litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 ... 27 28


Серия оиограсрии основана

В 1933 ГОДУ М.ГОРЬКИМ

выпуск ю

(669)



МОСКВА «МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ» 1986

Рецензенты:

член Союза писателей СССР, доктор технических наук профессор В. П. Карцев, доктор химических наук Ю. Г. Чирков

Околотин В. С.

О 51 Вольта. — М.: Мол. гвардия, 1986. — 320 с., ил. — (Жизнь замечат. людей. Сер. биогр.; Вып. 10. (669)).

В пер.: 1 р. 50 к. 150000 экз.

Книга представляет собой научно-художественную биографию вы­дающегося итальянского ученого Алессандро Вольты (1745—1827') — физика и физиолога. А. Вольта создал первый в мире источник по­стоянного тока, Вольтов столб — прообраз нынешних электрохими­ческих элементов. Он занимался электростатикой и другими направ­лениями науки об электричестве. Увлекательна сама история жизни А. Вольты — выходца из бедной семьи, ставшего сенатором и гра­фом империи Наполеона.

4702010200—153 ББК 22.33

f\—————————————————.—.. 1 '7g__QK

537+53(09)

юдая гвардия», 1986 г.

История должна показывать не пепел прошлого, а его огонь.

Жан Жорес

ПРОЛОГ ЛЕГЕНДЫ


В его честь электрическое напряжение, вольтаж, из­меряется в вольтах. Многие умеют пользоваться вольт­метрами, вольтаметрами, каждый слышал о вольтовом столбе, вольтовой дуге и вольтовой батарее. Но как Воль­те удалось сделать так много?

Легенды о Вольте появились еще при его жизни. Осо­бенно широко привилась версия «Вольта-ученый». Пер­вую биографию 39-летнего ученого издал его друг и со­сед Джовьо. По молодости друзья перестарались: они на­рисовали словами честный портрет симпатичного учено­го, вгрызающегося то в одну, то в другую науку. Увы, это плоское изображение слишком статично, ибо за внеш­ним ученическим контуром не видно движущих импуль­сов, без которых даже активное перемещение выглядит бессмысленным.


Вторую легенду лет через двадцать после первой за­пустил в мир старый друг Вольты, иезуит Гаттони. По этой версии, все научные достижения ученого оказались промежуточными итогами на длинном пути поисков бо­га. Вольта представал отрешенным подвижником, неисто­во верящим в католического господа, однако не допущен­ным бесчестными интригами к своей вдохновенной миссии.

На самом деле ни о какой вере не могло быть речи. Чтобы жить в согласии с миром, приходилось соблюдать декорум. Однако, если судить по тысячам первичных и вторичных источников, оставшихся после Вольты, его вполне можно назвать атеистом.

Третьей легенды при жизни Вольты еще не было. Араго уже начал в Париже писать биографии великих естествоиспытателей, Вольта надеялся попасть в этот список (и его ожидания оправдались), но что мог ска­зать француз, тогда еще мальчишка по сравнению с седо­власым метром. Ведь способный француз-ученый даже не

был в Италии, не говорил по-итальянски, не знал коллег Вольты по итальянским университетам.

Араго видел Вольту мимоходом, в чрезвычайных об­стоятельствах и судил об одном из персонажей своей серии по чужим отзывам, хотя они были современника­ми. Как и следовало ожидать, Вольта оказался благопо­лучным академиком, приличным человеком и баловнем судьбы, удивительно похожим на столь же достойных профессоров.

Самая расхожая версия изображает Вольту изобрета­телем рядом с его якобы главным детищем — вольтовым стелбом. И жизнь ученого соответственно делится на три четких этапа: до столба, во время его создания и после столба.

Но ведь столб — изобретение для Вольты совершенно побочное. Ученый занялся им иэ чисто научного инте­реса, увлеченный открытием боаюида Гальвани. Популя­ризируя велико® достижение ученого из соседнего горо­да, Вольта совершенно бескорыстно начал разбираться в причинах «электрических» конвульсий препарирован­ных лягушачьих телец и, к своему глубокому изумле­нию, увидел, что мнение Гальвави, специалиста-медика, но совсем не физика, совершенно ошибочно.


