litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 ... 25 26

Сан-Антонио

Княжеские трапезы





OCR & SpellCheck: Larisa_F


Посвящается Жан-Полю Бельмондо, который сам того не зная, вдохновил меня на сочинение этой истории.

Сан-Антонио

Часть первая

РОДНИКОВАЯ ВОДА




1



Когда Эдуар приехал на стройку, его мать занималась любовью с Фаусто Коппи.

Еще издалека он заметил сквозь узкое розовое стекло своего переднеприводного автомобиля велосипед гонщика, прислоненный к вагончику без колес, служившему Розине временным жильем. Велосипед был блестящим, какого-то странного фиолетового, светящегося цвета, его руль украшала канареечно-желтая клейкая лента. Велосипед был единственным предметом, на котором отдыхал взгляд среди разрухи, царившей на стройке. Казалось, он вбирал в себя весь слабый свет этого хмурого дня, клонившегося к закату.

Остановив автомобиль в двадцати метрах от вагончика, Эдуар испытал искушение громко нажать на клаксон, чтобы влюбленная парочка всполошилась, но он питал уважение к любви и превозмог ненависть к Фаусто, которую скрывал за внешней любезностью.

Стоило ему выйти из машины, как к нему бросилась, затявкав, маленькая шелудивая грязно-белая собачонка. Двумя годами раньше Эдуар подарил эту болонку своей бабушке, и собака ненавидела его: казалось, она не могла простить ему, что он привел ее в этот мир, где царят грязь и глина, – ведь это так не подходит к ее прежде белоснежной шерстке.

Раздраженный смехотворной яростью животного, Эдуар поддел носком туфли болонку под брюхо и отшвырнул ее на два метра в лужу с гнилой водой. Собачонка поспешно выбралась из нее и принялась молча отряхиваться, внезапно успокоившись.

– Негодник! – раздался гневный голос Рашели.


Только тогда Эдуар заметил свою бабку: она сидела в древнем вольтеровском кресле рядом с неработающим бульдозером.

Он улыбнулся ей.

– Твой зверь чуть не сожрал меня. Ты что, не видела?

– Скажешь тоже! Да в нем не больше двух кило веса. Мики! Мики!

Подбежавшая собачонка спряталась в ногах у старухи. Только ее взъерошенная голова высовывалась из юбок хозяйки, а ехидные глазки следили за Эдуаром.

Рашель протянула левую руку внуку: после перенесенного инсульта это был практически единственный доступный ей жест. Несмотря на всю свою нежность к ней, Эдуар поцеловал ее скрепя сердце: от старухи пахло мочой, а щеки кололись.

– У вас гости! – сказал Эдуар, показывая на велосипед.

– Как видишь, – проскрипела старуха, – они пошли уже на третий круг! Понятно, почему эта стерва так привязана к нему! Вот уже два часа, как они выставили меня на улицу сидеть рядом с этой идиотской машиной.

Она поправила вставную челюсть, чтобы ловчее было изрыгать проклятия.

– Хочешь оказать мне любезность? – прошептала, распаляясь, Рашель. – Проткни ему шину.

От предвкушения на ее губах появилась гурманская слюна.

Эдуар покачал головой.

– Это неудобно, да и зачем? Он починит колесо, только задержится здесь подольше. Подожди-ка, у меня есть кое-что получше.

Вернувшись к своему старому «15 six G» 1939 года выпуска, он выудил из багажника зеленый тюбик, отвинтил пробку и направился к блестящему гоночному велосипеду Фаусто. Затем Эдуар выдавил на кончик указательного пальца немного содержимого из тюбика и намазал им фетровое седло, сделанное под замшу.

После чего он попытался отмыть палец в луже, но темного цвета масса оказалась липкой, и ему пришлось оттирать палец землей.

– Что это такое? – спросила Рашель в крайнем возбуждении.

– Сверхпрочный клей. Нашему чемпиону придется снять с себя портки, чтобы слезть с велосипеда.


От зловредной радости Рашель осклабилась.

– Тебе всегда приходят в голову блестящие мысли, мой милый Дуду. Как жаль, что я не смогу увидеть нашего гонщика на финише!

– Он часто является сюда? – спросил Эдуар.

– Два-три раза в неделю. Думаешь, он хоть когда-нибудь догадался принести ей букетик цветов или еще что-нибудь в этом духе? Фиг тебе! Никакого понятия о жизни! Только облегчает себе яйца и сразу сматывается. Мужлан он и есть мужлан! Какое несчастье иметь такую дочку!

