litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 3


Дмитрий Бадаев

XX век, Толкиен и мы

(по материалам докладов «Необычайные приключения Профессора в России»,

«Толкиен и Гайдар» в КЛФ «Контакт» Харьковского Университета)


Вечная беда России. Всё в ней перепутано.

Добро защищают дураки и мерзавцы,

злу служат мученики и герои.

Борис Акунин


Так уж получилось, что в прочитанной книге меня интересуют не столько ее герои и перипетии сюжета, сколько сам автор – то, как он видел и понимал мир вокруг себя, что хотел сказать читателю и чему – если хотел – его научить. В сущности, я ищу в книге ответы на вопросы, которые хотел бы задать автору; так поступает, по словам известного французского историка Марк а Блока, всякий исследователь, пытаясь найти в давно известных ему и науке старинных документах ответы на всё новые и новые вопросы. У каждого ученого, поколения, времени эти вопросы разные, потому история как наука неисчерпаема, хотя имеет дело с конечным в своём объёме материалом: ведь прошлое уже завершилось и новых следов не оставит.

Точно так же одним и тем же книгам разные читатели задают разные вопросы, и по-разному звучит на них авторский ответ. Давно известно (если Вас не устраивает «Лев Толстой как зеркало русской революции» Ленина, то можно обратиться к работам Михаила Михайловича Бахтина, пожалуй, крупнейшего российского философа второй половины 20 века), что писатель как личность «для себя» и автор, беседующий со страниц книги с читателями, во многом разительно несхожи. Да и у разных читателей автор-собеседник будет разным. «Истина в последней инстанции» здесь вряд ли возможна даже из уст самого писателя. Не претендует на неё и данный текст, хотя, по крайней мере, для меня он представляется небезинтересным.

Первый вопрос, поставленный Профессору, заключается в причинах не просто большой, но специфической популярности у нас его книг. Многое здесь лежит на поверхности. Оформился новый жанр, соединивший в себе фантастический роман, эпос и сказку, путешествие по выдуманному, но и очень знакомому миру. Жанр, сочетающий узнаваемость почти мифологических образов и почти сегодняшних проблем, напряжённое действие и широкое поле для размышлений, для «сотворчества». Та смелость, с которой Толкиен пошёл на создание собственного мира – сама по себе воодушевляющий пример для подражания. К тому же Профессор-филолог, играя с индоевропейской матрицей, дал своим героям и странам имена, запоминающиеся и приятные слуху и ирландца, и иранца.


С другой стороны, удивляет то, что в середине 20 века появилась книга, написанная в традиции «старого английского романа», характерный признак которого – психологическая «стерильность» персонажей, никогда не выходящих за пределы своего амплуа, функции: герой – это герой, злодей – это злодей. Джентльмен – только и исключительно «человек из Общества», сыщик – только сыщик, лакей – только лакей, пират – только пират. Эльф – это эльф, гном – это гном, орк – это орк, «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места они не сойдут…»

Считалось, что эта традиция была похоронена Р.Л.Стивенсоном, Бернардом Шоу, Чарльзом П. Сноу и другими – теми, кто привнесли в английский роман, в том числе приключенческий, и драму психологические основы, опираясь на опыт французской и русской литератур (и открыто признавая это!) Чего стоил один только «пират с психологией» Лонг Джон Сильвер… Очевидно, Толкиен удовлетворял ностальгию по романтическому чтению своего – и «своих» читателей – детства, по Фенимору Куперу и Райдеру Хаггарду, Майн-Риду и Конан-Дойлю. Но у многих других такая «святая простота» вызывает недоумение – и у Кирилла Еськова, «воспитанного на Стругацких и Хемингуэе» (см. «Как и зачем я писал апокриф к «Властелину Колец»» в сборнике «Звёзный Мост», 2004, и проч.), и у Вашего покорного слуги, воспитанного скорее на Паустовском и Жюле Верне.

И не случайно многих «толкиенистов» так возмутила экранизация, в которой герои были лишены эпической монументальности, стали активнее, живее и человечнее благодаря тому, как явственно изменяет, учит их жизнь – и Гэндальфа, и Арагорна, и Сэма. Подобная судьба постигла в своё время советскую экранизацию «Шерлока Холмса», которая была признана доселе небывалой удачей, впервые дав Холмсу и Ватсону полноту и достоверность характеров.