Вето жизнь Вольту волновали и даже мучили совер­шенно другие вопросы, но добросовестный ученый не мог не пролить свет там, где он был нужен. Вот почему столб — всего лишь плод научной добросовестности Вольты. Кстати, вольтов столб принес Вольте не только славу, но и неприятности. Пришлось перенести немало нападок, вызванных нелепым стечением обстоятельств. Мало того, Вольта упустил свои находки, он не довел до конца своих исследований.

Но самая, пожалуй, убедительная версия изображает Вольту человеком, мужественно несущим крест, выпавший на его долю. Даже не один, а целых семь, которые он был обязан нести по жизни ради предков и потомков, ради сво­их близких и ради людей вообще, всех в целом.

Если распутать все хитросплетения биографин Вольты, то возникнет еще одна волнующая легенда под названием «драма Вольты». Обреченный в детстве на гибель, он вы­жил и прожил долго. Человек знатного происхождения, он всю жизнь трудился, чтобы прокормить себя и своих близких. Самоучка без диплома, он ухитрился стать и почти серок лет проработал одним из ведущих профессо­ров старинного европейского университета. Его поддержи­

вали и поощряли иностранпы, а соотечественники, хоте далеко не все, преследовали.

Человек страстный и увлекающийся, он был вынужден в корне переделать свой характер, успешно демонстрируя невозмутимость и объективность. Прирожденный семья­нин, человек ласковый и заботливый, которого любили коллеги, начальство и женщины, человек от природы и по воспитанию верный и работящий, он смог жениться толь­ко в 49 лет от роду, когда у других уже завелись вну­ки.

Но, может быть, самой большой правды о себе Вольта так никому и не сказал, потому что она была видна каж­дому. Но никто еще не решился назвать Вольту «огнепо­клонником», хотя вся его жизнь отдана пяти природным огням: небесным (северным сияниям и сполохам), ат­мосферным (молниям и зарницам), бьющим из земли (горючим болотным газам) и бушующим под землей (вулканическим). Он был неравнодушен к горению, но самым главным для Вольты был огонь электрический, который, по мнению ученого, царил во всех без исключе­ния природных явлениях.


Вольта не обольщался, ибо познать про все огни все он, конечно, не смог. «Ars longa, vita brevis est» — «Постигать искусство долго, а жизнь коротка». Все же кое-что ему удалось, а кто сможет, пусть сделает больше.

На веку Вольты обновлялись химия и медицина, бу­шевала Великая французская революция, цеховые подма­стерья, превращались в промышленных рабочих, станов­ление североамериканских штатов шло параллельно фе­номену Наполеона, вознесенного гребнем революционной войны и низринутого в зените своего самовлюбленного деспотизма.

В этой жизни были радостные дни и месяцы, но от­чего же в его речах слышится плохо скрываемое раздра­жение и даже нетерпимость? Почему в его голосе нет по­коя и благодушия? Куда он летел, чего жаждал?

Или еще загадка: отчего Вольта отошел от активной деятельности в самом расцвете сил, в 55 лет, только взой­дя на самую вершину успеха?

Вопросы встают один за другим: как ему удавалось безошибочно выбирать самую нужную, самую перспек­тивную тематику исследований? Что подхлестывало и вдохновляло Вольту, долгие годы работавшего без пере­рыва? Как ему удавалось отстраняться от тревожных политических перипетий и общественных катаклизмов?

Наконец, в чем разгадка еще одного секрета Вольты: по­чему он, патриот свободолюбивой Италии, безоговорочно признал Наполеона, армии которого оккупировали Апен­нинский полуостров?

С учетом сложного исторического фона жизнь Вольты смотрится как драма. Кто же он, кого поочередно назы­вали: дон, декурион, синьор, профессор, гражданин, граф, сенатор? Чего он хотел, чем вдохновлялся? Чему Вольта может научить нас, людей, живущих на два с по­ловиной столетия позднее?

