litceysel.ru
добавить свой файл
  1 ... 22 23 24 25 26

35


Эдуар предстал перед судом. Судья, видя его изможденный, болезненный вид, предложил ему не вставать во время допроса, но князь отклонил эту любезность. Он мог держаться на ногах, что необычайно обрадовало Кремона, так как адвокат надеялся, что несчастный вид его клиента разжалобит судей. Кремона объяснил суду причину неоднократного уклонения Эдуара от явки по вызовам суда: он тяжело болел и находился на лечении в клинике. Корреспонденция не доходила до него и по другой причине. Банан, вызванный в качестве свидетеля, рассказал о поведении своей сестры, которую судебные повестки привели в ужас, и она решила их уничтожить, чтобы оградить Бланвена от неприятностей. Эта история рассмешила публику в зале и даже судью.

Выступая с речью в защиту обвиняемого, адвокат рассказал о собственной страсти к коллекционированию машин, что и привело его к Бланвену в качестве клиента. Можно понять страсть коллекционера, особенно если дело касается таких милых, очаровательных старых дам, как машины с ведущими передними колесами (сие лирическое отступление очень понравилось публике). Эта страсть заставляет забыть об осторожности, и вот почему его клиент не поинтересовался родословной очаровательной старушки, которая оказалась краденой. Порядочность Бланвена не вызывает сомнения. Доказательство? Пожалуйста. Он даже не попытался перекрасить машину. В каком виде он ее получил, в таком и оставил! Кремона размахивал фотографиями машины – главного аргумента обвинения.

Адвокат закончил свою блистательную речь, подчеркнув, что ежедневно всякие бездельники крадут машины, которые они в большинстве случаев разбивают. И что, они сурово наказаны? Ничего подобного, они отбывают до смешного короткие сроки заключения, состоящие из бесконечных отсрочек. В таком случае, можно ли человека порядочного и ни разу не имевшего судимостей приговаривать к тюремному заключению только за то, что его обманул жулик?

Сгорбившись на своей скамье позора, Эдуар считал, что последний аргумент Кремона при всей его справедливости, не пойдет ему на пользу, ибо нельзя критиковать судей, когда от них зависит смягчение приговора.


Первый приговор был сведен к трем месяцам тюрьмы, в том числе одному месяцу строгого режима.

– И то хорошо, и на том спасибо, не правда ли? – бормотал адвокат, повернувшись к Эдуару.

– Да, – сказал князь, – и на том спасибо.


* * *


Эдуар вернулся в Швейцарию в тот же самый день, даже не повидав мать и не заехав в гараж. Замок Версуа стал его норой, в которую он забился, как больное животное. Скромное существование трех обитателей замка протекало в тишине, подчиняясь однообразному режиму.

Княгиня давно перестала ездить на кладбище, на могилу своего сына; она проводила все свое время около Эдуара, глядя на него с обожанием, внимательная к его малейшим желаниям.

Князь же проводил всю вторую половину дня в салоне, усевшись верхом на стул, чтобы легче было передвигаться, осматривая с восхищением машины.

Маргарет постепенно взяла на себя всю черную работу по дому. Она прекрасно справлялась со своими многочисленными обязанностями – мытьем посуды, стиркой, глажкой – словно занималась этим всю жизнь. Маргарет смотрела на Эдуара с таким же обожанием, как и Гертруда; но в ее взгляде была молчаливая мольба.

Однако Эдуара это оставляло равнодушным. Со дня своего возвращения, кроме обычного приветственного поцелуя, он не пытался возобновить никаких отношений. У него больше не было сексуальных желаний.

Целыми днями князь возился со своими машинами. Селим привез все необходимое для поддержания машин в хорошем состоянии: сумку с разводными ключами, приводные ремни, различные кусочки полирующей замши, моющие средства, свечи, масленку, клей. Когда у Эдуара были силы, он до блеска начищал хромированные части машин и кузов. Его три красотки блестели в лучах солнца, заливающего салон. Гертруда по-настоящему заинтересовалась машинами. Князь поднимал капот и показывал бабушке мотор, посвящая ее в тонкости механики «ситроена». При этом он использовал технические термины, которые княгиня теперь знала наизусть, так как слышала их постоянно.


Их материальное существование было таким скудным, что одиннадцати тысяч франков могло хватить надолго.

Эдуар продолжал харкать кровью и мучиться от болей в груди.

– Нужно вызвать доктора, Ваша светлость, – иногда робко осмеливалась говорить обеспокоенная Маргарет.

– Ни за что, малышка! Скобосы – не продажные девки. Они ожидают мятежников в своем дворце.

Она качала головой, ничего не понимая.

– Ты помнишь, как я тебя трахал в задницу, моя милая ирландочка? Тебе было больно, но все-таки тогда были хорошие времена. Наслаждения и забавы князя. Теперь у меня больше не встает; даже когда я просыпаюсь, он лежит между ног, как старая тряпка. Грустно, не так ли?

Маргарет не поняла общего смысла фразы и быстро ушла, покраснев от смущения.

Пытаясь экономить на всем, Маргарет не ходила к парикмахеру, а управлялась со своими густыми волосами, как и с волосами княгини, сама. Волосы княгини она мыла, тщательно расчесывала, а потом из них делала строгую царственную прическу. В глубине души Эдуар называл Маргарет Козеттой. Ему казалось несправедливым, что почти всегда люди красивые и тонкие, как Маргарет, испытывают потребность самоотверженно и преданно служить исключительно важным особам, претерпевая стойко все жизненные невзгоды. Склонность к фанатизму? Компенсация социального, а может, даже и сексуального порядка? Ирландка была милой, трогательной и почти красивой и настолько безгранично преданной, что стала как бы их «собственностью».

Из нее вышла бы чудесная жена, и Эдуар сожалел, что так и не смог ее полюбить. Мужчина – это животное, способное броситься на первую попавшуюся самку. Князь сознавал, что долго он не протянет и что создать свой семейный очаг ему так и не удастся. От этой мысли ему становилось грустно. Какое же проклятие висело над ним и его матерью?

Дышать Эдуару было все труднее и труднее; к его страданиям прибавилась еще и боль в боку. Князь обливался потом, его постоянно лихорадило. Эдуар слабел с каждым днем. Давно закончились предписанные врачами лекарства, и он принимал только аспирин, что еще больше усиливало кровохарканье.


Эдуар целыми днями лежал, вытянувшись на кровати, и изобрел для себя странную, причудливую игру: он пытался восстановить в памяти, как произошло покушение. Поскольку князь больше не видел Элоди и никого из тех, кто находился за его столиком в тот вечер, то знал он о покушении лишь в общих чертах. Чтобы как-то подстегнуть память, Эдуар старался заглянуть в бездну подсознания. И только его настойчивость и упрямство высекали какие-то искры просветления.

Князь припомнил начало вечера, парад гостей, свой роскошный смокинг, четверых мрачных музыкантов на освещенной эстраде. Казалось не хватает совсем малости, чтобы превратить этот жалкий оркестр в комический номер. Подавали на стол тоже что-то очень смешное: какую-то кожаную желтую подметку, называемую семгой. Официанты были в белых куртках; тот, кто обслуживал их столик, был похож на индонезийца.

В его памяти, как вспышка, возникла картина музыкантов, покидающих сцену, чтобы развлечь гостей своим «кошачьим» концертом возле каждого столика. И тут в памяти опять был полный провал – больше он ничего не смог вспомнить.

Как-то после полудня он взял несколько монет и отправился звонить Элоди из ближайшей к замку телефонной кабины.

Услышав его голос, похожий на голос древнего старика, Элоди испустила вопль восторга.

– Вы! Наконец! Это ужасно, что мы не можем встретиться.

– К сожалению, да, – вздохнул князь.

– Вы не страдаете от нашей разлуки?

– Не больше, чем вы, возможно, меньше.

– Бог мой, Эдуар...

– Оставьте, Элоди. Я разорен, а физически искалечен. У меня нет сил на всякие сантименты. Я хочу вас попросить о любезности: расскажите мне подробно о покушении, жертвой которого я стал.

– Вы ничего не помните?

– Нет, конечно, а то чего бы я вам звонил?

– Замечательно.

Он не обратил внимания на ее сарказм.

– Для меня невыносим этот полный провал в памяти, эта черная дыра! Рассказывайте!


Элоди поняла его тревогу и начала вспоминать тот драматический вечер: четверо музыкантов окружили их столик, они исполняли «Прекрасный голубой Дунай». Когда они закончили, раздались жидкие аплодисменты. Дмитрий отодвинул прибор Эдуара и положил свой инструмент на стол. Удивленный князь спросил, что случилось. Скрипач, необычайно возбужденный, ответил: «Минуточку!» Он сунул руку во внутренний карман своего смокинга и вытащил огромный черный пистолет. Юлаф целился прямо в грудь князя. За столом воцарилась гробовая тишина, все были парализованы ужасом. Эдуар сохранял спокойствие. Музыкант нажал дважды на курок (в обойме было всего две пули). От этих двух мощных выстрелов с близкого расстояния князь дважды подпрыгнул. Он пытался открыть рот, чтобы что-то сказать, но не мог произнести ни звука. Эдуар судорожно вцепился в скатерть, кровь показалась сначала на манишке, а потом струйка крови вытекла из угла его рта. Князь стал медленно оседать на бок. Элоди схватила его за плечо, чтоб поддержать. Юлаф положил пистолет рядом со скрипкой, налил себе шампанского в бокал князя. Видя все это, люди окружили, связали скрипача, заставили его сесть. Он же продолжал еще что-то говорить, но обезумевшая от ужаса Элоди ничего не понимала. Потом ей сказали, что Юлаф называл Эдуара самозванцем. В заключение Элоди сказала, что она очень подавлена и удручена, она чувствует свою вину – ведь это именно она привела в дом подобного типа, чего она себе никогда не простит.