В романе психологических метаморфоз, пожалуй, только две: «обеление» Гэндальфа и превращение милейшего парня Бродяжника (мы прощаемся с ним в сторожке Ортханка) в ходячий монумент Великой Монархической Идеи – и это на мой взгляд, страшнее любых чудовищ Тьмы. В фильме же, по сути, ломается толкиеновская концепция Предопределения: «Не нам выбирать…», – уступая место личному (!) Испытанию и Выбору.


Выбор у Толкиена – это угадывание Исконного Замысла, и если человеческий разум и воля ведут героя по иному пути, то это по-библейски сурово наказывается. Яркий пример – Боромир, занявший среди Хранителей место, предназначенное брату, что приводит его, да и Денетора, к гибели, а Кольцо всё равно попадает к Фарамиру, чтобы тот сказал своё слово в его судьбе. То же применимо и к парам «Эовин – Арвен», «Саруман – Гэндальф»: претензии на «чужое», по Замыслу, место (например, главы Светлого Совета) обращаются только во зло.

Герои же фильма явственно способны изменять и себя, и свою судьбу, и Судьбу мира – причем не только «главные», но и все его обитатели. Не послушное следование путем всеобщего Предопределения, а личная воля и активная позиция каждого в действительности противостоят Злу, требуя не покорности судьбе, а смелости в выборе и верности своему выбору. Не случайно в самом сердце эльфийского мира, в Лориэне, воплощенной мечте, цитадели мира и спокойствия, никто иной, как Сэм, их восторженный почитатель, говорит: «Они нам не помощники – если Вы понимаете, о чём я…»

Эльфы постоянны в следовании судьбе: благословенная способность получать всё, сразу, навсегда и почти даром избавила их от необходимости учиться делать выбор – то есть сознательно отказываться от всего во имя чего-то, и ещё платить за такой выбор. Сознание конечности возможностей, сил и времени представляется им «Искажением». Для нас же её признание означает взрослость, чуждую эльфам, создавшим «общество победившего инфантилизма», столь привлекательное для слабых духом.

Волшебная иллюзия счастья, оберегаемая эльфийскими Кольцами, приобрела обратную сторону – кошмар Мордора; именно поэтому Три должны были уйти вслед за Одним. Здесь сюжет Толкиена, как это случается с настоящими писателями, оказался, по-видимому, выше его собственных идеалов и замыслов, что мы отметим ещё не раз.

Вряд ли, положив в основу истории Средиземья противостояния Света и Тьмы в лице эльфов и орков, Профессор имел в виду сюжетную параллель со «Странной историей доктора Джекила и мистера Хайда» Стивенсона. А ведь толкиеновские орки – это искажённые, «вывернутые наизнанку» Морготом эльфы – эльфы без очарования и макияжа, которых оказалось куда как проще окрестить «порождением Тьмы», чем разглядеть в них своё собственное зло, которое вовсе не было чуждым для «воплощений Света». Хорошо сказал об этом один из отечественных эпигонов - апокрифистов Толкиена А.В. Байбородин в повести «Урукхай, или Путешествие Туда»:


«Мы думали, что воюем со Злом, а воевали с собственным искажённым отражением. Со своими детьми. …Мы воевали с ними, думая, что защищаем Добро и Свет, а, на самом деле, в хоре Айнур мы пели песню, придуманную Мелькором. Нам дан был Свет, а мы растратили его на бессмысленные войны с собственными детьми и пустячные безделушки: камешки, колечки»

Кажется, для самого Профессора было неочевидно и то, что путем Фродо прошел не он один, но все, противостоявшие Тьме – каждый роханский всадник, пеларгирский моряк и мирный хоббит. Саурон просчитался, сделав ставку на выведение из игры вождей – Теодена и Денетора: «род людей не так слаб, как он думал», и решимость каждого из них была столь же важна, как воля владык. Именно фильм подчеркнул эту идею – у Толкиена она «под спудом», но становится очевидной, если прийти к Войне у Профессора после Войны у Горбатова и Шолохова, Быкова и Богомолова.

Итак, Толкиен и Война – ещё один из ключевых вопросов к «миру, который текст» (Кирилл Еськов).

