litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 ... 5 6
ГЛАВА ПЕРВАЯ


ЭСТЕТИКА ШЕСТИДЕСЯТНИКОВ И ЕВГЕНИЙ ЕВТУШЕНКО

По утверждению Георгия Маргвелашвили, Евгений Евтушенко первый совершил новый ошеломляющий виток русско-грузинского поэтического содружества.

Именно ему принадлежат слова, цитируемые всякий раз, когда заходит речь о российско-грузинских отношениях:

"О Грузия – нам слезы вытирая,

Ты – русской музы колыбель вторая.

О Грузии забыв неосторожно,

В России быть поэтом невозможно" [20, 20].

В нем поэт указал и на способность грузинской культуры к синтезу духовных начал, свойственных культурам Запада и Востока, – характеристика для русских людей очень актуальная, если учитывать роль Грузии в отношении России, давно подмеченную русскими литераторами и наиболее точно сформулированную Евгением Евтушенко.

"История человечества не знала подобной взаимолюбви двух поэзий, как между грузинской и русской поэзиями", – неоднократно подчеркивает поэт. На творческом вечере он назвал эти отношения "неслыханной близостью". А во время вручения ему Ордена Чести вновь отметил, что за словом "Грузия" стоят тени великих людей и великих человеческих взаимоотношений между русским и грузинским поэтами. Что "Галактиона подзывая знаком, в Тбилиси Пушкин бродит с Пастернаком" [20, 17].

В этом с ним согласны и в Грузии. Так, дипломат Зураб Абашидзе, сын известного грузинского поэта, сказал однажды, обсуждая проблемы кризиса двусторонних отношений: "Грузия в свое время являлась либеральным пристанищем, отдушиной для тех, кто не совсем удобно, комфортно себя чувствовали в сложные годы, я имею в виду 30-40-е годы. Они туда приезжали, они чувствовали поддержку, человеческое тепло. Наверное, самый яркий случай – Пастернак. Но и в последующие годы Тихонов, Симонов, Паустовский. Нет, наверное, личностей, я имею в виду известного писателя или поэта, который каким-то образом не был связан с Грузией. Такого тесного взаимопроникновения, как между грузинской и российской культурой, наверное, в истории этого пространства, где мы жили, нет.


Это был на самом деле уникальный феномен. Потом, в последующие годы, был Галактион Табидзе, чью поэзию переводили. Но все-таки у всех есть ощущение, что переводчики полностью не смогли передать российскому читателю то, что является грузинской поэзией. Как-то Евтушенко сам сказал, что мы, говорит, знаем, что перевести Галактиона невозможно, но мы на слово верим вам, что выше поэзии Галактиона Табидзе просто нет. Это действительно так. Это настолько своеобразная поэзия, что перевести ее полностью, на сто процентов, невозможно. Георгий Леонидзе, Григол Абашидзе, потом уже следующее поколение, Нодар Думбадзе, Тамаз Чиладзе, Отар Чиладзе, ближайшие друзья Евгения Евтушенко, Беллы Ахмадулиной, Андрея Вознесенского. Все это создавалось в течение многих-многих десятилетий и, естественно, посредством личных и культурных связей, и грузинская культура выходила на международную арену через русский язык, что тоже имело огромное значение. Я помню, когда праздновали 800-летие Руставели, все это приобрело мировой резонанс, поскольку через российскую интеллигенцию, через российскую культуру мир узнавал о том, что такое для нас Руставели, что он значит для всего мира. Так что все это мы очень ценим, и никто об этом не забывает" [21].

О многолетнем взаимообогащающем диалоге поэта с Грузией пишет Г. Маргвелашвили: "Это своего рода поэтическая кардиограмма не только сердцебиения русского поэта, но и сроднившегося с ним навсегда края и поэзии этого края. Даже перебои в этом сердцебиении – своеобразное отражение реальности. Сам поэт, например, в таком вспомогательном контексте говорит об этом перебое-перерыве: «Впервые я побывал в Грузии еще совсем юным поэтом и тогда был обласкан ныне ушедшими от нас Галактионом Табидзе, Георгием Леонидзе, Симоном Чиковани – классиками не только поэзии, но классиками грузинского характера. Я много переводил, писал о Грузии. Потом был большой перерыв. Затем с волшебством вечного магического магнита Грузия снова притянула меня, и я долго работал над этой небольшой антологией, где мне хотелось хотя бы пунктирно показать развитие грузинской поэзии от Руставели до современных грузинских верлибров, добавив то, что еще не было переведено никогда, и кое-что – как в случае с Руставели – попытавшись перевести вновь, по-своему» [ 22, 237-238 ].