– Я от этого тоже больше никогда не приду в себя, – ответил князь.

Эдуар даже не намекнул ей о том, что он знает: Юлаф был ее любовником. Эдуару это было абсолютно безразлично. «Жаль, что мне осталось так мало. Равнодушие – это дар, – подумал князь. – Насколько человек становится сильнее, когда он воспринимает все спокойно».


* * *

На следующий день после этого телефонного разговора Эдуар получил телеграмму от адвоката Кремона, который уведомлял его, что восемнадцатого числа этого месяца по решению суда он должен приехать в Версаль, чтобы отбывать свой срок наказания.


И эта новость его оставила равнодушным. Во-первых, он был к этому готов, а во-вторых, он твердо был уверен, что в заключении умрет. Князь предпочитал, чтобы смерть настигла его вдали от близких, не причиняя им страданий. Так поступили и его дед, и его отец. Его искалеченное, изуродованное тело устало жить, и поэтому тюремное заключение его даже устраивало – он смирился со своей судьбой.

Путешествие в Париж создавало для князя целый ряд проблем: у него не было сил ни ехать поездом, ни лететь самолетом. Князь еще раз с трудом поплелся к телефону, чтобы позвонить Банану и попросить его приехать за ним. Селим согласился с радостью. Эдуар попросил также сказать в замке, что якобы с Розиной произошел несчастный случай и поэтому за ним прислали Банана.

Все прошло, как и было предусмотрено, но когда он прощался с бабушкой, Гертруда сказала:

– Я не думаю, что твоя мать через месяц поправится, мой мальчик, поэтому спокойно отбывай свой срок и будь мужественным.

Эдуар понял, что Гертруда узнала все и слишком его любила, чтобы в чем-то упрекнуть.

Княгиня перекрестила его лоб.

– Посмотри мне в глаза, Эдуар Первый, – сказала она. – Сегодня ночью мне приснился мой дорогой Оттон, и он говорил о тебе. Он сказал мне, что тонущий человек, если хочет выжить, должен оттолкнуться ото дна ногами, чтобы всплыть на поверхность. Не забывай об этом: спасение – в глубине бездны!

36


После ареста Ганса Дылда дала волю своим лесбийским наклонностям. Мужчины ее не интересовали. Ганс ее привлекал своей дикой первобытной силой, но Дылде не доставляло удовольствия заниматься с ним любовью. Ей было приятнее ласкать Мари-Шарлотт, но, к сожалению, девчонка относилась к этому равнодушно. Мари-Шарлотт находила удовлетворение в другом: она наслаждалась, причиняя людям зло. Связь с Фрэнки ее устраивала лишь потому, что он был у нее под каблуком и, кроме того, отличался от других своей извращенностью.


Стефани вскоре после их переселения в пристройку завоевала сердце жены шофера дальних рейсов, которую она как-то случайно встретила в округе. Женщина была молода, глупа и печальна, и Дылда легко ее покорила своей неиссякаемой болтовней и бойкостью. Муж возлюбленной Стефани часто находился в отъездах и оставлял жену надолго одну с малышом. Поэтому Дылда наносила ей ночные визиты и уходила до зари, так как родители мужа жили в соседнем домишке. Как-то Стефани, возвращаясь со своего ночного свидания и стараясь идти по траве, чтобы заглушить шум собственных шагов, увидела переднеприводную машину, которая остановилась перед воротами гаража Бланвена. Банан вышел из машины, чтобы отпереть гараж, оставив дверцу полуоткрытой. При тусклом освещении Дылда смогла разглядеть пассажира. Этот человек не соответствовал описанию Эдуара со слов Мари-Шарлотт, но интуиция подсказала ей, что это был именно он. Как только машина въехала в гараж, Дылда помчалась сообщить новость Мари-Шарлотт.

Из-за жары Мари-Шарлотт спала голой. Она тут же подскочила, возбужденная новостью. Не одевшись и не обувшись, девчонка схватила свой знаменитый бинокль и помчалась к гаражу. Она пристроилась на небольшом холмике, чтобы наблюдать за происходящим на втором этаже. Горел свет. Мари-Шарлотт направила бинокль на освещенную комнату и перед ней возникла очень четко фигура Эдуара.

– Черт возьми! – воскликнула она. Сильно изменившийся облик Эдуара ошарашил ее.

«Он смертельно болен», – прошептала про себя девчонка.

Она продолжала рассматривать своего кузена, охваченная противоречивыми чувствами. Когда Мари-Шарлотт увидела Эдуара в таком состоянии, это как-то подавило в ней желание его убить. Ведь умирающих не убивают?

Банан приготовил кофе, но Эдуар сделал лишь несколько глотков. Затем парнишка отвел князя в другую комнату, свет погас, и Мари-Шарлотт не могла больше ничего разглядеть.

Девчонка вернулась к себе. Фрэнки проснулся и, увидев ее, загоготал.


– С голым задом, да еще с этим биноклем на шее ты похожа на швейцарскую корову с колокольчиком!

– Заткнись, Мао!

По этому грубому окрику он понял, что Мари-Шарлотт не в духе.

– Я ошибалась, это не он? – спросила Стефани.

– Нет, он самый, – вздохнула Мари-Шарлотт.

– Тогда чем ты так недовольна? Разве не настал день триумфа?

– Он умирает.

– Что это ты рассказываешь?

– Полная развалина; он даже не может держаться на ногах! Вероятно, у него сифилис.

– Это меняет планы?

– Я еще не знаю; я хочу с ним поговорить, в любом случае – повидаться.

– Мы идем?

– Не сейчас.

– Чего ты ждешь? – спросила Дылда. – Чтоб он сдох?

– Я жду, чтобы араб ушел; он, по всей вероятности, вынужден будет отлучиться, чтобы привезти свою сестру ухаживать за больным. Он ее вчера отвез к старикам, так как, видно, собирался в Швейцарию за Бланвеном. Ведь он теперь никогда не оставляет сестру одну.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. А пока не спускайте глаз с гаража. Дежурить будем по очереди, начиная с меня.

– Есть, капитан, – сказала Стефани. – Меня бы очень устроило быть последней, ведь я глаз не сомкнула этой ночью.

Она улыбалась.

– Ты ленива как кошка! – сказал Фрэнки.


* * *


Эдуар завел будильник на шесть утра, но проснулся он еще до того, как будильник зазвенел. Окно его комнаты было похоже на мутный аквариум. Рассвет чуть брезжил. Князь проснулся весь в поту. Как ни странно, эта ночная испарина немножко его взбодрила. Он обтерся сухим полотенцем и от этого почувствовал некоторое облегчение.

Эдуар, как и накануне, надел грубую хлопчатобумажную сорочку, джинсы и куртку. Он был снова Эдуаром Бланвеном, который отправлялся отбывать месячное заключение во французскую тюрьму, а не Эдуаром Первым, князем Черногории.


Банан приготовил кофе. Они его выпили в молчании. Эдуар увидел футляр Рашель и спрятал его в карман.

– У меня есть для тебя выручка, патрон. Не Бог весть что: так как я езжу на замедленной скорости, мне пришлось смягчить электроприводной ремень и отдать одну треть на судебные расходы.

Банан взял коробку для бисквитов, где хранились деньги, и высыпал ее содержимое на стол.

Он считал деньги медленно, тщательно, ибо они всегда вызывали у него некоторую робость.

– Восемь тысяч шестьсот франков, – сказал он.

– Ты взял из них свой месячный оклад? – спросил Эдуар.

– Нет, но я могу подождать; наши старики нас с сестренкой подкармливают, и некоторые клиенты мне оставляют чаевые.

– Это ни к чему, – запротестовал князь. – Возьми себе пять тысяч, а три тысячи пошли почтовым переводом мадам Скобос, княгине Черногории, замок Версуа, Женева. Я себе оставлю шестьсот франков; туда, куда я отправляюсь, мне этого будет достаточно.

Он посмотрел на золотые часы:

– Пора, сынок.

Внезапно он передумал продавать часы. Сняв их, Эдуар передал их Банану.

– Если со мной что-нибудь случится, отвези их ба Гертруде и помоги ей продать мои машины; эти княгини, знаешь ли, ничего не смыслят в практических вопросах.

Его относительно хорошее состояние внезапно закончилось на лестнице, где он чуть не упал. Если бы Банана не было рядом, он скатился бы с лестницы. Парнишка помог ему добраться до машины и уложил его на заднее сиденье.

– Отдохни! – посоветовал он. – Мне кажется, когда они тебя увидят, они тут же тебя отправят в замок.

– Тюрьма – не армия! – возразил князь.