Но есть и такой вопрос: стоит ли вообще так вопрос ставить? Ведь Средиземье – это «мир иной», созданный вроде бы с сугубо эскапической целью «побега из тюрьмы повседневности», так что искать социальные или политические мотивы в творчестве Толкиена бессмысленно и бестактно. Это уже Ник Перумов да Кирилл Еськов и прочие отечественные «толкиеноборцы» сделали Средиземье «социальным» – и что же получилось?!

Впрочем, даже такая «правоверная толкиенистка», как Ольга Брилева, пересказывая историю Берена и Лютиэн (Берен Белгарион, «По ту сторону рассвета») начинает путь своего героя, которому и сам Моргот не брат, со стычки… с купчиной-рабовладельцем. Не мелковато ли для Берена? Оказалось – в самый раз: «Если не стоит драться с поганым торгашом, готовым всех объявить своими трэлями, - то почему стоит драться с Морготом, который делает то же самое?» И нет здесь разницы, халадинский ли это мужик или высокородный «новый эльфийский» лорд Карантир Феанорович. Да уж, не любят у нас гешэфтмахеров, бизнесменов и даже бизнесэльфов, и вряд ли будет иначе.


Стоит сказать, правда, что в целом роман Ольги Брилевой, при всём устрашающем двухтомном объеме (впрочем, это не более чем игра, хоть и особая, литературная) не слишком удачен. Сказочные иносказания Толкиена – а это всё, связанное с Сильмариллами, - оказались до обидного конкретны. А разве не дешифровка подобных иносказаний оправдывает «вторичное творчество» по превращению эпоса в роман? Да и заявленная в начале романа игра на моральном поле не состоялась: ее главный герой, Финрод, слишком эпизодичен, а сам Берен – слишком «Конан-ичен». И то сказать: стоило ли поднимать моральные проблемы в повествовании, сюжет которого завязан всего лишь на кровной мести – а то, что в «Сильмариллионе» это именно так, объяснять не приходится.

Так, может быть, это мы – и «эльфы», и «гномы», и «мордорская интеллигенция» – столь изувечены соцреализмом, что и в Средиземье ищем ответы на «проклятые» вопросы общественного бытия, а Профессор (и, конечно, его истинные последователи – «профессиональные толкиенисты», по выражению Кирилла Еськова) был выше этого, творя в пределах кельтогерманского эпоса и католической философии? Ведь, по мнению Алины Немировой («Творчество Толкиена как литературный и социальный феномен», сборник «Звёзный Мост», 2004), по крайней мере, «эльфы вообще существуют вне исторического времени»!

Мне уже приходилось оспаривать этот постулат применительно к «Сильмариллиону» в статье «Военное искусство в Битвах Белерианда» (журнал «Крылатый Вестник», 2005, №№ 21-22): синдар и нандор живут по обычаям древнего кельтского клана, тэлери и нолдор представляют культуру итальянского Ренессанса. А во «Властелине Колец» мы имеем дело с культурой, уже закончившей свой исторический путь, умирающей, уходящей: «белой акации цветы эмиграции…»

Упование на «охранительную» силу Колец оказалось ошибкой большей, чем мятеж Феанора, – и это урок любому сообществу, утверждающему незыблемость консервативных, якобы «внеисторических» и «общечеловеческих» ценностей. Так что даже эльфы оказываются у Толкиена носителями определенной социальной идеи и традиции, непосредственно происходящей из того мира, в котором жил и для которого творил Профессор – в военной и послевоенной Британии (включая, пожалуй, её доминионы и США).


Здесь оспариваю я и тезис Алины Немировой о решающем значении предыдущей, межвоенной эпохи в создании Средиземья. То есть идея эльфийского мира, в котором появляются и живут люди, а также хоббиты, гномы и прочие существа, где Свет и Тьма получили непосредственное воплощение, могла сложиться и в 1920-х, но история Кольца, войны Гондора и Рохана с Мордором и Изенгардом – это уже 1940-е годы, время написания «Властелина». И был Толкиен далеко не аполитичным эскапистом (что бы сам не утверждал по этому поводу) и не менее социален, чем его отечественные последователи или оппоненты.

Какова же была его общественная позиция, отраженная в его мире и его войне – войне Кольца? Как проявилась в них связь с другой, настоящей Войной?