ГЛАВА ПЕРВАЯ (1745-1757)

БЕСПРИЗОРНОЕ ДИТЯ ЛЮБВИ

Красавец Филиппа Вольта жертвует карьерой иезуита, похитив из монастыря 19-летнюю по­слушницу, дочь графа Инзаги. Четвертого сына Алессандро родители отдают кормилице, забы­вают в деревне почти на три года, а потом предоставляют самому себе. После смерти отца неразвитого, но способного семилетнего маль­чика воспитывает дядя. Окунувшись в книги, Алессандро изнуряет себя занятиями.


Страна, разорванная на части. Подмостками нашего драматического представления оказалась Западная Ев­ропа. Географическими очертаниями она удивительно похожа на согнувшегося человека, который будто выди­рается из Евразийского материка. Этот силуэт с порту­гальской шапочкой на испанской голове уткнулся носом в Гибралтар, на спине — Франция, а изящный сапожок Италии уложен непосредственно на воды Средиземного моря.

Довольно скоро после развала Римской империи Се­верную Италию, плодородную и густонаселенную низмен­ность со многими реками и озерами, захватило герман^ ское племя лангобардов, длинноволосых. Они дали обла­сти7;вое имя и царили в Ломбардиидва века. Только в 774 году их разбили войска Карла Великого, после че­го бывшие властители смешались с местным населением. Лангобарды принесли с собой ересь ариан, согласно ко­торой Христа вроде бы никогда не существовало, а не­познаваемый бог был один и не делился на троицу. Еще в IV веке папа запретил эту ересь, но она не исчезла вме­сте с лангобардами, а продолжала тлеть.

С одной стороны, немецкая кровь и тайная непокор­ность папе, с другой — до Ватикана подать рукой, так что волны истинной веры шквалами прокатывались по Ломбардии и Пьемонту, отражаясь от протестантской Швейцарии, окопавшейся на альпийских вершинах.

Города Ломбардской лиги рано разбогатели, превра­тившись в республики, а вместе с независимо­стью, опиравшейся на деньги, расцвели культура

и наука. Там еще в XIII веке открылись университеты, обосновались гуманисты Возрождения. Самым крупным торговым и культурным городом Италии всегда был Ми­лан, а Комо, расположенный от него в сорока километ­рах, превратился для горожан в альпийское дачное ме­сто, в источник шелка, цветов, вина и молока. Даже брынза получила название по здешней местности Брин-ца, где живут пастухи — любители этого острого сорта сыра.

Но зачем нам вспоминать о далеких временах? Затем, что вихри людских миграций принесли в Италию стар­ших Вольта, которые ассимилировались, но не совсем, ибо души их остались там, откуда они отправились в путь. Прибыли они, по-видимому, с Пиренейского по­луострова, захватив в дорогу горячий нрав, нетерпимость и религиозный фанатизм. Вот почему к Вольтам относи­лись как к незваным пришельцам, которые навязались потомкам латинян на голову, но упорно не хотели кон­чать, как все им подобные, то есть растворяться в местном субстрате. Что стоило изменить фамилию на Вольтини, Вольтелли или Вольтачини, но они не пожелали. А вре­мена менялись, наконец-то стала единой Испания, с не­малым запозданием тем же курсом пошла и Италия.


Герой нашего__рассказа Вольта родился, жид и умер в Комо. чудесном маленьком городке в предгорье Альп. На западном склоне гор разместилось самое оолыпое ев-ропейское озеро, Женевское, а комовское, одно из юж­ных, претендует на огромную глубину, до полукилометра. Здесь роскошные леса, теплый воздух, цветущие луга, на севере сверкающие пики гор.

При разделе империи Карла Пятого в 1555 году гер­цогство Милан (и Комо вместе с ним) отошло испанцам, а при следующем переделе карты, в 1714 году, подпало под власть Австрии. Поразительно: чуть ли не лучшее по климату и плодородию место Италии почти никогда не принадлежало жителям полуострова!