* * *

В конце концов, Мари-Шарлотт осталась одна наблюдать за гаражом Эдуара. Ей не хотелось спать, и она предпочла сторожить сама со своим знаменитым биноклем. Изможденное бородатое лицо Эдуара приводило ее в ужас. Она испытывала отнюдь на жалость – это чувство ей было незнакомо, а наоборот, безысходную ярость. Девчонка не ожидала, что ее кузен избавится от ее ненависти таким неожиданным способом (впрочем, она всегда могла его прикончить); внезапно со всей очевидностью Мари-Шарлотт поняла, что она его любила, поняла, когда через двойную призму бинокля увидела его изменившееся, постаревшее лицо. Это, должно быть, была любовь с первого взгляда еще в те времена, когда она впервые увидела Эдуара у Розины. Это было чувство ребенка, слишком рано ставшего женщиной, любовь развращенной девицы. С самого начала она поняла, что ее чувство безответно. И когда Мари-Шарлотт это ощутила, на смену пришла безграничная ярость, ненависть, настолько сильная, что ее всю трясло. Ей хотелось во что бы то ни стало его убить: это стало для нее идефикс, наваждением. Мари-Шарлотт не хотела даже допускать мысли о том, что Дуду умрет естественной смертью.


Прислонившись к спинке стула, она пыталась себя утешить тем, что неотвратимый конец Эдуара – это, вероятно, плод ее фантазии. Возможно, она ошиблась, слишком трагически восприняв изменение в облике Бланвена.

До сих пор ей приходилось видеть только двух мертвецов в своей жизни, и оба были мертвы из-за нее. Не слишком ли она долго на них смотрела? Но Мари-Шарлотт была уверена, что такое изможденное, искаженное страданиями лицо, как у Эдуара, могло принадлежать лишь человеку обреченному, который прекрасно знал об этом, но не испытывал никакого страха смерти, а как бы даже бросал вызов судьбе.

Мари-Шарлотт никогда не получала наслаждения в любви. Возможно, она была слишком молода; и ее тело еще было настолько незрелым, что не могло ощутить удовольствия от секса.

Девчонка не теряла из виду жалкое жилище Эдуара, приспособленное под гараж. Оно казалось как бы покрытым белым налетом в зеленоватых проблесках наступающего дня. Перед застекленной дверью стояли черные лужи машинного масла.

Внезапно погас свет в большом окне с запотевшими стеклами. Мари-Шарлотт из своей пристройки, даже с биноклем, смогла различить лишь смутные силуэты. Ночью она сумела бы взобраться на небольшой холмик, но среди бела дня боялась быть обнаруженной.

Чуть позже из гаража выехала машина. Банан был один. Мари-Шарлотт быстро оделась, растормошив пинками своих спящих приятелей:

– Вставайте, мерзавцы! Индейцы атакуют на рассвете!

Она объяснила Фрэнки и Стефани, ничего не соображавшим со сна, что Эдуар остался один.

Те встали, бранясь и ворча, не желая чтобы их торопили. Мари-Шарлотт не разрешила им даже выпить кофе. Дылде было позволено лишь выпить стакан газированной воды.

– Какое оружие берем? – спросил Азиат.

– Бери что хочешь, мне наплевать!

Они продвигались треугольником по грязной, топкой местности. Мари-Шарлотт шла впереди, остальные – за ней. Никто не разговаривал. Утренняя прохлада пробирала до костей: Стефани дрожала от холода, у нее стучали зубы.


– Танго с кастаньетами! – смеялся Фрэнки.

Больше до гаража никто не произнес ни слова.

Замок на двухстворчатых воротах гаража едва держался, Азиат сломал его монтировкой, которой часто пользовался как дубинкой. Он всегда носил ее прикрепленной к ноге при помощи лейкопластыря. Они вошли бесшумно, добрались до лестницы и остановились, прислушиваясь.

– Кто удостоится чести быть первым? – спросил Азиат, который не забыл, как Бланвен отделал его в «Ла Фанфар».

– Пойду я, – чуть слышно прошептала Мари-Шарлотт.

Она молча поднялась по лестнице. Дверь верхнего этажа была открыта, что было явным признаком отсутствия Бланвена. Перепрыгнув через три ступеньки, Мари-Шарлотт осмотрела спальню. И здесь все было пусто. Тогда девчонка сообразила, что Эдуар, по всей вероятности, находился в машине, вытянувшись на заднем сиденье, что было естественным в его состоянии! Должно быть, араб отвез его в госпиталь.

Подошли ее приятели. Увидев разочарование Мари-Шарлотт, Азиат стал зубоскалить:

– Кто остался в дураках? Мари-Шарлотт! Ей хотелось поразвлечься этой ночью! А птичка улетела, и наша предводительница опечалена!

Мари-Шарлотт влепила ему пощечину, разъяренная его насмешками, которые только еще больше разжигали ее гнев.

– Ну ладно, хватит! Мисс совсем расклеилась, что ли? – запротестовал Фрэнки, пытаясь спасти свое лицо.

Дылда, рыскавшая по ящикам, увидела коробку с бисквитами. Она открыла ее, так как была очень голодна. Обнаружив содержимое, Стефани издала радостный вопль:

– Песочное британское печенье, мое любимое, – объявила Дылда. – Восемь тысяч франков. Спасибо тебе, Иисус!

Она сгребла добычу, подняла подол своего платья без карманов и засунула пачки с деньгами в трусы.

Мари-Шарлотт задержалась в спальне Эдуара, пытаясь обнаружить его запах на подушке. Она увидела темно-красный след.

«Он харкает кровью, – подумала девчонка, – он что, заболел туберкулезом?»


Кровать Эдуара, на которой он спал в течение многих лет, где он провел свою последнюю ночь, эта кровать холостяка ее волновала. Возможно, он здесь, на этих старых простынях, занимался любовью? Ее терзала невыразимая ревность.

Мари-Шарлотт задумчиво посмотрела на своих спутников, они были ей противны.

– Убирайтесь, я буду его здесь ждать одна! – решила она.

Фрэнки покачал головой:

– Ты – чокнутая! Если он вернется со своим кретином, которому ты когда-то задала хорошую взбучку, то это будет твой праздник!

– Что он со мной сделает – ведь я его кузина!

– Такие неугомонные кузины рискуют получить хороший нагоняй!

Мари-Шарлотт превратилась в разъяренную фурию:

– Убирайтесь к черту и заприте дверь!

– Это будет не так легко, – посмеивался Фрэнки, – замок висит, как мои яйца!

– Ладно! Пусть висит, только убирайся!

Он спустился по лестнице, побежденный, как всегда, ее беспощадностью.

– Ты останешься здесь надолго? – спросила Дылда.

– Это будет зависеть от обстоятельств.

– Каких?

– Ты мне тоже осточертела, убирайся!

Оставшись одна в маленькой квартирке Эдуара, она вернулась в спальню, бросилась на постель и разрыдалась.

37



В камере, куда поместили Эдуара, находились еще двое. Надзиратель, который его принимал, громко расхохотался, глядя на его скорбный вид.

– Ну что с вами, месье Бланвен, вы еле тащитесь! Вы, наверное, всю ночь кутили? Так обычно поступают те, у кого легкая мера наказания.

Эдуар не стал его разубеждать: ему этот человек понравился, и ему было приятно, что его называют «месье».

Два сокамерника приняли князя без энтузиазма. Один из них был черный африканец, с лицом, изуродованным ритуальными шрамами. Второй – толстенький, кругленький, лысоватый мужчина лет пятидесяти, пребывающий, казалось бы, в полной прострации.


Эдуар с ними сухо поздоровался и рухнул на свободную койку. Воздух в камере был пропитан запахом жавелевой воды, специфическим запахом африканца и запахом нечистот.

Князь поднял воротник своей куртки, чтобы хоть как-то согреться, – холод проникал во все поры его тела. Но это не спасало.

Громкая, неудержимая чудовищная отрыжка африканца напомнила рычание тигра.

– Аминь! – сказал лысый.

Бланвен закрыл глаза. Коридоры тюрьмы, по которым его медленно провел надзиратель, на него произвели кошмарное впечатление.

«Это мой крестный путь».

В подготовительный период, предшествовавший его крещению, епископ, с которым Бланвен поделился своими сомнениями, объяснил Эдуару, что жизнь – это крестный путь от рождения до смерти. Иногда на этом пути выпадают редкие минуты покоя, безмятежности, но они, в конце концов, складываются из наших падений. Только лишь когда нас сокрушает бремя креста, вынуждая пасть на колени, вот тогда мы вновь собираемся с силами, чтобы продолжать наш путь.

Тюрьма представлялась Эдуару таким «падением», или передышкой. Он должен во что бы то ни стало прийти в себя и продолжать свой крестный путь. Место наказания станет его освобождением.

Лысый склонился над ним.

– Ты что, накололся? Что с тобой? – спросил он.

– Что? – переспросил Эдуар в полузабытьи.

– Ты стонешь, будто тебя насилуют!

– Извините, – прошептал Эдуар, – это во сне.

– Ты здесь надолго?

– На месяц!

– Это чепуха; время быстро пролетит! Ты впервые в тюрьме?

– Да, – сказал князь. Потом подумал и прибавил: – Нет, во второй раз.

– И ты это так быстро забыл?

– В первый раз я оказался в тюрьме, когда мне было чуть больше года.

– Срока?

– Нет, лет!

Лысый пожал плечами. Он отодвинулся от кровати Эдуара и сказал африканцу:

– Я так и думал: накачался наркотиками.


Его собеседник никак не прореагировал; с его безразличием трудно было мириться.

– Да, веселенькая компашка, – сказал толстячок и снова впал в свое угрюмое состояние.