В 1954 году, когда «Властелин Колец» вышел в свет, Англия, в отличие от Советского Союза, всё ещё жила по карточкам и питалась преимущественно «кореньем-картохой». Хотя Остров не знал гитлеровской оккупации, след, оставленный войной в английском обществе, был глубок и страшен. Для Толкиена и его современников было очевидным ПОРАЖЕНИЕ Британской империи во Второй мировой войне – поражение, приведшее это государство к гибели. «Война не окончена, а та её часть, что окончена, в немалой степени проиграна» - писал Толкиен в 1945 году (здесь и далее цит. по Х. Карпентер. Дж.Р.Р. Толкиен: биография. – М., 2002).

Наверное, Вы знакомы с теорией Виктора Суворова о роли Советского Союза во Второй мировой, о его не осуществившихся агрессивных планах; так вот, все оценки этого британского (!) автора полностью применимы – и, кстати, признаны исторической наукой – в отношении самой Великобритании. Это она стояла после Первой мировой на пороге мирового господства – куда ближе к нему, чем Третий Рейх, - и стремилась к окончательному «торжеству цивилизации белого человека», главным препятствием на пути к которому была в те годы наша страна.

Именно Британия выступала в роли знаменосца «свободных народов» (это идеологическое клише конца 1930-х годов прижилось и в Средиземье) – да так, что западноевропейские народы чуть не добровольно бросились в объятия Гитлера, в «объединенную» – против Британии – «Европу». Превентивный характер германского захвата Дании и Норвегии никогда никем не отрицался и не отрицается: Британия не скрывала планов вторжения в эти страны.


Но вместо триумфа и торжества были солдатское восстание в Шанхае, сдавшее город японцам, и позор Дюнкерка – даже не поражения, а панического бегства английских войск с континента, «золотой мост» которого был негласно куплен ценой всего тяжелого вооружения этой армии, оставленного немцам и год спустя брошенного против СССР.

А ценой спасения самой Англии оказалось разрушение Британской империи собственными руками англичан: после уступки, согласно Атлантической хартии 1941 года, колониальных рынков Соединенным Штатам оно стало неизбежным. Англия не просто осталась без колоний: создаваясь с елизаветинских, если не с норманнских, времён как государство «с вынесенным центром тяжести», отдавая все силы, весь экономический и моральный потенциал утверждению морского и колониального господства, она утратила саму суть существования как государства, его и экономическую, и идейную основу.

«Владычица морей» и «оплот цивилизации» вдруг оказался (и остается по сей день) на положении сателлита своей бывшей колонии; а ведь для поколения Толкиена независимость Америки была не более чем «исторической случайностью», свидетельством недостаточной «цивилизованности» американцев для того, чтобы стать достойными королевскими подданными. Зависимость от США была для послевоенной Англии равнозначна утрате суверенитета – так её и воспринимали современники.

Жизнь и настроения британцев в 1940-х – 1950-х годах ярко отражены, например, в книге «Во имя мира» шотландца Арчибальда Джонстона, одного из большой группы британских дипломатов, принявших в начале 1950-х советское гражданство. В отличие от Виктора Суворова он, также будучи диссидентом, описывает своё время, собственную жизнь и впечатления. Просоветские настроения, как это сейчас не странно, были широко распространены в послевоенной Англии, особенно в военно-политических кругах: достаточно вспомнить Кима Филби и его товарищей.

Так что даже в сравнении её с нашей страной (в совокупности нынешних независимых государств) итог будет, пожалуй, не в пользу Англии. Падение своего государства Русь переживала неоднократно, но наша земля и её народ сохраняли при этом свой дух, самобытность и культуру. И уцелевшая вопреки всем «цивилизациям» и цивилизаторам народная культура избавляет нас (равно как и «отсталые» народы Азии и Африки, которые, по мнению Алины Немировой, «не доросли» до толкиениститки) от потребности в неомифологии, которую, собственно, и создавал Толкиен. Не случайно у нас толкиенистика вылилось, за очень небольшим исключением, в игру, в полигон чужого, привлекательного своей экзотичностью культурного пространства.


А вот перед Профессором задача создания неомифологии встала неслучайно: после «Падения Нуменора» для «покорителей морей» не нашлось прибежища - Средиземья. И дело не только в том, что за предшествующее столетие английская экономика попала в исключительную зависимость от колониального и континентального рынков, да ещё и при обязательном условии господства на них. Страшнее было то, что в течение 300 лет, начиная с Тюдоров, огораживаний и реформации, в Англии истреблялось, обычно – физически, или же изгоняясь в море и за море, крестьянство, и всячески вытравливалась народная культура, английская – не «великобританская» – народная традиция. Изначально замкнутая и противопоставленная народной культуре традиция норманнского замка, королевского двора и помещичьей усадьбы, «дома-крепости» – это нечто совсем другое.