Вот в сколь сложной политико-национальной атмо­сфере существовала семья Вольта, в которой было су­ждено появиться на свет маленькому Алессандро. Итало-германская национальная основа, полтора века испанско­го господства (со всеми вытекающими отсюда послед­ствиями) и уже тридцать лет австрийском власти (тоже не бесследно прошедшие).

Опять-таки: рядом на севере реформаторы из Швей­царии, близко на западе граница с франяузскими вольно-

ю

думцами, на юге рукой подать до Ватикана, с северо-востока приходит австро-яемецкое рассудочное влияние, причем сама Австрийская империя еле сдерживает сла­вянское давление с востока и турецкое — с юга.

Вполне уместно считать, что маленький Вольта вы­нырнул для жизни из бешено кипящего котла 'полити­ческих, национальных, религиозных и мировоззренческих страстей. Совершенно естественно, что все эти водово­роты властными течениями тащили за собой щепки чело­веческих судеб, но Вольте повез.ло: его спас комовекий закуток, где можно было отсидеться в любой шторм на­турального или искусственного происхождения.

Конечно, недоразумение с актом о рождении никак не могло повлиять на жизнь Вольты, разве только био­графам немного попортило нервы из-за разногласий в бу­магах. Сам же Алессандро и в зрелом возрасте имел бес­печную манеру.


Счастье отступников. Дело в том, что за дюжину лет до рождения Алессандро случилось немыслимое событие:

дон иезуит добровольно снял фиолетовые чулки! Их тогда носили избранные, монсиньоры — высшие сановники церкви и солидные ученые. У Филиппе они были в награ­ду за особые невидимые заслуги перед церковью. Только держал он их в сундуке, поскольку величие его было тайным, ибо сражался он на тайном фронте, так как был заслуженным иезуитом.

Постороннему с первого взгляда отец младенца Алес­сандро казался человеком простым и веселым, а време­нами даже легкомысленным. А на самом деле Филиппе был настолько силен духом, крепок характером в себе на уме, что ничуть не страшился наживать себе врагов, ес­ли такова была цена за принятие и осуществление куда более ценных решений.

Было их четыре брата, родившихся у почтенного Джиованни, или же по-латыни — Иоаннеса. Тот в 1670 году женился на некой Анне Стампа, потом еще раз, на другой комовской красавице — Александре, кото­рой он — почти старик'— заморочил голову словами и делами. И к двум взрослым сыновьям Александру и Бап­тисте добавились Филипп и Антониус.

Поначалу было задумано, что первый сын станет му­жем государственным, а второй — клерикальным. Одна­ко сразу же превратить первенца в Александра Великого

11

не удалось, а потому комовский стратег временно отсту­пил. Вот почему третьего сына, самого желанного, по­вторно осчастливленный Иоаннес, который смолоду за­бил себе голову древними греками, назвал Филиппом по образу и подобию знаменитого македонского царя. Тому удалось-таки открыть своей сухопутной стране выход к морю после страшного разгрома, устроенного афинянам при Херонее.

Вот и Филиппе, сынок комовского книгочея и полити­ка, должен был вывести фамилию в свет из Комо, ибо уж шесть поколений Вольтов сиднем сидели в этой глу­хомани, от чего мохом обросли. И еще должен был сынок по примеру тезки объявить войну «Персии» и родить «Александра Великого». Только вместо Персии подразу­мевались язычники, куда худшие, реформаторы церкви, протестанты и богоотступники.


И сына своего Иоаннес предназначал для «крестово­го похода». Отец мечтал о «подвигах», вроде тех, какими прославился великий инквизитор Торквемада, сжегший восемь тысяч затаившихся дьяволов и ведьм в чело­вечьем обличье. Поскольку же инквизиция с тех времен ослабевала день за днем, было разумнее сориентировать Филиппа в новое, но не менее благородное воинство под команду тайного преемника святого Лойолы.