Князь открыл глаза и осмотрел камеру. В ней не было окна, вместо него – лишь узкая щель на уровне потолка. Стены камеры были светло-зеленого цвета, а двери – темно-зеленого. Как раз в такой же цвет он перекрасил «роллс» Гертруды незадолго до ареста.

В тесной камере было три койки, отхожее место, умывальник, два небольших откидных стола и две этажерки.

На стенах – пожелтевшие от старости плакаты с обнаженными милашками в мексиканских сомбреро.

Эдуар пытался вспомнить «свою» первую камеру. Она, возможно, не была похожа на эту; но, по всей вероятности, там царила та же угнетающая атмосфера.

То была специальная камера для женщин с детьми, значит, обстановка могла там быть более человечной, а может, теплой, даже красочной и шумной.

Как звали маленькую девочку, его подружку по камере? Имя непривычное, похожее скорее на романское имя чернокожих американцев, но которое, по всей видимости, нравилось ее матери.

Ева? Лаура?

Он вспомнил: Барбара!

Что ей удалось сделать в жизни, этой девочке с искусственным именем?

Стала ли она воришкой, или проституткой, или пьянчужкой в одном из ночных баров? Кроме этого, Эдуара в данный момент ничего не интересовало, ему очень хотелось увидеть свою подружку былых времен, хотя он и понимал, что он вряд ли узнал бы ее. И все же интересно, как ею распорядилась эта чертова жизнь?

У Эдуара начался сильный приступ кашля, сопровождаемый обильным кровохарканьем.

Этот мерзавец его все-таки добил! Но, вероятно, судьба всех князей и королей быть жертвами заговора. Его дедушка, Генрих IV, русский царь Александр II, кто еще?

Эдуар потерял сознание.


* * *

Мари-Шарлотт никогда не испытывала такого состояния безмятежности и блаженства. Очутившись одна в квартире Эдуара, она, казалось бы, достигла своей тайной цели.


Выплакавшись, она уснула на кровати Дуду, так как ночное бдение ее окончательно вымотало.

Проснувшись, она почувствовала страшный голод и стала шарить по всем кухонным шкафам и ящикам. Мари-Шарлотт обнаружила в холодильнике остатки бараньего рагу с фасолью и огромное количество пакетов йогурта. Девчонка с жадностью набросилась на еду. Расправившись с рагу, она вновь принялась за поиски. В шкафу было много консервов: сардины, тунец, горошек, пельмени, бисквиты. Напевая вполголоса, она грызла печенье. Когда Дуду вернется, она попытается ему все честно объяснить. Но, зная о ее убийствах, сможет ли он относиться к ней когда-нибудь иначе, чем как к преступнице или психопатке? Разве можно испытывать к убийце другие чувства, нежели страх или отвращение? Нет! Это невозможно! Поэтому самое лучшее для нее – это осуществить свое первоначальное решение. Единственный акт любви, который возможен между ними, – это убийство Эдуара.

Мари-Шарлотт бросилась на поиски тайника, в котором можно было бы спрятаться, чтобы напасть неожиданно. Вскоре она его обнаружила.

В глубине комнаты, справа от кровати, Мари-Шарлотт увидела платяной шкаф, прикрытый второпях занавеской. В нем висели кое-какие вещи Эдуара и его нижнее белье. Шкаф не имел дна, иначе говоря, дном ему служила мансардная часть наклонной плоскости крыши. Девчонка проскользнула, чтобы убедиться в надежности тайника; ей ничего не стоило свернуться клубочком в этом узком коническом пространстве.

Когда Мари-Шарлотт выходила, она обо что-то споткнулась. Это оказалось картонной коробкой из-под обуви. В ней находилось огромное количество пронумерованных конвертов без адреса.

Девчонка устроилась на постели, поджав под себя ноги, с коробкой конвертов на коленях. Мари-Шарлотт без всяких угрызений совести вскрыла конверт под номером «один», вынула письмо, написанное каллиграфическим почерком, но с наклоном влево.

Она прочла:

«Моя любовь, мой единственный свет. Можно ли умереть от чрезмерного обожания? Я уверена, что можно. Страсть к тебе настолько сильна, что я не могу ее выдержать, она настолько пылкая, что сжигает мою душу. Возможно, эта страсть меня убьет. Тогда, Эдуар, я приму смерть не столько как освобождение, сколько как высшее проявление моей любви. Но я безвольна, мой любимый, и мне бы не хотелось унести с собой мою тайну. Вот поэтому я собираюсь тебе рассказать со дня на день об этой неслыханной страсти, которая сжигает меня...»


Мари-Шарлотт посмотрела на подпись: «Наджиба». Она чуть не задохнулась от приступа безудержной ярости. Эта ничтожная арабка осмелилась любить Эдуара, писать ему слова, которые она никогда не смогла бы придумать. С витиеватым, напыщенным лиризмом она вопила о страсти, которую он ей внушал. Этот эпистолярный дневник был гимном страсти, который он однажды прочтет и страшно возгордится!

В бешенстве Мари-Шарлотт скомкала письмо и потерла им у себя между ног; ей казалось, что поступая так, она как бы становится автором этого письма вместо Наджибы.

Потом она прочла все остальные письма, страдая и ненавидя.


Еще до того как он пришел в сознание, Эдуар понял по запахам лекарств и характерным звукам, что находится в больнице.

Какое-то шушуканье и шепот вырвали его из небытия. Эдуар пытался различить невнятные звуки, сложить их в слова, чтобы понять.

Кто-то говорил очень серьезно:

– Если быть откровенным, мэтр, то вряд ли мы сможем вытащить его из этого состояния. Вы понимаете всю серьезность положения: после такого искусного удаления левого легкого начался плеврит правого. Если он еще пока дышит, то лишь по инерции. Мы применили метод Орсека, использовав всевозможные средства, однако я боюсь, уже слишком поздно.

– Сделайте невозможное, доктор! – умоляюще просил Кремона.

– Но мы этим только и занимаемся, мой дорогой мэтр. Тюремная администрация нам сообщила, что его осудили на месяц.

– По Недоразумению, – заявил адвокат уже профессиональным тоном. – Он коллекционер, любитель машин с передневедущими колесами. Единственное его преступление в том, что он купил такую машину, не удостоверившись в том, что она краденая.

– Безусловно, это пустяковая причина! – сказал врач. – Вы должны срочно подать письменное прошение в комиссию по помилованию, которая заседает постоянно; я вам передам свидетельство о крайне тяжелом состоянии здоровья пациента.

– Спасибо, доктор.

Они вышли из комнаты. Эдуар собрал все свои силы и позвал:

– Мэтр!

Это было скорее движение воздуха, нежели звук. Кремона вряд ли мог услышать.

Однако он ощутил около себя чье-то присутствие. И тут же князь почувствовал неприятный запах плохо вымытого тела, присущий адвокату.

– Вы... проснулись, месье Бланвен?

Адвокат явно подыскивал слово, означающее «пришли в сознание», но, так его и не найдя, он употребил «проснулись».

– Вы мне нужны, – прошептал Эдуар.

– Кого-нибудь нужно предупредить? Так как администрация не располагает никакими инструкциями на ваш счет, то мне поручили...

«Болтун!» – подумал Эдуар. Все это лишние, бесполезные слова, которые употребляют всю жизнь для самоутверждения, а другим на это глубоко наплевать, они слышат только себя.

Грудь князя как будто бы сдавливали гигантские клещи. Доктор был прав, когда говорил, что Эдуар дышит лишь по инерции.

– Запомните! – с трудом произнес Эдуар одними губами.

На этот раз Кремона понял, что он должен говорить со своим клиентом кратко и лаконично.

– Повидать мою мать...

– Вы хотите видеть мать? Это нормально.

– Не я, а вы.

– Я должен повидать вашу мать?

– Не говорите, что я здесь...

Эдуар говорил, как простолюдин, который считает, что его лучше поймет иностранец, если он будет говорить на примитивном ломаном французском языке.

– Ей не нужно говорить о том, что вы в больнице?

– Особенно это ... нет!

Врач, которому надоело ждать адвоката Кремона, подошел.

– В чем дело?

– Мне кажется, что мой пациент хочет сказать мне что-то важное, но ему трудно говорить, он задыхается.

Врач позвал медсестру, чтоб князю дали кислород.


* * *

– Почему ты к нам не заехал до того, как отвезти Эдуара в тюрьму? – спросила с упреком Наджиба.


– Он совсем вымотался, – ответил Селим. – Если говорить откровенно, он в очень плохом состоянии.

– Как ты думаешь, я могу получить разрешение навестить его?

– Надо попытаться.

Отец Банана сообщил ему, что его грузовичок поломался, и попросил сына найти для него фруктовые ящики у оптовика.

– У меня неприятности и к тому же нет времени! – ответил Банан.

Отец влепил ему пощечину. Банан поцеловал руку отца и сказал извиняющимся тоном, что он полностью в его распоряжении.

– Вы ведете себя оба как средневековые люди, – сказала Наджиба.

Отец, не поняв смысла этого слова, влепил пощечину и дочери.


Селим вернулся через два часа, исполнив все поручения. Он выглядел озабоченным и удрученным.

– Мне нужно съездить в Швейцарию, чтобы выполнить поручения шефа, – сказал он. – Хочешь поехать со мной?

Наджиба колебалась, соблазненная перспективой этого путешествия, но желание добиться разрешения на право посещения Эдуара взяло в ней верх. Она отказалась.