Уже к 19 веку, сравнивая себя с новыми «соотечественниками» – шотландцами, англичане ощутили, что культура их общества уже лишена каких-либо корней в народном творчестве, в фольклоре: не случайно «народными песнями» в англоязычных странах называют только малопристойную ерунду типа «русского шансона», а слово villain (крестьянин, мужик) бранное.

Так родилось романтическое направление в культуре – традиция ностальгии по моральной чистоте и духовному богатству, приписываемым Средневековью. Но и средневековый материал не мог удовлетворить Толкиена: в отличие от «шерифа Скотта» (так его называл другой шотландец и литературный оппонент – Стивенсон) и лорда Тениссона, он был уж никак не дилетантом в истории английской культуры. «Чисто английские» культурные корни не смог бы найти и самый удачливый археолог: король Артур пришел из кельтского Уэльса, Беовульф – из Скандинавии, и даже Робин Гуд – из «Игры о Робэне и Марион» французских жонглёров, в которой он, впрочем, был не вольным стрелком, а ушлым мужичком, перещеголявшим своего сеньора по части интимных похождений.

Тогда из ностальгии, из мечты о небывалом и несбывшемся родилось Средиземье.


Бесспорно, нельзя говорить о «Властелине Колец» исключительно как о некой «альтернативной истории» Второй мировой, но нельзя и отрицать ни влияние мировых событий на картину мира Профессора, ни отражение в ней его социальной позиции. В первую очередь – осуждения тех политических сил, лидеров и их идей, из-за которых потерпела крушение Британская империя, то есть пал Нуменор и была осквернена Хоббитания. Об этом свидетельствуют и категоричность моральной позиции, и ностальгический трагизм «Властелина» и «Сильмариллиона», и особенно – тема предательства, играющая немалую роль в сюжете обоих произведений.

Печатью измены отмечены все отрицательные персонажи за исключением разве что Саурона, но во «Властелине» это безличная символическая фигура. А вот Саруман, Грима и Горлум, и даже Денетор с Боромиром повинны именно в отступничестве. C другой стороны, доминанта всех позитивных образов Толкиена – Верность. Именно эта дилемма лежит в основе всей «игры на моральном поле» Средиземья.

Чью же измену хотел осудить Толкиен? Каким виделся ему «правый» путь к подлинной победе над врагами его родины, к ее триумфу, воплощенному на страницах «Властелина Колец» – искуплению «Падения Нуменора» и альтернативе (даже, возможно, реваншу) по отношению ко Второй мировой? Разумеется, для современников, очевидцев и участников событий, и, видимо, для самого Профессора, согласиться с таким прочтением «Властелина Колец» было бы нелегко. Отсюда и неприятие Толкиеном каких-либо параллелей между войной с Сауроном и войной с Гитлером – вопреки очевидности и… иным высказываниям самого автора.

«Я терпеть не могу аллегории во всех её проявлениях…Я думаю, многие путают «паралеллизм» с «аллегорией»; но первый основан на свободе читателя, а второй навязывается автором» - писал Толкиен; воспользуемся же этой любезно предоставленной им свободой и, не ища в его произведениях аллегорий, попробуем проследить параллели истории нашего мира и Средиземья.

Как уже говорилось, видеть в Войне Кольца исторические аналогии с одной лишь Второй мировой неверно. Поэтому прежде, чем искать на карте Средиземья всех ее участников, обратимся к историческому образу Англии, воплощенному во «Властелине Колец» – образу сложному и многоплановому. А вычленив его, сможем вернее узнать и союзников, и врагов страны, которой Толкиен посвятил свою книгу.

Англия в Средиземье отнюдь не единична и весьма многообразна. В целом верно замечание Алины Немировой о том, что «хоббиты путешествуют по векам английской истории». Правда, очевидно ренессансный Гондор не очень похож на тюдоровскую Англию, которая нам представляется в основном по «Принцу и нищему» Марка Твена. Разве что принять Умбар за Испанию, корсаров – за Непобедимую Армаду, а отступничество Денетора – за англиканскую реформацию Генриха VIII? Но как быть с тюдоровским абсолютизмом и гондорским наместничеством? Регенство в Англии приходилось на эпоху Наполеоновских войн, а аналогия «Денетор – Кромвель» реальна разве что для кинокарьеры Джона Нобла. Да и вряд ли Англия времен реформации и огораживаний, кровавого торжества протестантизма, истребления народной культуры и нелюбимого им (в частности, за хулу на папистов) Шекспира была для Толкиена «страной мечты», куда он хотел бы отправить своих героев.