Мракобес Иоаннес добился-таки своего и искалечил жизнь и сыну и внуку: Филипп стал иезуитом, Филипп родил Александра, а Александр стал великим, хоть и сов­сем по-иному, чем его македонский тезка.

Итак, было их четыре брата. Старший и младший слу­жили церкви прямо, реализуя великие замыслы папаши, урожденный вторым не очень удался и кое-как переби­вался в том же городе, а вот третий, Филиппе, заряжен­ный, словно пушка, тщеславием и самопожертвованием ради великой идеи, устремился в далекий полет, как и планировалось. Он безошибочно приземлился в самом горячем месте, став отборным иезуитом и тем самым луч­шим из лучших в религиозной гвардии.

Верой и правдой прослужил он в своем уникальном ведомстве одиннадцать лет, а это был срок нешуточный, ибо там механизм выслуги был отработан лучше некуда. Поначалу и Филиппе надменно отвечал робко спрашивав­шим, кто ж такие иезуиты, исторической фразой tales quales, что означало «мы такие, как есть» или «сам ви­дишь». Но со временем солдат тайного фронта остыл, за­грустил и даже начал страдать, вспоминая о печальных

12

плодах былой своей нетерпимости. А потом и вовсе неожи­данно сплоховал самым роковым образом, видать, душа устала быть твердой. И конь о четырех ногах спотыкает­ся, что уж говорить о добром молодце, но приключился с ним конфуз отменный, хотя никто об этом ни знать, ни предвидеть заранее был не в состоянии, даже сам Фи-липпо.

Как-то, посещая по делам один из ломбардских мона­стырей, несчастный заметил послушницу удивительное красоты. Маддалене было под двадцать (1714 г. рожде­ния), светилась она ангельской чистотой, обещаниями не­земного блаженства. Филиппе был сражен. Отдышавшись и сообразив, что обречен, тридцатилетний инспектор по­шел навстречу неминуемой погибели, однако жертвовать собой и звездой своей души у него желания не было. Собрав все силы, он тщательно продумал, как устроить дело, чтоб победить, не. сгинув бесследно.


Страсть затенила все барьеры. Он выкрал ее, бежал и тайно обвенчался. У них было два пути: погибнуть или выжить. Они хотели жить.

Второй шаг легче, надо предстать перед отцом. Гра­фу Джузеппе Инзаги деваться было некуда. Он уже опла­кал дочь, похоронившую себя заживо, а тут появился шанс. Можно было совершить то же менее болезненно, но он неплохо знал опрометчивую дочь, все же эти двое мог­ли выплыть, хотя испить чашу придется до дна.

Как ни крути, они были отступниками и дезертирами. Она изменила богу, отказавшись от духовного ради плот­ского. Он предал там, где предательство исключено, а в таких случаях даже собирать религиозный трибунал бы­ло бы пустой проформой. Вот почему третий шаг, кото­рый надлежало сделать счастливому бедняге, был смер­тельно опасным.

«Compagnia di Gesu»1. Говорят, что Игнаций Лойола щедро потратил годы молодости на любовные утехи и во­енные упражнения, но потом, призадумавшись, обратил­ся к богоугодным делам и тем спас свою душу. Из-под его заблудшей руки вылилась удивительная книга под названием «Духовные упражнения», и радостно поражен­ные проповедники всей душой вняли строкам, посвящен-

' «Отряд Христа» (итал.). Более точный перевод слова «Com­pagnia» — рота.

13

пым воззваниям во славу божьей матери. Не задержа­лась и награда: автора возвели в звание «рыцаря Иисуса Христа и девы Марии».

Но Игнаций и на том не успокоился. Собравшиеся во ' главе с ним в Риме десять его сторонников в 1538 году провозгласили актуальнейшую программу духовного со­вершенствования человечества, которая состояла всего из трех, но решающих видов деятельности: надобности в на­ставлении детей, обращении неверующих в лоно матери-церкви и защите веры от еретиков. Надо признать, что все эти три заповеди силами подвижников начали претво­ряться в жизнь чуть ли не образцово.