– Я возвращаюсь в гараж, – сказал Банан, – я забыл взять деньги, и мне нужно прихватить белье.

– Я поеду с тобой, – решила Наджиба. – Мне там тоже нужно кое-что взять.

Она имела в виду коробку с письмами, с которой не хотела расставаться. Эта корреспонденция без адреса ей была необходима. Каждую минуту, и днем и ночью, Наджиба мысленно составляла фразы для следующего «неотправленного» письма.

Когда они приехали в гараж, Банан сразу же заметил, что дверь взломана. Свисающий замок свидетельствовал о краже со взломом. Парнишка стремглав поднялся по лестнице на второй этаж и, прибежав первым, увидел открытую пустую коробку из-под бисквитов. Этот перевернутый жестяной куб был для него самым большим несчастьем. То, что пропали его собственные деньги, мало его трогало. Больше всего он был удручен исчезновением денег, предназначенных для княгини.

Наджиба разделяла отчаяние брата.

– Подонки! Мерзавцы! – бранился Банан чуть не плача.

Когда он успокоился, то начал быстро соображать.

– Как ты считаешь, отец одолжит мне три тысячи? Сестра высказала свое мнение.

– Если ты ему объяснишь, что у нас украли чужие деньги, то, возможно, и одолжит.

– Я сейчас к нему поеду, – решил Банан, – и постараюсь купить новый замок!

38



Ей захотелось поехать с ним, как это часто бывало. В этот день было холодно, и она надела свою меховую горжетку, которая насквозь пропиталась запахом нафталина. Горжетка была сделана из двух лисьих шкур, морды которых застегивались на крючки и скрещивались на груди. Мех был того же цвета, что и длинные волосы колдуньи, вступившей в неравный поединок с климаксом. Она держала своего мужа под руку. Вид у супружеской пары был торжественный и чопорный.

Их приход помешал болтовне медсестер. Кремона направился к самой представительной из них, так как знал, что она старшая медсестра на этаже. Он подобострастно ей улыбнулся, чтобы как-то ее задобрить, но ничего не вышло.

– Мэтр Кремона, – решил он тогда представиться. – Где Эдуар Бланвен?

– Он, как всегда, в своей палате, – ответила чуть язвительно полная женщина.

– Мне нужно его повидать.

Медсестра равнодушно пожала плечами, и супруги направились в палату Эдуара, в которой стояло еще восемь коек.

Кровать князя была второй, справа от двери. Он лежал с открытыми глазами и хрипло дышал.

– Здравствуйте, – прошептал адвокат. – Как вы себя чувствуете?

Чуть недовольная гримаса исказила губы Эдуара. Страдания – или асфиксия? – приоткрыли его побелевшие губы, обнажив розовые десны.

– Вчера я видел вашу матушку. Она была удивлена и обеспокоена моим визитом, предчувствуя, что с ним связаны какие-то неприятности. Мне пришлось использовать все мое красноречие, чтобы переубедить ее, но я не уверен, что мне это удалось. Тем не менее она предоставила мне необходимые сведения.


Мадам Кремона уселась на краешек кровати Эдуара; своей рукой в шевровых перчатках она нежно ласкала левое бедро князя, который абсолютно на это не реагировал.

– Для исполнения второй части плана, – продолжал Кремона, бросая снисходительный взгляд на свою жену-проказницу, – мне необходим помощник. В подобных делах я всегда пользуюсь услугами Арно Пендура, в прошлом комиссара полиции, а теперь пенсионера-вдовца. Он обычно с удовольствием берется за такую работу. Я должен вас сразу успокоить: плата за его услуги вполне умеренная. Старые сыщики, как и старые финансовые контролеры на пенсии, оказывают неоценимую помощь общественности.

«Болтун! Пустомеля!» – подумал Эдуар.

Правая рука ищущей приключений мадам Кремона решительно проникла под простыни и коснулась Князева члена.

– Мэтр, – произнес одними губами Эдуар, – у меня нет денег. В счет гонорара я подарю вам свою коллекционную машину 1937 года.

– Правда? – просиял адвокат.

– Приготовьте акт дарения к следующему разу, я вам его подпишу.

– Подписать можно и сейчас, на чистом листе, – сказал Кремона.


* * *


Когда ушел Банан, Наджиба зашла в другую комнату за письмами. Она окаменела, когда увидела их разбросанными, смятыми, разорванными на мелкие кусочки; некоторые даже были испачканы экскрементами. Наджиба не могла понять причины этого бессмысленного вандализма. Чем так могли заинтересовать ее письма вора или воров, взломавших дверь.

Внезапно занавеску, маскирующую шкаф, кто-то резко раздвинул, и в комнату ворвалась Мари-Шарлотт.

– Итак, мамаша Совиньи, вы изволили вернуться?

Наджиба взвыла в отчаянии, поняв что эта маленькая потаскушка распотрошила и прочла всю ее тайную корреспонденцию.

С гибкостью косули она выскочила из комнаты и побежала к лестнице. Но вдруг споткнулась, покатилась вниз и ударилась о пол мастерской. Когда прошло головокружение, Наджиба попыталась встать, но не смогла. Почувствовав острую боль в лодыжке, она поняла, что при падении сломала ногу. Ее вырвало. Боль была непереносимой, сломанная нога существовала как бы отдельно от ее тела.


Мари-Шарлотт медленно приближалась. Она спускалась с лестницы вихляющей походкой, изображая из себя модель, демонстрирующую коллекцию одежды.

Она встала, как истукан, перед Наджибой.

– Итак, мамаша Совиньи сломала себе лапку? Она больше не сможет писать? Ты писала правой или левой ногой, подлюга?

Мари-Шарлотт ударила Наджибу в лицо каблуком.

– Ой-ой-ой, эти признания в любви! Ты, должно быть, вся исходила, кончая, когда писала эти письма. Держу пари, закончив свой лепет, ты пальцем влезала в свою п...у. Сколько пальцев ты в нее засовываешь, чтобы кончить, мисс Кускус? Два? Три? А может, всю кисть? Я сгораю от желания засунуть самую острую отвертку в твою поганую п...у, потаскуха, чтобы доставить тебе сильные ощущения. Держу пари, ты еще ни разу не трахалась? Арабская крыса без девственной плевы – это все равно что вокзал Сен-Лазар без поездов. Да-да, гениальное траханье с отверткой. Нужно поискать для тебя толстую дубину или кочергу! Когда на тебе женится какой-нибудь вонючий араб с лошадиным членом и будет тебя трахать, ему покажется, что он на Елисейских полях. Ты поверила, что красавчику Эдуару больше делать нечего, как обхаживать козлиху вроде тебя! Ты только и годишься на то, чтобы петь ему дифирамбы в письмах. Подожди пока я найду тебе член, моя птичка!

Мари-Шарлотт порылась в гараже и остановила свой выбор на огромном разводном ключе, длиной сантиметров в тридцать.

– Вот прекрасное средство для девочек! – сказала она. – Раздвинь-ка ножки, мисс Совиньи, я попробую его вставить.

Эта фурия попыталась насильно раздвинуть ноги Наджибы; причиняемая ею боль была настолько невыносимой, что несчастная взвыла. Она собрала все свои силы, сделала неожиданный рывок вперед и вырвала ключ из рук своей мучительницы. Наджиба изо всех сил ударила им Мари-Шарлотт, повалила ее. Головка ключа задела плечо и размозжила ключицу Мари-Шарлотт. Маленькая фурия отлетела назад. Она стала икать от боли.


– Вонючая стерва! Я тебя прикончу!

Левая рука безжизненно повисла вдоль тщедушного тельца.

Взгляд Мари-Шарлотт метал молнии, она мысленно изобретала самые изощренные пытки. Она собиралась убить Наджибу и насладиться зрелищем ее мучительной смерти.

Так как ключ по-прежнему был в руках арабки, девчонка решила к ней не приближаться: энергия отчаявшихся людей часто творит чудеса...

Мари-Шарлотт поскуливала, прижимая здоровую руку к сломанной ключице. Она снова окинула взглядом гараж в поисках орудия мести. На глаза ей попался бидон, верхняя часть которого была срезана на одну треть, превращенный в небольшой бак, наполовину заполненный бензином. Этот бензин использовали для промывания деталей мотора. Мари-Шарлотт принюхалась, и на ее лице появилась довольная улыбка. В нескольких метрах от нее несчастная Наджиба пыталась дотащиться до двери, но без всякого результата.

– Не утомляй себя, мисс Совиньи! – кричала Мари-Шарлотт. – Не пытайся опередить меня со своей сломанной ногой!

Не в силах ухватить бак двумя руками, Мари-Шарлотт умудрилась взвалить его на бедро, придерживая здоровой рукой.

– Эй, развалина, у меня невероятная идея – устроить здесь фейерверк!

Она подошла к Наджибе сзади и мощным рывком вылила на нее содержимое самодельного бака.

– Это бензин! – объявила она.

Она поставила на землю бак, порылась в карманах джинсов и вынула оттуда маленький белый плоский предмет.

– Зажигалка! Я тебе предоставляю великолепную возможность вообразить уравнение: бензин плюс огонь равняется пожар.

Мари-Шарлотт собрала кусочки бумаги и сделала факел.

– Я сейчас зажгу этот бумажный факел, поднесу к тебе и мадам Совиньи станет Жанной д'Арк!