«Высокий юноша с волосами цвета спелой ржи, ясными голубыми глазами – таким мне запомнился Евгений Евтушенко. Я познакомился с ним несколько лет назад, когда он впервые ступил на грузинскую землю» [23, 2], – вспоминает поэт Амиран Абшилава в газетной рецензии на первый сборник стихов и переводов поэта «Лук и стрела», посвященный Грузии.

Cимптоматично, что начало творческого и человеческого приобщения

Евтушенко к Грузии совпало с рождением нового журнала – «Литературная Грузия». Он появился на волне хрущевской «оттепели».

Ее начало было ознаменовано докладом Н. С. Хрущева о культе Сталина, прочитанном на ХХ съезде КПСС в 1956 году. Но какие-то неуловимые изменения в общественной атмосфере начались еще раньше. В 1953 году, сразу после смерти Сталина, в журнале «Новый мир» появилась статья В. Померанцева «Об искренности в литературе». А в 1954 году была опубликована повесть Ильи Эренбурга «Оттепель», давшая имя целой эпохе.

Эпоха «оттепели» породила движение шестидесятников.

Термином «шестидесятники» традиционно обозначается поколение деятелей русской культуры, представляющих почти все виды художественного творчества. Его наиболее активной и популярной частью были писатели, среди них – прежде всего поэты. Как стало понятно после революционных социальных сдвигов последнего времени, шестидесятники не были слишком радикальны в общественных взглядах, как часто их представляли в литературной критике и публицистике. Широкий интерес к ним (выступления поэтов в огромных аудиториях, даже на спортивных стадионах) объясняется смелыми этическими и эстетическими декларациями.

«Самое замечательное в них – утверждение самоценности личности, чьи качества не сводимы к выполнению общественного долга или, тем более, к трудовым подвигам. «Шестидесятники» в отличие от культа вождя, руководителя, героя утверждали своеобразный культ «простого человека». В их творчестве культивировалась стилевая свобода» – так определяет это движение Словарь по литературоведению П. Николаева [24].


Термин появляется к середине 60-х годов, когда отчетливо начинают проступать поколенческие черты ряда: Евтушенко, Вознесенский, Рождественский, Ахмадулина. «Шестидесятники» – так была названа статья С. Рассадина, посвященная тем, кто в эти годы входил в литературу. Входили дерзко и шумно, своими страницами свидетельствуя, что поэзия, проза, критика, драматургия выходят из летаргического состояния, в котором находились в годы сталинского режима. Духовное обновление общества, начатое в ту пору, было во многом половинчатым и компромиссным. «Шестидесятники» стремились, по самокритичному признанию одного из них, критика В. Огнева, «быть честными в рамках возможного». Отстаивая позиции, которые чуть позднее получат название «социализма с человеческим лицом», они надеялись реставрировать идеалы революции, очистить их от извращений и догм, связанных с «культом личности», словом поверить социализм гуманизмом.

«Временем конформации (самоопределения) шестидесятников становится XX съезд партии, давший основу для оформления их миропонимания и художественных устремлений. Отсюда и термин-заменитель: «дети XX съезда», введенный и особенно тщательно пропагандируемый Е. А. Евтушенко в 70-е годы, а затем переживший «второе рождение» в период перестройки. Вместе с тем термин «дети ХХ съезда» дает суженное представление о шестидесятниках, ибо не вбирает всего содержательного богатства и разнообразия этого понятия.