Нет, Англия – не Средиземье в целом: она вполне может быть локализована, и искать ее, как и на карте Европы, следует на Северо-Западе. Вот там действительно представлены различные эпохи английской и, более того, британской истории. В Хоббитании – английская провинция доимперской эпохи, «до-Модерна», Англия Чарлза Диккенса и Томаса Харди. Эпоха, столь же значимая для англичан, как и для нас: это эпоха Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Гоголя, Шевченко – то есть завершения становления национальной литературы и культуры, своеобразный эталон народной жизни, с которым мы вольно или невольно сопоставляем себя.

По соседству с Хоббитанией – древний Арнор, составляющий с ней «альфу и омегу» истории этого края. В трех арнорских княжествах узнаваемы три царства бриттов – Логрия, Камбрия и Альбания (Логр, Камбр, Альбанакт). Да, та самая Логрия, которой правил король Артур: вот к кому восходит родословная Арагорна! Странствующие рыцари Круглого Стола – безусловный прообраз рейнджеров-следопытов. А трагический, но славный конец державы Артура превратился у Профессора в Ангмарскую войну.


К воинским обычаям древних кельтов имеет отношение и история с Войском Мертвых, вокруг которой сломано столько толкиенических копий. Кстати, в романе оно сыграло вспомогательную роль, позволив отчасти уравнять шансы перед решающей битвой: с его помощью Арагорн захватил умбарские корабли. Но в Пеленорской битве оно не участвовало: исход войны должна была решить честная схватка, а не чёрная магия.

Если же говорить о его происхождении, то не обошлось здесь, конечно, без распространенной легенды о заточенных в скале рыцарях, ожидающих Последней битвы (одна из ее версий – былина «Как перевелись на Руси богатыри»). Толкиен уже использовал её в «Падении Нуменора»: Арфаразон и его войско всё же обрели бессмертие на Валинорском берегу…

Но есть здесь и другой мотив: кельты, идя в бой, не случайно раскрашивались в синий цвет – они изображали именно Войско Мертвых. Дескать, «нам не больно – нас уже убили…» Вспомним Мэла Гибсона при Стирлинге в «Отважном сердце»! Отсюда и римское pictus – «раскрашенный». Так что здесь не срыт какой-то особый смысл – просто еще один штрих «веселой Англии»…

Не менее очевидно англосаксонское происхождение Рохана – вплоть до сходства имен Эомера и приора Эймера из Жорво в «Айвенго». Единственный диссонанс создает степной образ жизни роханцев. Но, во-первых, в Англии есть степь (так же, как и островок тайги – реликтовый Каледонский лес)!

Речь идет о Солсберийской равнине – той самой, на которой был воздвигнут Стоунхендж, сражался и погиб король Артур, а позднее возникло саксонское королевство Уэссекс, объединившее к 10 веку всю Англию. Для Толкиена эта часть родины была не менее символична, чем её северный сосед Мидланд (древняя Мерсия, верховное королевство англосаксов 8 века) с Хобингеном – Хоббитанией. Быт и обычаи именно жителей Солсберийской равнины, где до середины 19 века сохранялись товарные (а не декоративные, как сейчас) земледелие и овцеводство, а с ними и крестьянский быт, воспел как образец «доброй старой Англии» Томас Харди.


Во-вторых, у Рохана есть и иные исторические параллели. В частности, Война Кольца сыграла роль альтернативы эпохе Великого переселения народов, глобального столкновения Востока и Запада, еще одной, теперь уже древней, «мировой» войны. Альтернатива состояла в том, что роханцы–готы не подорвали могущество Гондора–Рима, а, сохранив верность как союзники-«федераты», объединились с ним в противостоянии варварству и «Тьме с Востока». К этому союзу Северо-Запада и Юго-Востока во имя спасения цивилизации мы еще вернемся.