– Нет! – простонала Наджиба. – Ты не можешь этого сделать!

– Что ты сказала? Что я не смогу это сделать? Где ты это вычитала, в Коране небось, сучья девственница? Я еще найду немного бензина, чтоб все хорошо полить вокруг. Мне так хочется все тут сжечь! Настал конец гаражу твоего красавчика-князя! В огонь твои письма на уровне пятого класса! Грязная дочь консьержки! Вонючая поэтесса! Я себе кишки надорвала, когда читала!


Она на память процитировала письма:

– «Твоя тень – это больше не твоя тень, это я следую всюду за тобой по земле!» Уникальная хреновина! Я ими подтиралась, так велико было мое восхищение. Даже Виктор Гюго меркнет в сравнении с тобой. Ты, гнида, – гигант пера! Жаль, что подобное произведение не дойдет до широкой общественности, а то бы ты стала звездой первой величины в мировой литературе! Куда эти мудаки подевали бензин? Наверняка они его оставили в гараже, хоть у них нет насоса...

Мари-Шарлотт заглянула под лестницу и обнаружила там несколько канистр с бензином, стоящих в ряд. Она схватила одну из них.

– Полная победа! Подлюга, ты свернула мне плечо и что-то там поломала, сифилитичка проклятая!

Мари-Шарлотт подтащила канистру к Наджибе и увидела, что ее жертве ценой огромных усилий удалось подняться, уцепившись за спецодежду, висящую на стене.

– А! Ты хочешь сгореть стоя, – издевалась Мари-Шарлотт, – ты не права, это не очень удобно.

Ей было трудно открыть канистру одной рукой.

– Я думаю, что канистры будет достаточно, – размышляла вслух девчонка. – Они имели неосторожность хранить бензин в жилом помещении. Держу пари, что полиция, обнаружив другие канистры, составит акт о взрыве. Будет премиленький фейерверк! Ты подохнешь с блеском!

Она ударила ногой канистру, та перевернулась, и все ее содержимое с бульканьем вылилось на пол. Мари-Шарлотт подталкивала ее к лестнице, дрожа от приятного возбуждения.

– Знаешь ли ты, что я плевать хотела на счастье? – сказала она Наджибе. – Я собираюсь исполнить половой акт соло, пока ты будешь гореть. Я начну сейчас же. Со мной это происходит в исключительных ситуациях: немного потереть п...у, и я кончаю: так я устроена. Ну, смотри, я спускаю джинсы и трусы. Ты хорошо видишь мою пушистую кошечку? Моя подруга ее безумно любит: но я предпочитаю ласкать ее сама. Даже парни меня не возбуждают. Я себя трахаю сама, и мне совсем не стыдно об этом говорить. Я ни от кого не завишу и не боюсь смерти! Я сама себя удовлетворяю!


Она сладострастно всунула руку в промежность, продолжая болтать. Ее лицо побледнело, нос заострился, рот приоткрылся – это были первые признаки экстаза.

Но через некоторое время она прервала свое занятие.

– Это еще не все, – сказала Мари-Шарлотт.

Она подобрала бумажный комок, который уронила, и поднесла к нему зажигалку. Ей мешали двигаться спущенные джинсы. Девчонка приближалась к бензиновой луже походкой пингвина. Мари-Шарлотт посмотрела на свою жертву сквозь пламя, но, внезапно перепуганная, опустила факел. Наджиба стояла у стены, опираясь на свою здоровую ногу, чтобы сломанная не касалась пола. Она размахивала каким-то забавным ружьем, с таким коротким стволом, что, казалось, оно состояло лишь из приклада. Глаза молодой арабки, потемневшие от дикой ненависти, казались остриями. Правой рукой она пыталась нащупать спуск. Наконец указательный и средний пальцы Наджибы осторожно проникли в спусковую скобу и нажали на оба спусковых крючка сразу. Раздался оглушительный выстрел, от которого она оглохла; деревянный приклад больно ударил ее в грудь.

Словно в замедленной, нереальной съемке она увидела, как голову Мари-Шарлотт разнесло на куски. Наджиба знала, что это страшное видение будет преследовать ее всю жизнь.


* * *


Нина не плакала.

Она сказала Розине:

– Это странно, но я не могу плакать.

А Розина плакала.

Они шли, поддерживая друг друга, по одной из аллей Монпарнасского кладбища, на котором у родителей Нины было куплено место. Похороны прошли с большой поспешностью. Казалось, что все – от священника и до служащих похоронного бюро – хотели поскорее покончить с маленьким трупом зловредной девчонки.

Нина продолжала:

– Ты видишь, Бог сжалился надо мной и забрал ее. Я больше не могла жить с такой дочерью. Каждую секунду я ждала самого плохого, и вот это самое страшное пришло, и я не боюсь сказать, что это мне принесло облегчение.


Розина понимала ее, но не разделяла этих чувств. Она по-своему любила Мари-Шарлотт.

– Консьержка сказала, что полиция, кажется, арестовала ее банду?

– Да, – подтвердила Розина. – Они жили в двух шагах от гаража, чтобы держать его под наблюдением. Приятели твоей дочери сказали, что она вбила себе в голову мысль убить Дуду за то, что однажды он ее отлупил.

– Она была ненормальная, – сказала Нина. – Или что-то в этом роде. Но у нас в роду ведь не было ненормальных.

– С кого-то это должно было начаться, – сказала Розина.

Шел дождь. Порывистый ветер иногда разгонял тучи, и из-за них ненадолго выглядывало солнце. Они брели по кладбищу, не торопясь влиться в оживленное уличное движение.

– У тебя по-прежнему нет никаких известий от Эдуара? – спросила Нина.

Розина покачала головой.

– Нет, и мне это кажется странным. После несчастного случая в Женеве он очень изменился. Я несколько раз пыталась дозвониться в замок, но телефон не отвечал. Мне очень хочется туда поехать.

Нина, поколебавшись, спросила:

– Ты живешь одна?

– Абсолютно. Мой гонщик удрал, нажав на все педали.

– Можно подумать, что тебя это забавляет?

– Лучше над этим посмеяться, чем плакать.

И чтобы придать больше весомости своим словам, Розина прибавила:

– Вполне нормально, чтобы гонщик был гонщиком, не правда ли?

А потом расплакалась, но на этот раз не из-за смерти Мари-Шарлотт.


* * *


Врач вошел с целым эскортом ординаторов. У него была пышная седая грива, и при всей его деланной, искусственной простоте, он держался чопорно и высокомерно.

Подойдя к кровати князя, он взял температурный лист, завопив:

– Ну, каторжник, как мне кажется, ты выкарабкался из лап смерти!

Затем, обращаясь к своим ученикам, он сказал:

– Этот тип может себя назвать двужильным, он перехитрил смерть. В том состоянии, в котором он к нам поступил, я не дал бы и пяти франков за его выздоровление.


Врач картинно упер руки в бока и спросил:

– Что вы сделали, чтобы выкарабкаться?

– Я оттолкнулся от дна ногой, – ответил Эдуар. Они засмеялись. Врач еще больше повысил голос:

– Я счастлив, Бланвен, первым сообщить вам приятную новость: ваш адвокат рассказал мне по телефону о том, что вас помиловали. И еще он сказал, что вас ожидает сюрприз, но не уточнил, какой. Мне кажется, у вас хороший «разгребатель грязи». Так, кажется, называют адвокатов в вашей среде?

– Я не знаю, – ответил Бланвен. – Я не бродяга, а князь.

Врачи снова рассмеялись.

39



Мэтр Кремона пришел через два дня. Из восьми коек в палате были заняты только пять. Один из больных умер ночью, а двух других перевели в другие палаты. Адвокат радостно улыбался; Эдуар считал его славным, добрым человеком, ибо он любил приносить хорошие новости. Ликующий, светящийся от радости Кремона обнял и поцеловал князя, что очень тронуло Эдуара.

– Вы видели эту бумагу о помиловании? Вам сказал о ней врач? Она пришла по почте заказным письмом. Нам повезло с комиссией, там оказались добрые, сердечные люди. Но, конечно, профессор Бернье тоже постарался; он состряпал классное медицинское свидетельство, согласно которому вы почти что покойник и что просто негуманно применять крайние меры к человеку, совершившему такой мелкий проступок. Вы следите за ходом мыслей? Экс-комиссар Пендур тоже был великолепен: ему понадобилось сорок восемь часов, чтобы обнаружить интересующую нас персону. Кто сделал бы лучше?

– Где она? – спросил Эдуар.

– В зале ожидания; до того как ее ввести, я решил сначала предупредить вас.

– Введите ее и оставьте нас, – потребовал Эдуар. Адвокат выглядел немного разочарованным.

– Я сейчас пойду за ней, – сказал он с сожалением. – Но я еще что-то вам хотел сказать... Ах, да! Это насчет машины, которую вы мне уступили; не нужно ли еще раз проверить ее ход...


– Нет! – резко сказал Эдуар. – Она прекрасно отрегулирована.

– Ладно, ладно, я задавал себе вопрос...

– Не волнуйтесь, мэтр, это безупречная машина.