– У нее есть и хорошие стороны, – попытался вступиться за мать Эдуар: он все-таки любил ее, несмотря на ее бурную сексуальную жизнь.

У него самого текла в жилах горячая кровь; хотя стиль жизни Розины был ему не по душе, все же он понимал ее.

– «Хорошие стороны»! – проворчала Рашель. – Да что ты такое несешь! Ты считаешь нормальным выставлять на улицу старую калеку-мать, сажать ее рядом с махиной, от которой за версту несет машинным маслом, и это несмотря на дождь? Я ведь замерзла. Но именно на то и рассчитывает эта жирная шлюха: что я подхвачу воспаление легких, от которого и подохну!

Эдуар снял свою старую куртку, на которой кожа пошла трещинами, и набросил ее своей бабке на плечи.

– Твоя болонка совсем грязная, – заявил он, чтобы сменить тему. – Хорошо бы помыть ее.

Рашель разозлилась:

– Помыть ее! А больше ничего не хочешь? Она-то сама никогда задницу себе не подмоет, а ты еще хочешь, чтобы она помыла Мики! Будто не знаешь, что стоит только Розине закончить «половые» работы со своим итальяшкой, как больше ее уже ни на что не хватает!

Эдуар подошел к широкой выемке, выкопанной бульдозером; заполненная грязью, она была неглубока, но по площади занимала около пяти тысяч квадратных метров. В глубине ее плескалась вода.

– Она появилась недавно? – спросил он у бабки.

– Что?

– Вода!

Рашель пожала плечами.


– Три дня тому назад папаша Монготье на своем драндулете откопал этот источник, с тех пор вода и прибывает.

– А что думает по сему поводу Розина?

– Она довольна. Говорит, что от этого ее проект только выиграет.

– А ты так и не знаешь, что она задумала?

– Она – упрямая ослица. Если уж решила молчать, то и рта не раскроет. Мы ничего не узнаем, пока все не будет закончено.

– А ты не пробовала расспросить папашу Монготье?

– Этого старого пьянчугу! Да он уже задыхается от винища. Он только роет яму – больше его ничего не касается! Согласна: платит она мало, бульдозер стоит недорого, но при таких темпах на работу потребуется еще много месяцев!

Их разговор был прерван громким криком, знаменующим наступление оргазма. Крик доносился из вагончика. Так кричит от блаженства самец, и в этом крике сливаются счастье и предсмертная мука.

Рашель вздохнула:

– Никакой выдержки! Если стонет женщина, то так уж положено. Но мужчина! Так орать!

Эдуар промолчал, но, отойдя на несколько шагов, сорвал длинную травинку, похожую на пшеницу, и принялся жевать ее. Ему надо было расслабиться. Этот крик мужчины, удовлетворившего свою похоть на его матери, ожег ему душу. Хотя по своей натуре Эдуар был оптимистом, внезапно ему представилась вся пустота, никчемность его собственной жизни. В свои тридцать два года он еще и не задумывался о женитьбе, отдаваясь целиком и полностью своему убогому гаражу-мастерской, где возился с переднеприводными автомобилями, сбывая их затем коллекционерам, таким же, как и он, фанатикам этой модели фирмы «Ситроен», созданной еще до войны. Эдуару принадлежало несколько машин, он постоянно обновлял их, каждую неделю снимал защитный брезент и буквально сдувал с них пылинки.

Иногда Эдуар по очереди ездил на них, чтобы автомобили не застаивались. Мощные современные машины, обходившие его на дороге, вовсе его не возбуждали. Он по-настоящему любил эти черные автомобили, с трудом разгонявшиеся до скорости сто километров в час! В некотором роде они были Эдуару второй семьей! Протирая их замшевой тряпочкой, он разговаривал с ними, как разговаривает с лошадью человек, влюбленный в верховую езду.


В остальном же его жизнь ограничивалась двумя или тремя дружками, с которыми он иногда позволял себе «расслабиться», да еще общением с негордыми девушками, сходившими с ума от его физиономии очаровательного проходимца.

