бедра Жанны, качавшиеся под синим муаром платья и в конце концов силой инерции вынесших ее в большую желтую гостиную, где все сверкало пламенной парчой обоев, занавесок, подушек, разбросанных по низкому огромному дивану, укрытому глубоким ковром и заменявшему ковер. На потолке вращались хрустальные сферы по тысяче фунтов каждая, издавая тонкий звон, как на рекламе зубной пасты. От электрического камина отделилась высокая атлетическая фигура (я принял ее вначале за статую) и приблизилась к нам. В комнате зашевелился запах сандалового дерева.



Существо заставило меня усмехнуться -- не без ностальгии по детству, ибо перед Жанной стоял многофункциональный антропоидный биоробот с широким оскалом лакированных зубов, с угрожающе длинным носом и в дурацком кумачовом колпаке. Всю его могучую грудь покрывали майорские звезды и ордена, пришпиленные прямо к коже. Пожалуй, пролетарский рерайтер А.Толстой не додумал последний момент антуража.


-- Буратино, развлеки Пьеро, -- лениво произнесла Жанна и подошла к столику, в изобилии уставленному темными бутылками.


-- Виски, содовая? -- деревянным голосом поинтересовался Буратино, надсадно улыбаясь.


-- Мачо Эс А? -- спросил я. – Сверхобщественная архетипная модель?


-- Эс Эн Гэ. Супер-нано-героическая. Странная фантазия пришла в голову папе Карло, ты не находишь?


Буратино витиевато отдал честь, щелкнул каблуками и отключив экран камина скрылся где-то в огненной глубине.


Жанна отпила из бокала, старательно облизнулась.


-- Подожди меня, Оулэджик. Я сейчас... А пока почитай «Черты и резы». Ты ведь еще не видел?..


Тихо шурша, Жанна исчезла в потайной двери. Стареет, -- подумалось мне. -- Чары становятся пошловатыми.


Под левой рукой обнаружилась толстая книжка in folio, непереносимо пестревшая голографической обложкой: переливаясь в основной трехцветной гамме, куда-то шел

похмельный мужик в мятом гусарском ментике, с толстой золотой цепурой на шее и надписью «Народъ» на спине.


Кажется, я уже говорил, что-то по поводу книг. Не люблю длинные романы -- забываешь их смысл, добравшись до середины. Но, вероятно, я сказал не все. Вначале я обнаружил, что не могу читать газеты и смотреть TV. Затем нашел, что чтение книг произоводит на меня еще более тяжкое действие. Я даже не совсем точно понимаю, зачем пишу.

Однако заняться все равно нечем. Состояние слишком нервозное, слишком твердое, чтобы погрузиться в размышления. Ладно. Откупорим крышку...


Степан Глоедов




следующая страница >>