1, Папа Павел III вначале никак не мог решиться на поддержку энтузиастов, но года через два все же при­нял иезуитов под свое крыло, официально утвердив «Компанию Иисуса». И другой папа, Бенедикт XIV, то-\f же опасался «святых бойцов» из-за их крайностей, ибо они не стеснялись сами устраивать чудеса, открыто про­возглашали проституцию богоугодным делом, сознатель­но лгали, притворялись, умалчивали, бесхитростно пола­гая народ скотом, который слопает все, что ни пред­ложи.


Однако надобность в защитниках была столь остра, что иезуиты добились права исполнять функции религиоз­ной гвардии, тем более что к обычным монашеским обе­там послушания, целомудрия и нестяжательства они охот­но добавили четвертый принцип — принцип безусловной верности папе. Это и была та уловка, на которую папа клюнул; в полном соответствии с уставом общества он стал выполнять в нем небольшие, но ответственные фор­мальности, тем самым объявив себя иезуитом номер один.

Вот почему за первые двести лет существования сою­за папы наградили иезуитов множеством привилегий по­средством издания сотен «апостольских посланий», из которых лишь малая часть была открыта для всех. Ор­ден престола мгновенно вырос с шести десятков до мно­гих тысяч.

Но святой престол нуждался в воителях числом побо­лее, за ценой же можно было не стоять. И без того не было счета околоцерковным орденам, призванным пропа­гандировать веру, насильно вбивая ее в дурные головы и разжигая экзальтацию впечатлительных то ласками, то сказками. Бенедиктинцы, госпитальеры и тамплиеры, кар-

14

тезианцы и бернардинцы, францисканцы и «псы Госпо­да» — доминиканцы [.

Структура ордена казалась неуязвимой, ибо не было средств противостоять тайному расползанию церковной опухоли. «Компания» отличалась изрядной эффективно­стью. Чтобы перестроить мир по своим действенным ре­цептам, следовало для примера создать эксперименталь­ную страну. Испытательным полигоном стал Парагвай, подчиненный испанской короне.

Ко времени инцидента с Филиппе Вольтой парагвай­ский «святой мир» еще держался образцово и с триумфом отпраздновал свое 125-летие. Но все же после первой трети XVIII века хулители веры уже распоясались. Ор­ден трещал по швам, новых членов набирать становилось все труднее, все нерешительнее шел навстречу папа, ма­ринуя самые неотложные инициативы. Даже с такими проверенными ветеранами, как Вольта, начались нела­ды. Проницательные лидеры видели, что с корабля нача­ли убегать крысы, но старые решительные методы экзе­куций уже не проходили, ибо рыбе не пристало рубить себе голову, когда она начала тухнуть.


Филиппе не мог добровольно выйти из братства, ибо устав запрещал. Можно было только быть изгнанным по велению генерала с репрессалиями, чтоб отбить охоту ослушания у новеньких. Само изгнание оформлялось по всей форме.

Много позже экзекуции жена дразнила мужа то «счастливчиком», то «котищем», то «тоненьким», ибо эти слова были созвучны с именем Филипно. Но тогда «счастливчик» уповал на чудо, ибо был вынужден подать постыдный рапорт, предстать перед прокурорски настро­енным собранием коллег и ждать причитающуюся ему полную меру.

По всей видимости, перспективный иезуит не бросил дела на самотек: он упал в ноги начальству и заверил, что всей душой за святое дело, но женщина подкосила. «Кто не с нами, тот против нас», но сомнений в бойцов­ских качествах жертвы не было, а поскользнуться никому не заказано. В черный список заносить фамилию Вольта не стали, но из белого вычеркнули. «За» было два дово­да: «честь» дочка графа все равно потеряла, а ссориться

' Монашеский орден святого Доминика- нередко называли «Domini canes», что в дословном переводе с латыни как раз и значит «Господни псы».