В жизни у него была связь только с одной женщиной, связь, которая продолжалась и по сей день, а женщина эта – его бывшая учительница, мадам Лаважоль. Эдуар влюбился в нее, когда переходил в старший класс средней школы. Его парта примыкала к самому подножию возвышения, где стоял учительский стол, и целых десять месяцев Эдуар мог любоваться неприступным видом трусиков Эдит Лаважоль, питавшей отвращение к колготкам. Сама не подозревая того, она стала причиной его первой мощной эрекции. На каждой утренней перемене Эдуар просил разрешения выйти и отправлялся в туалет, где и мастурбировал в честь милой женщины. После окончания учебного года у него осталось смутное чувство, как будто он пережил связь с мадам Лаважоль. Даже познав настоящую любовь, он так и не смог избавиться от сладких воспоминаний о белых или розовых трусиках учительницы (иногда на ней были и черные трусики). Он снова видел бледное пятно ее ляжек, прелестные подвязки на упругом теле. Мадам Лаважоль, по мнению Эдуара, была человеком, состоявшим как бы из двух полушарий. Над столом возвышалось элегантное северное полушарие, улыбающееся, но строгое; но было и южное полушарие, живущее в ожидании сладострастия, и его жаркое дыхание, казалось Эдуару, доносится до его детского лица.

После окончания средней школы Эдуар проучился четыре года в колледже. Получив диплом, он поступил подмастерьем к одному старому автомеханику, знавшему толк в своем деле. Тот-то и передал своему ученику страсть к переднеприводным автомобилям. Когда Эдуар вернулся домой с военной службы, он узнал, что муж его бывшей учительницы погиб в авиакатастрофе (он работал инструктором в авиаклубе). Какая-то смутная сила заставила Эдуара пойти на его похороны. Выйдя из церкви, он выразил свои соболезнования вдове, и из-под траурного крепа до него донеслось: «Дуду! Боже мой, как же ты похорошел! Очень мило, что ты пришел». И она поцеловала его.


Их первый поцелуй пах ладаном и увядшими цветами.

Спустя восемь дней он отправился к ней домой, узнав адрес из траурного объявления. Вечерело. Эдит Лаважоль проверяла тетради за кухонным столом. В ту пору ей было чуть больше сорока. Ее нельзя было назвать толстой, хотя она и была весьма плотной яркой брюнеткой со светлыми глазами, которые покоряли своей доброжелательностью. Открыв ему дверь, учительница удивилась и смутилась.

– Эдуар, ты ли это? А я как раз думала о тебе! Парень так и не понял, что с ним приключилось в ту минуту. Он мягко втолкнул женщину в коридор, захлопнув ногой дверь, и обнял ее, мечтая лишь об одном: чтобы это мгновение никогда не кончалось.


* * *


– Ты привез мне «Юманите»? – спросила Рашель.

– Твоя газета у меня в тачке, сейчас принесу ее. Отец Рашели активно работал в профсоюзах еще до Первой мировой войны, а она сама была воинствующей коммунисткой. Даже потеряв здоровье, сидя в своем старом кресле, она не уставала обращать внука в свою веру и очень горевала, что все ее уговоры Эдуар пропускал мимо ушей. Правда, однажды, когда старуха почувствовала себя совсем плохо, он смирился и пообещал ей вступить в партию. С тех пор она всякий раз укоряла его.

– Конечно, ты так и не получил партбилет? – рискнула она спросить, питая смутную надежду на приятную неожиданность.

– Нет, – вынужден был сознаться Эдуар. – Послушай-ка, ба, открой глаза: твоя партия в полном дерьме! Коммунизм больше не существует!

Она лишь мягко улыбнулась ему, как человек, приобщенный к высшей тайне, не то что другие, не видящие дальше собственного носа.

– Навоз этого умершего коммунизма удобрит новый коммунизм, – изрекла свое пророчество Рашель.

– Ты вычитала это в «Юманите»?

Его сарказм она пропустила мимо ушей.

– В моем возрасте, милый Дуду, известно, что все развивается циклично, в этом суть великой системы бытия. Без коммунизма мир не выживет. Тот, который заканчивается, выполнил свою основную задачу: он перевернул все человечество, благодаря ему взойдут всходы нового коммунизма. Первый подготовил почву для будущих урожаев.


– Складно излагаешь, – отвесил ей комплимент Эдуар. – Ты могла бы сделать карьеру в политике.

Увидев, что дверь вагончика отворилась, он замолчал.

Первым появился Фаусто Коппи (на самом деле его фамилия была Феррари, но он был так похож на великого итальянского чемпиона, что товарищи по команде прозвали его Коппи). Он был одет по-спортивному: черные трусы, фиолетовая майка с желтыми полосками, что придавало Фаусто сходство с его собственным велосипедом. В спортивных ботинках он напоминал какую-то голенастую птицу. Фаусто работал у зеркальщика, сразу же после работы он переодевался в спортивную форму, приобретенную у Кольнадо, миланского кутюрье, создававшего спортивные костюмы для велогонщиков. Присутствие Эдуара, относившегося к Фаусто с подчеркнутой холодностью, заставило его поскорее убраться. Он оседлал свой велосипед с ловкостью циркового наездника, помахал рукой враждебно смотревшей на него парочке и так резво нажал на педали, будто собирался поставить рекорд.