60-е годы – момент подтверждения заявленных ранее позиций, раскрытия основных мироориентаций. Положенный в основу термина единый историко-литературный контекст, объединяющий представителей разных идейных и художественных ориентаций, позволяет уточнить состав шестидесятничества. Если включить уточняющее определение “поэты”, то в ряд шестидесятников-традиционалистов (Е. Евтушенко, Р. Рождественский, А. Вознесенский, Б. Ахмадулина, Н. Матвеева, Ю. Мориц, В. Высоцкий, Р. Казакова) необходимо включить “шестидесятника И. Бродского”, а также трех других “детей Ахматовой”: А. Наймана, Е. Рейна, Д. Бобышева (+ Глеб Горбовский), начинавших в ранние 60-е годы, представлявших собой своеобразную “ленинградскую” ветвь русской поэзии. Осознав себя поэтически в 60-х, они в основном самоопределятся на рубеже этого десятилетия" [25].


«Традиционалист» Евтушенко вместе с А. Вознесенским, Б. Ахмадулиной и другими фактически возглавил поколение поэтов, громко заявивших о себе после исторического XX съезда партии, ознаменовавшего собой начало освобождения от догм сталинского режима. Однако крыло Евтушенко-Вознесенского противопоставило себя поколению абсентеистов во главе с Иосифом Бродским. Молодая поэзия 50-х годов XX века начинала с броских манифестов, стремясь как можно скорее утвердиться в сознании читателей. Ей, конечно, помогала (или мешала!) эстрада. Евтушенко спустя годы написал: «Проклятие мое, души моей растрата – эстрада».

Но, прежде всего, поэзии шестидесятников, весьма разнообразной, был свойствен гражданский и нравственный пафос, поэтический взгляд, утверждающий личность творца как центра вселенной. Свой идейно-нравственный кодекс Евгений Евтушенко называл кодексом гражданственности ("Поэт в России - больше, чем поэт...") и подтверждал его стихами, которые становились значительным событием как литературной, так и общественной жизни.

« Поэт – «меньше, чем единица» - считал И. Бродский. Так, поэзия абсентеистов, в отличие от поэзии Е. Евтушенко, А. Вознесенского, Р. Рождественского, уклонялась от официальной идеологии и участия в общественной жизни.

В то же время Е. Евтушенко соединял в своем творчестве эстетические установки классицизма (следование непререкаемым требованиям власти), утвердившиеся в русской поэзии XVIII века, и гражданский пафос Николая Некрасова, когда поэзия служила власти, обществу, народу. Это понимание поэзии как служения государственным и общественным интересам и определило во многом «грузинский текст» поэзии Евтушенко.

Знаменательной для новой эпохи стала дата – 30 ноября 1962 года, когда на столичном стадионе в Лужниках прошел первый вечер поэзии, в котором участвовали Белла Ахмадулина, Евгений Евтушенко, Андрей Вознесенский и другие поэты. Этот вечер и принято считать датой рождения так называемой «стадионной поэзии». Иногда ее именуют эстрадной. Безусловным лидером поэзии шестидесятников стал Евгений Евтушенко.


«Он создал завораживающе беспрекословный образ поэта, выходящего на многотысячную толпу со всем сразу: с рассказом о сокровенном и исповедью о сверхинтимном, с лозунгом, вычитанным из воздуха, или призывом, подсмотренным в дне завтрашнем» [26, 13]

Евгений Евтушенко однажды назвал шестидесятников людьми, генетически предрасположенными к страху, но начавшими его преодолевать.

«Я горжусь, что я шестидесятник. Шестидесятники вернули людям любовь к поэзии. Бабушки-шестидесятницы привили свою любовь своим внукам – «девяностикам». Сейчас на вечерах поэзии их все больше и больше. Эти «девяностики» – будущее России, за которое мы, шестидесятники, боролись, в том числе и своими стихами» – сказал он в одном из последних интервью [27].

Сегодня движение шестидесятников оценивают неоднозначно. Петербургский писатель Валерий Попов назвал шестидесятников, ставших символами своего времени, «прогульщиками социализма». Позже их судьбы сложились по-разному, но интерес к их творчеству (где бы они ни были) сохранялся постоянно. Сегодня – это признанные классики современной литературы, отличающиеся интонацией иронической ностальгии и приверженностью к мемуарному жанру, считает Валерий Попов. Критик М. Ремизова считает, что «характерными чертами этого поколения служат известная угрюмость и, как ни странно, какая-то вялая расслабленность, располагающая больше к созерцательности, нежели к активному действию и даже незначительному поступку. Их ритм – moderato. Их мысль – рефлексия. Их дух – ирония. Их крик – но они не кричат...» [28]. А по мнению Михаила Синельникова, «поколение слишком очевидно провалилось» [29].