Кремона вышел. Эдуар пригладил свою спутанную шевелюру, привел в порядок кровать, чтобы можно было в ней полулежать. Он был спокоен, даже слишком; биение пульса было, как ни странно, замедленным. Эдуар думал о своем чудотворном исцелении (воскрешение всегда чудотворно), и он сам не мог понять, почему его гибнущее, искалеченное тело вдруг прекратило свой стремительный бег в небытие. Какой немыслимый скачок, возникший в глубинах его существа, совершил это «волшебное» исцеление? Откуда взялась сила, возобновившая его связи с жизнью, с которой он уже мысленно прощался?

Ответ постепенно возникал в его голове. Все это произошло благодаря женщине, которая должна войти к нему с минуты на минуту. В период его кратковременного пребывания в камере его охватило исступленное желание увидеть ее, пока не пробил его последний час. Желание Эдуара было настолько велико и настолько упорно, что ему больше не хотелось умирать. Он чувствовал, что не имеет на это никакого права. И вот, она должна войти. Какая она? Какое место она занимала на ступенях социальной лестницы? Принесет ли эта встреча разочарование или радость? Как бы там ни было, он уцелел, он спасся от смертельной болезни. Спасся, благодаря простому любопытству.

Кремона вновь появился, юркий, подвижный, как метрдотель, ведущий к столу знатную клиентку. За ним шла женщина, которую адвокат закрывал своей мощной фигурой. Когда он подошел к кровати Эдуара, он сказал:

– Я вам представляю Эдуара Бланвена.

После чего он посмотрел на них обоих с улыбкой, а потом ушел, как его об этом просил Эдуар.

Она стояла перед ним элегантная, в черном платье и белом плаще от Шерер. Казалось, что ей нет и тридцати, но Эдуар знал, что ей гораздо больше. У нее были красивые пепельные волосы до плеч. Больше всего его поразила ее интеллигентность, которая ощущалась во всем, и более всего в ее черных миндалевидных глазах, взгляд которых был понимающим и сосредоточенным.


Она прошептала: «Добрый день», он ответил: «Спасибо». Она поискала глазами, куда бы сесть, увидела около стены стул, пододвинула его к кровати Эдуара и села. Князь пожалел, что он об этом не побеспокоился заранее.

Когда она села у его изголовья, они без всякого стеснения стали пристально всматриваться друг в друга, зная, что им нужно было через это пройти.

– Вы очень красивы, – сказал князь.

– Вы тоже недурны, несмотря на болезнь.

– Вы, наверное, считаете мое поведение глупым?

– Если б это было так, я бы не приехала.

– Вы меня вспомнили?

– Не более, чем вы меня. Это просто невозможно, ведь мы были почти что грудными детьми.

– Вы давно знали о... нашей первой встрече?

– Моя мать никогда не стеснялась, рассказывая мне о прошлом.

– Я об этом узнал всего несколько месяцев назад. Что стало с вашей матерью потом?

– Она побывала еще раз или два в тюрьме, но уже без меня. Потом она вышла замуж за вдовца, владельца бистро и с тех пор остепенилась. Десять лет назад она умерла от рака мозга. Вдовец стал заботиться обо мне. Он – замечательный человек. Он оплачивал мою учебу и даже не попытался меня изнасиловать, как это делают большинство отчимов. Хотите продолжения?

– Да, пожалуйста.

– Я закончила факультет права в Лионе и нашла себе место в корпорации молодых адвокатов. За одного из них я вышла замуж. У меня был ребенок, очаровательный малыш, которого я назвала Реми, в честь отчима. Ребенок умер от вирусного энцефалита. Его смерть, как часто бывает, вместо того чтобы сплотить нашу семью, разрушила ее. Сейчас я руковожу в Лионе бюро путешествий. Живу одна на берегу Роны в квартире, слишком большой для меня. Когда мне становится особенно тоскливо, я устраиваю вечеринку с одним из моих приятелей. Вот и вся моя биография. Могу ли я узнать вашу?

– Вам трудно будет в нее поверить, – предупредил князь, – но я могу легко доказать всю, казалось бы, неправдоподобность моей истории.


Эдуар изложил молодой женщине кратко основные события своей жизни, не забыв ни об одном действующем лице. Он рассказал о Розине, Рашель, Мари-Шарлотт, Эдит. Князь также поведал о своих верных друзьях – Банане и Наджибе, о слишком поздно открывшейся тайне его рождения, о своем путешествии в Швейцарию, о шоке княгини Гертруды, пораженной его сходством с сыном и мужем. Князь рассказал о князе и княгине Гролофф, о Вальтере и Лоле, об Элоди, мисс Маргарет и, наконец, о Дмитрии Юлафе. Он рассказывал и о пышных роскошных приемах, один из которых закончился для него трагически, а потом – о полном разорении князей Скобос, об украденной машине и о своем тюремном заключении, которое заканчивалось на два дня раньше срока, благодаря акту о помиловании. Он умолчал только о трагедии в гараже, ибо он просто о ней еще ничего не знал.

– Это удивительный роман! – воскликнула Барбара, когда он закончил. – Что вы собираетесь делать, выписавшись из больницы?

– Прежде всего позаботиться о своей бабушке. Я хочу основать дело, которое обеспечило бы всем нам нормальное существование. А потом жениться на вас, если вы, конечно, согласны. У меня никогда не было жены. Для князя это просто немыслимо.

Он ожидал хоть какой-нибудь реакции своей подружки по тюремным временам. Но она молчала. Эдуар ждал.

– Брак, как правило, всегда бывает неудачным, – прошептала она наконец. – Каждый человек – это остров. У него иногда возникает желание посетить другой остров, но ведь территория очень небольшая, и прогулка совершается довольно быстро.

– Ну, хорошо! Мы никогда не закончим прогулку по нашим островам. Мы попытаемся знать друг друга как можно меньше; ведь глубокое познание другого возможно только при помощи любви. Мы не будем рисковать.

– Создается впечатление, что вы уверены в моем согласии, – заметила она.

– Эту уверенность мне придает мое слишком большое желание. Простите бред тяжело больного человека.

– Господи! Мне же нужно подумать! – сказала она. – Почему вы обижаетесь?

– Я обижаюсь, потому что больше не могу ждать, Барбара. Ведь мы так давно знаем друг друга!


Она оставалась около него до самого окончания часа посещений. Они продолжали смотреть друг на друга, ни о чем больше не говоря. Основное было сказано. Каждый думал о том, что между ними возникло, что они оба воспринимали как волшебную сказку, как дар свыше, разрушающий границы унылой повседневности. Это было похоже на вызов, брошенный судьбе и здравому смыслу; ни один, ни другой не были простофилями и не пытались делать никаких выводов. Они были похожи на лунатиков, ощупью балансирующих в пустоте, вызывающей головокружение. У них не было больше вопросов друг к другу. Эдуар не спрашивал Барбару, как ее смог убедить мэтр Кремона встретиться с ним; Барбара не пыталась узнать, в какой момент, когда у него возникло это острое желание повидать ее. Барбару не интересовало, какой бы была его реакция, если б она была похожа на толстую, беззубую, пропахшую прогорклым маслом мадам Мишу с огромным выводком. Эдуар воздерживался от бесконечных повторений, что она красива и ее красота превзошла все его самые смелые ожидания. Они с наслаждением стали привыкать к сдержанности и молчанию.

Через час Кремона пришел откланяться, так как у него было свидание. По тону, каким это было сказано, Эдуар догадался, что «эта важная встреча» была встречей с его женой. Слишком радостный, что все так удачно сложилось, адвокат не стал задавать никаких вопросов – и так было ясно: у них все в порядке.

Когда Кремона ушел, Эдуар протянул Барбаре руку. Очень спокойно, она положила свою на его волосатую руку, от которой исходила сила, несмотря на болезнь.

Их молчаливая близость становилась все более страстной; страстная пылкость, исходящая из их молодых тел, захлестнула их в едином порыве самого тесного слияния. Оба, и Эдуар и Барбара, были оглушены, потрясены естественностью и чистотой такого счастья.


– Однажды я вас захочу, и все будет хорошо, – сказал князь.

Барбара прошептала:

– Конечно...

– Мне кажется, что ваша мать учила мою играть в шахматы.

– У них было много времени.

– А мне хотелось все время выйти из камеры, и весь день я дубасил в дверь.

– Это понятно.

– Я вас иногда поколачивал.

– Все должно иметь начало.

Они вновь погрузились в молчание, которое выражало больше, чем слова.

В палате стали появляться посетители к другим больным. Это были главным образом люди серые, заурядные: мужчина небольшого роста, с лицом недоноска, в черном пальто и клетчатой кепке, которую он не снял; толстая женщина с девочкой, больной монголизмом; супружеская пара старичков, выглядевших еще более плачевно и жалко, чем больной, которого они навещали; девушка в джинсах и куртке, севшая у изголовья мужчины с желтушным лицом; девчонка почти не разговаривала, беспрерывно жуя жвачку и поглядывая на часы, чтобы поскорее смотаться.

Эдуара и Барбару никто не интересовал; они продолжали пребывать в состоянии онемения, где не существовало ни времени, ни пространства.

Прозвучал звонок, оповещающий об окончании посещений, и палата сразу опустела. Князь и молодая женщина пребывали по-прежнему в том же самом состоянии. Раздраженная медсестра пришла предупредить Барбару:

– Мадам! Время истекло.

– Нет, – ответил Эдуар, – все только начинается. Они с сожалением разъединили свои руки. Пальцы затекли, онемели, и они дружно посмеялись над этой болью.

Барбара вынула из своей сумочки визитную карточку и положила на ночной столик.