– Катись, придурок, катись! – захихикала Рашель. – Как бы я обрадовалась, если бы у тебя яйца приклеились к седлу!

– Ты что там ворчишь? – спросила Розина, выходя из вагончика.

Прожитые пятьдесят лет нисколько не умалили ее женственности, а ее сексуальность просто бросалась в глаза, заставляя мужчин встрепенуться. Впервые увидев Розину, каждому самцу казалось, что с ним может произойти нечто из ряда вон выходящее. От ее пышной груди, по-прежнему крепкой задницы, ярких губ и вызывающего взгляда перехватывало дыхание у самых отчаянных мужиков.

И все же Розина была соткана из нюансов, временами становилась даже хрупкой, а ее наивность была просто трогательной.

– Ты приехал? – бросила она сыну вместо приветствия. – То-то мне показалось, что я слышала шум твоей машины.

Взглянув на мать, Эдуар не подошел поцеловать ее: он злился на нее за этот сеанс любви. Вдали виднелось яркое пятно – Фаусто; он ехал, пригнувшись к рулю, представляя себе, должно быть, что возглавляет гонку на этих извилистых дорогах.


– Ну что, вдоволь натрахалась? – с издевкой спросила Рашель.

Дочь пожала плечами:

– У тебя, мамаша, не рот, а помойка! Нормально говорить ты можешь только о политике.

Кончиками пальцев Розина проверила свою прическу. Главным предметом ее кокетства была шевелюра – совершенно невообразимая, многоэтажная, очень пышная, золотистого цвета. Розине часто приходилось поправлять ее, брызгая лаком. Прическа напоминала улей. Розина так берегла ее, что, даже занимаясь любовью, всегда держала голову приподнятой.

– Это позволяет мне говорить то, что я думаю, – приняла вызов Рашель. – Стоит только представить себе, как этот тип, наряженный гонщиком, пляшет у тебя на животе, так меня просто блевать тянет!

– Ведьма! – ругнулась Розина.

– Засранка! – ответила Рашель.

– О'кей! – яростно бросил Эдуар. – Я вижу, что у вас все в порядке. Привет, старушки!

И он направился к своей машине.

– Эй, ты! – запротестовала Розина. – Мог бы уделить нам хоть немного времени!

– Без меня есть кому, – ответил Эдуар.

– По крайней мере, поцелуй меня! – жалобно произнесла мать.

– Без меня есть кому, – повторил Эдуар. Розина пришла в бешенство.

– Как ты можешь сравнивать! Поцелуй сына и поцелуй любовника – совершенно разные вещи! Тебя шокирует, что я трахаюсь с мужиком? Боже мой, но ведь я живая женщина, к тому же незамужняя, так что никого не обманываю!

Произнося эту страстную тираду, она не переставала любоваться сыном. Эдуар был высокого роста, крепко сложен, под белой майкой перекатывались упругие мускулы. Джинсы не скрывали его тонкой талии и ног хорошей формы. От небрежного бритья у него начала пробиваться борода, прятавшая красивые и мужественные черты лица. Глаза у Эдуара были темно-синего цвета, как увядшие глицинии («Такие же глаза у его отца», – подумала Розина), а зрачки – почти что зеленые. Нос прямой, словно у греческих статуй. А густые, непослушные, несмотря на пробор, волосы неопределенно-каштанового цвета отдавали в рыжину. На висках они завивались.


По мере того как Розина произносила свою речь, злость во взгляде ее сына испарялась, как изморозь с оконного стекла. На смену злости пришла хмурая нежность.

Розина продолжала:

– Парни не могут смириться с одной только мыслью, что мать может заниматься любовью. Зато они радуются, если папаша оказывается ходоком. Их это успокаивает. Но мамаша – ни-ни! Черт побери!

– Вот уж не знаю, – возразил Эдуар, – у меня никогда не было отца.

Он произнес это так, будто ему было стыдно. Розина снова принялась поправлять свою прическу в виде папской тиары.

– Не беспокойся, все в порядке, – усмехнулась Рашель. – Наверное, ты трахаешься по-собачьи, чтобы прическа оставалась безупречной?

Розина показала ей язык.