Еще более радикальные взгляды на шестидесятников выражает Владимир Бондаренко в своей статье «Червивое поколение. Оральный пафос Евгения Евтушенко», вошедшей в его книгу «Крах интеллигенции»:

«На мой взгляд, – это одно из самых страшных поколений за всю историю России. Палачи не так страшны, как безответственные болтуны. Это на самом деле «оральное поколение», оно проорало, проболтало не пустяк – великую державу. Михаил Горбачев в политике, Евгений Евтушенко в литературе – два наиболее страшных символа «шестидесятников» [30, 168].


Эти мнения, выражаемые в принципиально новую историческую эпоху, абсолютно не учитывают масштаб такого явления, как шестидесятничество, его значение в сложный период российской, советской жизни. Обвиняя шестидесятников в половинчатости и компромиссности, в отсутствии должного радикализма, хулители этого движения судят из дня сегодняшнего, из новой реальности, не имеющей ничего общего с эпохой, породившей движение шестидесятников, когда в обществе все еще были сильны иллюзии созидания социализма с человеческим лицом. Время диктует и степень радикализма современников. Легко сегодня, вооружившись идеологией новейшего времени, развенчивать «половинчатых» шестидесятников. Как бы то ни было, но в период хрущевской либерализации происходит оживление во всех областях культурной жизни – в литературе, изобразительном искусстве, складываются принципиально новые театральная и киноэстетика, громко заявляют о себе новые имена в литературе, появляется ряд периодических изданий. И это происходит во всех республиках СССР.

«Знаменательно, что в эпоху «оттепели» в Грузии одновременно начинают выходить два журнала – «Цискари», основной задачей которого является публикация новейших произведений грузинской поэзии и прозы, и общественно-политический и литературный журнал, призванный широко пропагандировать грузинскую литературу на русском языке, отражать вопросы литературных взаимосвязей и предлагать произведения русских авторов, живущих в Грузии, - отмечает М. Филина в своей книге «Русские писатели в Грузии». – Необходимость в периодическом издании ощущалась давно. Она была обусловлена и многими общественно-литературными событиями середины пятидесятых годов, в частности, расширением масштабов литературных взаимосвязей и переводческого дела […]

Появление в Грузии русского журнала сразу же вызвало интерес центральной печати, а в Дни декады грузинского искусства и литературы в Москве в 1958 году редакция журнала провела обсуждение восьми номеров "Литературной Грузии", в котором приняли участие члены редколлегии обоих журналов и ряд московских критиков. В ходе обсуждения было отмечено, что факт создания журнала – значительная веха в литературной жизни республики, а материалы, уже опубликованные в нем, – несомненно, интересная заявка на будущее. Главный редактор журнала Константин Лордкипанидзе и все участники дискуссии отметили, что первостепенная задача журнала на данном этапе – расширение разделов критики и публицистики и привлечение к работе русских писателей и критиков.


Фактически журнал "Литературная Грузия" не только пропагандировал вопросы взаимосвязей, но за годы существования расширил их, выработал новые формы литературных контактов и стал одним из необходимых источников, из которых русский читатель черпает сведения о развитии грузинской культуры. В этом одна из причин, по которой ЦК компартии Грузии увеличил и объем, и тираж журнала…

Постепенно сложилась традиция приглашать на страницы журнала русских поэтов и писателей, связанных с Грузией. Так, именно в "Литературной Грузии" впервые были напечатаны многие произведения Н. Тихонова, Б. Пастернака, А. Межирова, А. Вознесенского, Е. Евтушенко, Б. Ахмадулиной и других» [31, 146 -148].