Итак, Хоббитания, Арнор и Рохан, северо-западное Средиземье, воплощают в мире Профессора образ Англии – Англии не столько исторической, сколько эпической и литературной, образ легенды о «доброй старой Англии». Естественно, в этой легенде есть место и для волшебных лесов, и для эльфов – древних хозяев Северо-Запада. Отвлекаясь от нашей основной темы, считаю необходимым сказать несколько слов об «эльфийском феномене» не только у Толкиена, но и в эпосе народов европейского Запада: слишком значим этот феномен для всей толкиенистики.

Миф о древней магической расе (королевстве) бессмертных обитателей Полых Холмов распространился среди кельтских племен к западу от Рейна и Северного моря, к северу от Пиренеев, и не имеет подобия в преданиях наших предков. Для них могильные насыпи далеких времен тоже были обитаемы. Но, прекрасно зная о том, что под ними лежат нехристи-басурмане (охота за «бугровым» могильным золотом, «народная археология», существовала всегда), они называли курганы «казацкими могилами», то есть считали преданных родной земле древних людей своими, отождествляли их с собой.

Чем же у западных кельтов и их преемников жившие до них племена заслужили славу нелюдей? Причем не демонов и не богоборцев-титанов, а нелюдей привлекательных, высшей, благой и мудрой расы – Мирного Народа, Справедливого Народа и проч.?

Дело в том, что догосударственная этническая история на землях исключительно благодатного европейского Северо-Запада была историей геноцида, когда в межплеменных войнах волны завоевателей истребляли побеждённых старожилов подчистую. А на наших суровых просторах борьба за землю в доклассовом обществе столь острой не была: воинственные пришельцы сживались с покоренными аборигенами, и разворачивался процесс ассимиляции, обычно – взаимной.


Не случайно британская археология определяет продвижение «линии фронта» кельтских и англосаксонского завоеваний острова с точностью едва ли не до года – материальная культура поселений и погребальные обряды меняются полностью. А у нас, по крайней мере, между Волгой и Днепром, позднеантичные и раннесредневековые археологические культуры «перетекают» друг в друга зачастую в одних и тех же поселениях, и ни одна из них не может претендовать на моноэтничность.

Исключительная жестокость межплеменных войн на Западе вошла и в литературу: вспомним «Вересковый мед» и «последних медоваров, оставшихся в живых». Только в 10 веке ситуация изменилась на противоположную: у них – с Малькольмом I, королем уже не скоттов и пиктов, а Шотландии, а у нас – с хазарскими войнами и нашествием печенегов…

Вот поэтому народы Запада не желали иметь ничего общего с теми, кого уничтожали поголовно, и отказывались считать их за людей. Однако следы пребывания последних – и могильные «полые холмы», и те же Карнак со Стоунхенджем – скрыть было нельзя. Вот завоеватели, владевшие зачастую более примитивной культурой, и проникались невольным уважением к этим «нелюдям», признавая за ними некоторые мистические права на теперь уже «людскую» землю, их магическую власть над ней. Так зарождался миф о Древних Хозяевах, Древнем Народе, Народе Холмов.

Кстати, на не менее благодатных землях Восточного Средиземноморья, за которые в древности шла не менее жестокая борьба, родился аналогичный миф. Ангелы Ветхого Завета выглядят вовсе не как бесплотные посланцы небес, а как существа из плоти и крови (одно из подтверждений тому – злополучное происшествие в Содоме), как магическая бессмертная раса «слуг Господних». Подобные причины вызывают подобные следствия!

Именно в качестве Древних, праведных Хозяев и присутствуют эльфы в Средиземье Третьей эпохи: этот мифологический образ, воскрешённый и приукрашенный романтиками 19 века, был близок Толкиену и его соотечественникам. Наши же читатели знакомились с эльфами почти что «с чистого листа». Ну, была разве что «Дюймовочка», где добрый и утончённый сказочный народец противопоставлен грубым, приземленным и самодовольным Жабам и Кротам. Похоже, что именно это «детское» представление об эльфах наложилось у отечественных «толкиенистов» на персонажей Профессора, породив пресловутый «дивнизм». А заодно «состоятельные Кроты» и Мышь отразились у доморощенных «эльфов» в качестве антитезы в низкорослых «пещерных» расах – гномах и хоббитах. Хоббиты, впрочем, принадлежат к эльфийскому миру на правах «младших братьев», ведь halfling – скорее не «полурослик», а «полуэльф», да и на роль сказочного Народа Холмов, Малого Народца они подходят куда больше «высоких» эльдар. И не даром: ведь эльфы ушли, а хоббиты по сей день живут рядом с Громадинами…


А что же силы Тьмы? Говорить здесь об историко-культурных параллелях сложно: мы имеем дело не более чем с инструментом, боевым средством, служащим для порабощения и уничтожения «свободных народов». Чтобы прояснить образ врага в Средиземье, вернёмся в наш мир, в эпоху Второй мировой.