15

с влиятельными людьми было невыгодно. Словом, разре­шение на тихую официальную свадьбу не замедлило. К тому же ослушник обязался пребывать в своего рода кабале, чтобы долг перед «братьями» выплатить если не самому, то детям. Так и был обречен Алессандро на слу­жение ордену еще за десять лет до своего появления на свет во искупление родительских ошибок. Впрочем, кто же может избежать платы по отцовским векселям?

После свадьбы с перерывом в два-три года начали по­являться лучшие в мире цветы, ради которых Филиппе хотел жить и жить: сначала Иозеф, потом Иоанн, Луид­жи, Алессандро, Клара, Марианна и Цецилия.

Первого сына супруги Вольта назвали в честь Филип­пова деда, второго — по его отцу, еще двоих в честь братьев. Умысел тут был простой и временем проверен­ный: чтоб закрепили тезки друг друга перед богом и людьми, чтоб помогали друг другу и чтоб труднее было их из жизни вытолкнуть. С дочками вышло похуже: пер­вая получила имя по отцовой тетке и прожила благопо­лучно, выйдя замуж за графа, а еще двоих наградили святыми именами, что, однако, не принесло им долголе­тия — обе, в монахини отданные, протянули недолго.


А в 1745 году Маддалене шел тридцать первый год, на ее руках лежал чудо-крошка Сандрино, а за юбку цепля­лся бутуз четырех лет. И еще трех месяцев пяти дней, о чем мать помнила всегда, ибо жила только детишками. Имя у бутуза было латинизированное, Алоиз, но в оби­ходе звали просто Луиджи. Как и задумано было, станет Луиджи доброй опекой младшему на многие годы. А еще двум старшим отец приглядывал будущее, хоть рисова­лось оно тускловато.

Холостяком Филиппе отличался смелостью и реши­тельностью, а в ответе за семью стушевался. То ли преж­ние хозяева его припугнули, то ли слово им дал, то ли просто сам надломился из-за пережитого, только всех се­мерых пожертвовал он богу. Тем самым корень их рода оказался обреченным на вымирание, ибо церковным лю­дям брак заказан. Непонятно, кто это выдумал, только «лучшие из лучших» покидали мир, не оставив потом­ства, будто без боя отдавали врагам-еретикам свои свя­тые позиции. Все же двое из семи из тупика выверну­лись, но тогда об этом и предполагать не приходилось.

Но при всем при том клеймо отверженных смыть бы­ло непросто, хотя бы и не видимое неопытным глазом. Чтобы бедой не заразиться, люди по возможности избе-

1&

гали опасную семью, кроме самых умных. И то радость, что с дураками мало общались.

Люди, конечно, знали, что хозяин был одним из тех, кого весь мир ненавидел за елейные речи, фарисейские ужимки и лютые поступки. Конечно, о разжаловании из иезуитов весть разнеслась далеко, но у такого тертого пройдохи старые связи вряд ли оборвались. Знакомые старались держаться от семьи Вольты как можно даль­ше, к тому же никому из людей не по нраву отклонения от нормально существующего порядка, даже если речь шла о нормах изуверских и всеми отвергаемых.

Вот почему вся жизнь ломбардских «ангелочков» ухо­дила на молчаливое оправдание. Они кротко и беспре­станно демонстрировали чрезвычайно высокую мораль, но и это не всегда помогало: на детей все же пала, да и не могла не пасть, черная тень родительского греха. Да­же в конце века, когда для сближения выпал весьма удобный повод, братья Маддалены так и не пожелали знаться с ее детьми. Графская семья Инзаги вычеркнула имя грешницы из сердец и из памяти, ибо такой грех ее был из числа вечных.

И угодил малыш Сандрино ' в самое пекло. Что там ошибка в метриках — сам воздух вокруг настоялся за­старелыми религиозными страстями. Их невидимый и те­лесно неощутимый накал стал причиной реального ущерба, нанесенного маленькому Вольте...



следующая страница >>