Таким образом, журнал «Литературная Грузия» активно включился в межкультурный диалог, принявший в период «оттепели» особый характер. Журнал стал почти единственной возможностью легальных публикаций для тех русских поэтов, творчество которых не вполне вписывалось в рамки официальной идеологии. Именно редакция «Литературной Грузии» привлекала к сотрудничеству молодых русских поэтов, и, таким образом, именно на страницах этого периодического издания зафиксированы все этапы формирования литературных контактов нового типа, главной задачей которых была не только популяризация грузинской литературы на русском языке в среде русской читающей аудитории, но и отход от официальной концепции «братской дружбы» литератур советских республик и стремление к камерному, глубоко личному проникновению в самое сердце грузинской культуры. Ментальность этнической общности, или национальный Космопсихологос Грузии, если пользоваться термином Г. Гачева, литературный быт Тбилиси познавался авторами, печатавшимися на страницах «Литературной Грузии», путем личного осмысления, благодаря истинно дружеским контактам, путем, как говорят, народной дипломатии, противопоставленной официозу партийных установок и постановлений о литературе.

Интересно, что из четырех поэтов – так называемых официальных щестидесятников, к которым относятся Андрей Вознесенский, Белла Ахмадулина, Евгений Евтушенко, Роберт Рождественский – трое стали участниками активного русско-грузинского диалога культур. Итогом этого диалога стали известные сборники – «Сны о Грузии» Беллы Ахмадулиной (1977), «Иверский свет» Андрея Вознесенского (1984), в который, в частности, вошли стихотворения, отражающие грузинские реалии, и переводы; сборники Евгения Евтушенко – «Лук и стрела» (1959), «Тяжелее земли» (1978) и «Зеленая калитка» (1990). Все они вышли в тбилисском издательстве «Мерани».


Каждый из названных авторов пытался выстроить свои взаимоотношения с культурой Грузии, создать свой образ страны как отражение ее национального образа.

Для Вознесенского, «получившего», по его признанию, грузинскую культуру из рук Пастернака, Грузия – это, прежде всего, страсть, волнение, азарт, радость жизни, богатство красок. В стихотворении «Тбилисские базары» он передает неповторимый колорит города, вечный дух праздника, царящий в нем:

«Долой Рафаэля!

Да здравствует Рубенс!

Фонтаны форели,

Цветастая грубость!

Здесь праздники в будни.

Арбы и арбузы.

Торговцы – как бубны,

В браслетах и бусах» [32, 46].

«Люблю страсть современной грузинской культуры, которой аплодировали лондонцы, которая диктует незаземленность сегодняшним ее прекрасным поэтам, которая в поэтическом реализме нынешнего кино, в дерзости цвета и дизайна ее художников от Д. Какабадзе до З. Церетели, в мучительно скрещенных пальцах Минтранспорта, заломленных над дорогой к Мцхета, - признавался поэт. - Люблю камень Джвари, и горе тому, кто бросит этот камень" [32, 7].

В поэме «Андрей Полисадов» Вознесенский вступает в диалог с прошлым, с историей, выявляя общие корни русского и грузинского народов, их духовную близость, рассказывая о своем далеком грузинском предке – священнослужителе Андрее Полисадове. «Меня не оставляло ощущение, что в истории все закодировано и предопределено, - пишет А. Вознесенский в «Автоархивных заметках к поэме», - не только в общих процессах, но и в отдельных особях, судьбах. Открывались скрытые от сознания связи» [32, 90].

Вознесенского влечет «что-то горнее, безотчетное, гул низинный вершин грузинских». Сравним с евтушенковским: «Отвергаю низинное свинство! Принимаю вершинное сванство!». Это рецепция поэзии XIX века в русской поэзии века XX. Вспомним пушкинское стремление «Подняться к вольной вышине! Туда б, в заоблачную келью, в соседство Бога скрыться мне!».


Для Беллы Ахмадулиной Грузия – заповедная зона, «тайное и любимое пространство, которое она редко навещает, но помнит всегда и часто видит во сне. Человек живет дома, на родине, там, где ему следует жить; занимается своим делом, устает, и ночью, перед тем, как заснуть, улыбается в темноте и думает: "Сейчас это невозможно, но когда-нибудь снова поеду туда!»