Биографы Профессора обязательно упоминают о его антифашистской позиции. Но верно ли мы её понимаем? Ведь при желании в «антигитлеровскую коалицию» можно включить (и ведь включают!) и Эрнста Рэма, и Степана Бандеру, и, скажем, австрийских фашистов – сторонников Муссолини, выступавших против аншлюса. Для нас антифашист – это сознательный борец против тирании, милитаризма и расизма. Но если бы Профессор открыто придерживался таких убеждений, то был бы он приглашён работать в Рейх и на Рейх «доктором» Геббельсом? В чём же состоял антифашизм Толкиена? Слово ему самому:

«Люди в этой стране (Англии – Дм.Б.), похоже, до сих пор не осознали, что в лице немцев нам противостоят враги, которые в массе своей наделены добродетелями повиновения и патриотизма – а это именно добродетели! – куда больше нашего. Нынешняя война заставляет меня испытывать глубокую личную неприязнь к этому треклятому невеждишке Адольфу Гитлеру за то, что он погубил, извратил, обратил в неверное русло и навсегда обрёк проклятию тот благородный нордический (переводчик постеснялся – «северный»!- Дм.Б.) дух, величайший дар Европе, который я всегда любил и старался показать в истинном свете» (1941)

Вот так получается, что Гитлер для Толкиена относится как раз к категории «изменников», и главная его вина – невежество в вопросах расовой теории. А одним из её краеугольных камней было учение о Британии и Германии как о «двух руках Одина», сжимающихся на горле отсталых варварских племён, врагов нордической расы. Для британской интеллигенции (если этот термин не считать специфически русским) обе войны с Германией в 20 веке были трагедией – войнами между естественными союзниками и братьями по крови.


Дело здесь не только во многолетней унии Англии с частью немецких земель. В своё время основательница Британской империи королева Виктория, немка по рождению и воспитанию, приложила и к созданию Германской империи едва ли не больше усилий, чем сам Бисмарк. Англичане занимали видные посты в Рейхе, а немцы служили в британских колониях. Да и сам нацизм разве не был перенесённой в Европу британской колониальной практикой, вполне заслужившей название «викторианского геноцида»?

До самого начала Первой мировой немцы надеялись на союз с Англией против общих старых врагов – французов и русских, а позднее союз Германии с Британией (и с Польшей!) просуществовал вплоть до сентября 1939 года: то, за что осуждают Сталина и Молотова, для «цивилизованных» государств было в порядке вещей! Сам «дедушка британской демократии» Ллойд-Джордж, посетив Германию в канун войны, называл её «идеальным государством»; впрочем, во все тяжкие и на Востоке, и на Западе нацисты пустились позднее – в 1941 году, и их будущие зверства мало кто мог предвидеть.

Так что в борьбе с гитлеризмом Толкиен видел в первую очередь «кару за измену» нацистов союзу с Британией и истине нордической идеи – точно так же, как незадолго до этого интервенция в Советскую Россию представлялась англичанам «карой за измену» Антанте в Первой мировой. И было бы нетрудно узнать предателя и «невеждишку» Гитлера в колдуне Сарумане, а немецких солдат – в его Урукхаях, которые по сравнению с выродками - гоблинами и «гориллами из Лугбурза» явно «наделены добродетелями повиновения» и доблести. Недаром и у читателя, и у апокрифистов, того же Ника Перумова, Урукхай вызывают не отвращение, как полагалось бы оркам, а скорее сожаление, что такие парни дерутся не за наших!

Но если принять эту версию всецело, то встают новые вопросы: как «Германия» попала в самое сердце «британского» Северо-Запада, и, главное, что же тогда Мордор? А что если, отдав должное историческим реалиям, Толкиен, как сказано выше, создавал альтернативную модель Второй мировой? В этой модели действительные события и расстановка сил могли переплетаться с авторским образом «правильной» войны: Профессор писал не политический памфлет и не «


следующая страница >>