– Если ты уходишь, забери свою куртку, – сказала старуха внуку. – Может быть, кому-нибудь придет в голову отнести меня обратно. В прошлый раз пошел дождь, и я насквозь промокла, пока ее хахаль не отвалил.

– Доносчица! – сказала Розина. – Ты мне поможешь, сынок?

И она взялась за один подлокотник кресла, дожидаясь, когда Эдуар возьмется за другой.

– С креслом на колесиках легче было бы управляться, – заметил Эдуар.

– Я знаю, но она и слышать о нем не хочет!

– Тогда мне будет казаться, что я калека, – уверенно сказала Рашель.

– Ну да, а без него ты можешь сойти за бегунью!

Старуха расплакалась.

– Так я еще надеюсь, что это временно, – сказала она. – Я говорю сама себе, что поправлюсь...

Эдуар поцеловал старуху в седые волосы, пахнущие, как лошадиная грива. Его обдал резкий и тошнотворный запах.

Рашель была легкой как перышко. Мать и сын развели во всю ширь раздвижные двери вагона, служившего им жильем. У стенок стояли две односпальные кровати, а между ними – походная плитка, раковина, какую используют в автокараванах, складной стол и стулья. Над кроватями были прибиты вешалки, а под кроватями хранились носильные вещи и прочее барахло.


Обе женщины обитали в этом странном жилище уже около года. Получив в наследство от одного своего старого любовника этот обширный пустырь, Розина тут же принялась обустраивать его самым таинственным образом; так как для этого понадобились деньги, она была вынуждена продать свою квартиру в Курбевуа1 и поселилась вместе с матерью в вагончике без колес, стоявшем у кромки пустыря. Прежние владельцы держали в нем инструменты.

Кресло, где сидела Рашель, Розина и Эдуар поставили к столу.

– Сейчас принесу тебе «Юманите», ба.

Эдуар хмуро поплелся по грязи, не переставая задавать себе один и тот же вопрос: как могут терпеть эту унылую жизнь в полном одиночестве обе женщины? Вдали виднелись газгольдеры и линии высоковольтных передач; небо здесь всегда было свинцового цвета, а сама природа напоминала подыхающего зверя. Всю растительность составляли ежевичные кусты и какие-то корявые деревца непонятного происхождения.

Прошлая зима выдалась довольно суровой, и Эдуар предложил матери и бабке переехать в его двухкомнатную квартирку, расположенную над гаражом-мастерской, но Розина отказалась. По ее словам, стройку ни в коем случае нельзя оставлять без присмотра, а стоит ей хоть на секунду отвернуться, и папаша Монготье запивает как сапожник. Обе женщины обогревались электрическим радиатором, который Эдуар незаконно подключил к ближайшей линии электропередач.

Постукивая себя по коленкам газетой, он вернулся к вагончику. Какая-то смутная тоска точила Эдуара изнутри, он никак не мог определить ее природу. Может быть, эта связь матери с проходимцем-итальянцем? Может быть, условия существования обеих женщин? А может быть, паралич, разбивший Рашель? На мгновение ему пришла в голову мысль пригласить мать и бабку в ближайший ресторанчик, но он подло отказался от нее: надо было бы наряжать ба, усаживать ее в машину, затем нести на руках в ресторан. Ему не хватило духу.

Рашель получила свою газету, но теперь пропали ее очки, и Розина с Эдуаром были вынуждены заняться их поисками. Наконец они нашлись между кроватью и деревянной обшивкой вагончика. Старуха брюзжала по любому поводу: то ей было холодно, то недостаточно светло, и она не могла читать, потом из-за артроза у нее начинались боли в области шеи. Розина не слишком прислушивалась к этим жалобам, лишь временами ворчала: «Как же ты затрахала меня, мамочка!», получая в ответ поток ругательств. Рашель перебирала их, как бусинки четок, но из-за частого употребления они порядком поистерлись.


– Хочешь, я съезжу за покупками? – спросил Эдуар у матери.

– Не стоит, по утрам папаша Монготье приносит нам все необходимое. А вечером я даю ему список покупок.

Достав из брючного кармана две совершенно измятые купюры по пятьсот франков, Эдуар положил их на стол.

Розина сделала вид, что не заметила денег.

– Тебе самому не хватит! – забеспокоилась Рашель.

– Да нет, дела идут в гору.

Он подумал, что это явно какая-то фатальность: мужчины не умеют посвящать свое время тем, кого любят. И Эдуар поспешно поцеловал обеих женщин, чувствуя стыд за свое бегство.



следующая страница >>