Так я думаю о Грузии, и по ночам мне снится грузинская речь. Соблазн чужого и милого языка так увлекает, так дразнит немые губы, но как примирить в славянской гортани бурное несогласие согласных звуков и издать тот глубокий клекот, который все нарастает в горле, пока не станет пением» [33].

Евгений Евтушенко – как и его собратья-шестидесятники – принял эстафету поэтического русско-грузинского диалога непосредственно из рук представителей старшего поколения – Бориса Пастернака, Николая Тихонова, Николая Заболоцкого, Павла Антокольского и других. По словам Георгия Маргвелашвили, он "одним из первых открыл и заглавную страницу русской советской поэзии конца 50-х – 60-х годов, и новую страницу русско-грузинского поэтического и духовного содружества этой поры. А это тоже были органически взаимосвязанные явления, ибо они возникли в атмосфере огромных и решающих сдвигов в жизни нашего народа" [22, 235].

Первая публикация Евгения Евтушенко на страницах вновь созданного журнала "Литературная Грузия" (1957 год) – это перевод стихотворения Алио Мирцхулава "Лук и стрела", давший название первому его грузинскому сборнику. Один из рецензентов увидел в этом глубокую аллегорию. "Охотник прислушался как-то к пению тетивы, к ее тихому, робкому, осторожному звуку… и, "позабыв ушедшую стрелу", замер, потрясенный этим мгновением рождения красоты… Искусство способно и ласкать, и ранить. Ведь любовь и ненависть питают его вечный огонь. Одна и та же тетива может служить оружием, но может стать и струною" [34, 245].

Для Евгения Евтушенко эта тетива стала струною, вдохновила его на создание не одного шедевра о Грузии. В итоге была выведена знакомая всем формула: "О Грузии забыв неосторожно, в России быть поэтом невозможно".


Уже в 1965 году, то есть пятьдесят лет назад, Евтушенко, будучи тридцатидвухлетним молодым человеком, мог похвастаться 10 тысячами переведенных строк грузинских поэтов – от Важа Пшавела до Отара Чиладзе – и 20 стихотворениями о природе, искусстве, тружениках Грузии. Как отмечал Евгений Сидоров, только в сборнике "Тяжелее земли", вышедшем в свет в 1979 году, представлены переводы 61 автора, свыше 15 тысяч строк… "Сам масштаб и размах переводческого труда Евгения Евтушенко внушает безусловное уважение" [35, 91].

"Видимо, грузинская поэзия обладает какой-то удивительной притягательной силой и обаянием, которые, словно, магнит, влекли и влекут к ней почти всех выдающихся деятелей русской культуры. Мы гордимся, что у истоков взаимной дружбы и взаимного интереса к творчеству стояли Пушкин, Лермонтов, Грибоедов, но еще более значительно и дорого то, что взаимосвязи эти длятся, ширятся и развиваются по сей день, – отмечает в предисловии к сборнику Евгения Евтушенко "Зеленая калитка", вышедшему в свет в издательстве "Мерани" в 1990 году, Гурам Гвердцители. –"Третья волна" советских поэтов еще в юности принесла Евтушенко к берегам грузинской поэзии, а теперь уже четвертая волна молодых русских поэтов накатывается по широкому руслу, проторенному предшественниками" [14, 9].

ГЛАВА ВТОРАЯ

МИР ГРУЗИНСКОЙ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ В ТВОРЧЕСТВЕ ЕВГЕНИЯ ЕВТУШЕНКО

Н. Эйдельман в книге "Быть может, за хребтом Кавказа" предлагает свое объяснение особой притягательности Кавказа для россиян: "От "Кавказского пленника" до "Хаджи-Мурата" (и после, в наши дни, но это тема особая) Кавказ, может быть, оттого так сильно притягивал многих российских людей, что помогал им отыскать, понять самих себя, заново открыть смысл, суть таких начал, как дружба, честь, свобода". И далее: "Книга ("Быть может, за хребтом Кавказа". – И.Б.) названа знаменитой лермонтовской строкой, где звучит надежда, что за "хребтом" будет другая жизнь, что "всевидящий глаз" там близорук, а "всеслышащие уши" – глуховаты" [36, 19].


В надежде на "другую жизнь" отправлялись "за хребет Кавказа" и поэты последующих поколений.

Разумеется, эта традиция развивалась, менялась с движением времени, с изменением социально-исторических реалий и, естественно, художественного метода.

«Странное дело! Кавказу как будто суждено быть колыбелью наших поэтических талантов, вдохновителем и пестуном их музы, поэтической их родиною» [37, 176] – отмечал В. Белинский.

Тема Кавказа, Грузии нашла отражение в творчестве русских писателей конца XVIII – начала XIX века – представителей классицизма (Гавриил Державин), просветительства (Александр Радищев), романтизма (Василий Жуковский). Они «лично не были знакомы с Кавказом, поэтому в их произведениях описание южного края лишено конкретности и восходит к книжным источникам, к устным преданиям. При воспроизведении этой южной столицы авторы обращаются либо к мифологическим образам, любо к описанию природы, либо к характеристике жителей Кавказа, связывая их с определенными историческими событиями и фактами» [38, 122].

Пушкин, Грибоедов, Лермонтов были, в отличие от своих предшественников, не понаслышке знакомы с южным краем, имели возможность окунуться в атмосферу Кавказа. «Муза Пушкина как бы освятила давно уже существовавшее родство России с этим краем… Любовь русских писателей к Кавказу, Грузии – это любовь к красоте, героизму, свободе, особенно к свободе… Здесь нашли они ту «реальную романтику», ту героическую установку, которая соответствовала их вольнолюбивым устремлениям. Поэтому кавказская тема стала сугубо личной, интимной темой, средством выражения авторских идеалов и настроений» [37, 176].

По словам Лины Хихадзе, «…Кавказ в поэтической системе Пушкина (а затем и поэтов послепушкинской поры, прежде всего, конечно, Лермонтова) воспринимается как грандиозное иносказание, как «инобытие» запретной темы – темы Вольности – Пушкин положил начало такому восприятию Кавказа» [39, 12].

В то же время именно Пушкин завещал русской поэзии высокий реализм, художественную конкретность восприятия Кавказа. Э. Елигулашвили отмечает, что Александр Сергеевич породил совершенно новаторское отношение к теме Кавказа, Грузии. «Традиция реалистически-конкретного подхода к кавказской теме закладывается им – если вообще можно назвать точную дату зарождения традиции – уже в стихотворении «На холмах Грузии»… Сколько колдовали над волшебными пушкинскими строчками, пытаясь определить причину их воздействия на читателя. Поэт самим ходом работы над своим стихом определил направление поиска. И это один из главных заветов каждому, кто идет по его стопам в освоении неисчерпаемого поэтического материка, каким является Кавказ, Грузия» [40, 106].


Послепушкинское, лермонтовское восприятие и изображение Кавказа отличается от пушкинского. Как пишет в своей статье «Кавказ» Михаила Туманишвили» Вадим Вацуро, в послепушкинской поэзии усиливается лирический компонент, появляется исторический контекст. В то же время «в концепции «Кавказского пленника» ландшафт принципиально самоценная величина. Он не нуждается ни в какой метафоризации и символизации: ему не нужен мифологический или исторический контекст. Пушкин решает проблему «природа и общество», и природа является для него точкой отсчета. Исторический ракурс он вводит только в эпилог» [41, 194]. Что касается более позднего отражения кавказского текста в русской поэзии, то в ней пейзаж – культурно-историческая величина. Для новой поэтической эпохи были характерны историческая символизация и создание исторических мифов, опиравшихся на историософские концепции 1830-х годов.

В советскую эпоху восприятие Кавказа и его неотъемлемой части – Грузии русским поэтами тоже не оставалось неизменным. Это отмечал Г. Маргвелашвили на страницах «Литературной Грузии» (1983 год):

«Если еще три-четыре десятилетия назад в большинстве русских стихов о Грузии за малым, хоть и великим по значению исключением, преобладали интонации, настроения, видение, образность и стилистика, связанные с первым знакомством, неожиданной радостью открытия, удивлением и восторгом не без признаков любования экзотикой, то дальнейший процесс развития самой жизни и литературы, ее выражающей, привел […] к известному психологическому сдвигу в этом отношении. Все меньше становится, фигурально говоря, восклицательных и вопросительных знаков, все больше уверенных точек и раздумчивых многоточий. Двоеточия же стали открывать за собой тонкости и нюансы, глубины и просторы, раньше лишь единицам доступные» [42, 140-141].

Однако в главном восприятие, отношение остались неизменными: именно здесь русские поэты всегда находили ту степень духовной свободы, которая способствовала развитию их творчества.


"Когда нас, поэтов-шестидесятников, уничтожали и топтали, мы всегда были привечаемы в Грузии" [43, 2], – говорил Евтушенко. Приведем хотя бы один такой общеизвестный факт: в пору начала гонений на Пастернака в Грузии вышла в свет его книга "Стихи о Грузии. Грузинские поэты. Избранные переводы".

Таким образом, первый устойчивый миф, заложенный Пушкиным: Грузия – страна Вольности.

Второй миф связан именно с «восклицательными знаками», о которых пишет Г. Маргвелашвили: Грузия – рай на земле. В XX веке он был поддержан Владимиром Маяковским и его потомками:

"Я знаю:

глупость – эдемы и рай

Но если

пелось про это,

должно быть,

Грузию,

радостный край,

подразумевали поэты" [44, 394].

Этот миф оказался очень устойчивым, прочно укоренившимся в сознании многих поколений и культурной традиции. Какие только эпитеты, метафоры и сравнения не рождались в воображении русских писателей разных эпох! Александр Радищев называл Кавказ «страной волшебной». Сергей Городецкий величал Тифлис не иначе как «жемчужиной жемчужин в короне вечных городов». «Грузия меня очаровала!» – признавался Сергей Есенин.

Поэт Симон Чиковани подчеркивает преемственность такого отношения к Грузии: «Для Пастернака грузинская тема впервые открылась через любовь к Лермонтову. Его привлекли грузинский пейзаж, вторгнувшийся в лермонтовскую поэзию, и грузинский характер, отраженный и воспринятый в ней» [45, 55]. Пастернак, «получивший» грузинскую культуру «из рук» Лермонтова, в свою очередь «передал» ее шестидесятникам, о чем говорит Андрей Вознесенский: «Грузинскую культуру я получил из рук Пастернака. Первым поэтом, с которым он познакомил меня, был Симон Иванович Чиковани» [32, 297].

«Для советских людей… Грузия была мечтой о солнце и теплом, ласковом море, туристским раем, пронизанным серпантином дорог, бегущих над отвесными обрывами и гремящими реками, – пишет Вячеслав Игрунов в журнале «Дружба народов». – Но это была и страна «Путешествия в Арзрум», страна, которой грезил Лермонтов и где оставил свое сердце Грибоедов, страна, в которой вырос Маяковский, – страна русской литературы. И это не только не мешало ей оставаться страной Золотого руна, «Витязя в тигровой шкуре», Давида Строителя и царицы Тамары, но еще более придавало ей оттенок романтического величия" [46].


Фантастическая метафора родилась в воображении Николая Тихонова, назвавшего Грузию огромной сказочной поэмой, которая поражает исполинскими образами.

«Есть страны, которые по отношению к другим странам играют особую роль, – считает он. – Они играют эту роль даже не политически, не экономически, – но какой-то перекличкой души, сердечного волнения. Одной из таких стран в Европе является, по-моему, Италия. Для русского поэта нашей Италией стала Грузия. Как это получилось? Трудно ответить на этот вопрос, потому что сколько людей, столько и ощущений. Но дело в том, что средоточие всего, что определяет страну в ее внутренней сущности, привлекало, быть может, даже независимо от биографии поэтов… Скажем, Пушкин: нельзя сказать, что он заехал в Грузию просто так; Лермонтов заехал в Грузию просто так; Марлинский заехал в Грузию просто так. Но все они, попадая туда, должны были пройти через грузинское ощущение того, что осталось до наших дней в истории этого взаимоотношения сердец… Все эти поэты, по-разному принимавшие страну, сходятся в понимании значения лирической силы этой страны….[47, 183].



следующая страница >>