– Я заменила мое смешное имя на Сильвию, – сказала она, – а фамилию я ношу своего отчима: Деманжо. – Она прибавила: – Давайте не будем обмениваться пустыми обещаниями? Если сегодняшняя встреча должна иметь продолжение, свяжитесь со мной.

Бесполезно давать ваши координаты: я из тех женщин, которые ждут.


– А я из тех мужчин, которые молчат, – ответил князь. – Столько людей говорят, чтобы ничего не сказать, что я предпочитаю ничего не говорить, чтобы сказать все.

Сильвия надела непромокаемый плащ безукоризненного покроя и на прощание кивнула. Возможно, в коридоре она чуть-чуть всплакнет.

Эдуар поправил кровать, чтобы можно было вытянуться. Он зарылся головой в подушки, дабы пережить вновь каждый момент их свидания. Но перед ним упорно маячил облик маленькой девочки из тех, далеких времен. Теперь, когда он ее увидел взрослой женщиной, он наконец вспомнил ее детскую мордашку.

40



Он узнал о гибели Мари-Шарлотт только через неделю. Комиссия по дознанию приехала в больницу, чтобы выслушать его показания. Кремона, рассказавший ему о трагических событиях, происшедших в гараже, присутствовал при допросе. Кроме ружья, в этой истории все было ясно. Банан утверждал, что Наджиба вырвала его из рук своего врага, но Фрэнки и Дылда упорно отрицали наличие оружия в банде. Наджиба, глубоко травмированная всем происшедшим, не в состоянии была отвечать на вопросы полицейских; она лишь издавала нечленораздельные звуки, прерываемые рыданиями. Судья потребовал, чтобы ее поместили в реабилитационную клинику. Эдуар также утверждал, что он ничего не знал об обрезе. У Банана хватило ума спилить ствол ружья в другом месте, а не в гараже, поэтому у следователей не было никаких улик, и они ничего не могли доказать.

Жуткая смерть этой порочной девчонки не огорчила князя. Он знал, что преступные наклонности его кузины привели бы ее либо в тюрьму, либо к гибели.

Полицию беспокоила еще одна вещь – первое нападение банды Мари-Шарлотт на гараж.

– По меньшей мере странно, месье Бланвен: эти варвары уничтожили лучшие из ваших машин, издевались над вашим помощником и его сестрой, а вы даже не подали жалобу в суд.

– Я этого не сделал из-за моей матери и матери Мари-Шарлотт. Не забывайте, ведь она была моей кузиной, а мне не хотелось усугублять страдания своей тетки.


Допрос вели в процедурной напротив кабинета, где Эдуар проходил лечение. Князь сидел, а полицейским и Кремона пришлось стоять. Это намного сократило визит следователей. После их ухода Бланвен спросил у адвоката, какому наказанию может подвергнуться Наджиба.

– Учитывая, что ее действия признаны как самооборона, с хорошим адвокатом она отделается пустяком. Это означает, по моему глубокому убеждению, исходя из замечаний инспекторов полиции, самое страшное, что ей грозит, – это психбольница. Ведь у девушки, кажется, и раньше были признаки психической неуравновешенности. Сначала пережить зверское насилие, а потом разнести голову своей мучительнице – это, конечно, не создает предпосылок для обычного лечения.

«Болтун! Милый, неисправимый болтун!» Анри Кремона любил слова, тщательно их подбирал, словно жемчужины для ожерелья, а потом бросал их как бы невзначай, мимоходом.

– Скоро я смогу отсюда выписаться? – спросил князь.

– Естественно скоро, но профессор требует длительного ухода для окончательного выздоровления, и прежде всего – горный воздух!

– Я возвращаюсь в Швейцарию.

– Ну, тогда это пойдет только на пользу. Вы знаете, нам жаль с вами расставаться, мне и моей жене. Вы для нас были не обычным клиентом, а почти что другом. Мне б очень хотелось вас повидать, когда вы снова будете полны жизненных сил. Мы устроим небольшой семейный ужин; моя жена приготовит свинину с картофелем и кислой капустой. Она ведь из Эльзаса.

Эдуар обещал.


* * *


Прошла еще одна неделя, когда Эдуару наконец разрешили покинуть госпиталь. За ним приехал Банан. Трагические события его очень изменили: он потерял то бесценное качество, которое называется беззаботностью. В нем исчезла юношеская жизнерадостность; он сразу как-то повзрослел, остепенился, казалось, находится в напряженном ожидании и страхе.

Эдуару понадобилась вся его настойчивость, чтобы заставить Банана рассказать об убийстве.


Когда Селим вошел в гараж с новым замком, первое, что его поразило, – резкий запах разлитого бензина. А потом он увидел всю мерзость и гнусность происшедшего: свою сестру, прижавшуюся, почти что вдавленную в стену; ее одежду, облитую бензином и прилипшую к телу; нога была похожа на сломанную, повисшую ветку, а сама Наджиба, бормотала что-то нечленораздельное. Она уставилась на какую-то кучу тряпья, валявшуюся на полу. Банан сделал два шага. В этой куче тряпья он узнал тщедушное тельце в спущенных джинсах и трусах; худые бедра, раздвинутые ноги с обнаженным треугольником волос. А дальше начиналась кровь, ею была покрыта майка.

– Ты хочешь, чтобы я тебе сказал, что было над ней? Ничего! Красная жижа с белыми обломками костей. Лопнувший глаз повис на розовой нити. – Селима начало выворачивать. Но это были лишь спазмы, без рвоты.

Когда он увидел на полу обрез, то все понял. Он подошел к Наджибе, стал с ней разговаривать. Но она его не узнала и стала страшно выть! Селима охватил ужас, он выбежал на дорогу с криками о помощи. Он кричал: «Там! Там!», показывая на гараж, серый, с белыми дорожками и квадратами окон оловянного цвета. Дом убийства.

Приехали жандармы. Затем полицейские в штатском, а потом прокурор. От волнения у Селима появился арабский акцент. Полиция хотела допросить Наджибу, но бедняжка не могла ничего понять, тем более ответить. Только чуть позже, уже в больнице, когда они оказались вдвоем, она в нескольких словах рассказала брату всю правду.


* * *


Они ехали по автостраде, которая проходила через Нантуа.

– Ты не очень устал? – спросил Банан.

– Нет, на этот раз я в норме, – пошутил Эдуар. – Меня очень беспокоит Наджиба. Как ты думаешь, она выдержит этот новый удар судьбы?

Селим вздохнул:

– Это было бы слишком хорошо!

– Вероятно, твои родители меня проклинают?

– Не тебя – гараж. Моя мать утверждает, что там поселились злые духи и если мы там останемся, то произойдут новые беды.


– Мы там не останемся, – пообещал князь. – Пока я болтался между жизнью и смертью, в моей башке созрел план.

– Ты мне о нем расскажешь?

– Пока нет. Я жду, когда это обретет более четкие контуры; возможно, это предрассудки, но я стал суеверен, и это мне помогает жить.


Все было залито призрачным лунным светом. Когда они въехали в туннель, фантасмагория полнолуния на некоторое время прекратилась, но, как только они выехали на трассу, все возобновилось.

Эдуар думал о Барбаре-Сильвии. С момента ее появления в больнице она занимала все его мысли. В течение четырех дней Эдуар боролся с желанием ей позвонить; ему казалось, что этот звонок в какой-то мере мог бы разрушить волшебство их первой встречи. Но затем он все-таки решился, позвонив из больничного таксофона. Секретарша с сильным лионским акцентом сказала ему, что мадам Деманжо на линии. В трубке слышался треск пишущих машинок, звонки, шум разговоров, из чего он сделал вывод, что агентство крупное.

Пока Эдуар представлял, как она справляется с делами, внезапно на том конце провода раздался голос молодой женщины:

– Алло, добрый день. Извините, что я вас заставила ждать. Как вы себя чувствуете?

– Здоровье или сердечные дела?

– Сначала о здоровье.

– Мне гораздо лучше, врач употребляет эпитеты только в превосходной степени, а это хороший признак.

– А сердечные дела?

– Полное единство со всем остальным! Подобно знаменитому черному камню Мекки! Я даже не представлял, что можно жить только воспоминаниями о женщине: разговаривать, есть, даже спать, постоянно думая и видя перед собой черное платье, белый плащ и лицо, к которому шел всю жизнь, спотыкаясь, делая неверные шаги, но все-таки повинуясь воле Провидения.

– Вы хорошо говорите, – сказала она.

– Это входит в обязанность князей. Язык развязывается очень легко, когда хочешь красиво выразить свои мысли.


Больше им не о чем было говорить; правда, молчание в телефонной трубке не было таким выразительным, как молчание с глазу на глаз.

– Вы думаете, что мы снова увидимся? – спросила она, казалось, через целую вечность.

– Я заканчиваю лечение, возвращаюсь в Швейцарию и...

– Вы знаете, что Женева в восьмидесяти минутах полета от Лиона?

– Знаю. Но до нашей встречи я должен разобраться в сложной ситуации моей бабушки, княгини Гертруды.

– Вы считаете, что на это уйдет много времени?

Они ничего не стали обещать друг другу; они даже не условились ни о встрече, ни о следующем телефонном звонке.


– Все нормально? – спросил Банан, который прекрасно вел машину.

– Все нормально. Араб откашлялся.

– Итак, возвращаясь к разговору о Наджибе, ты, должно быть, заметил, что она без ума от тебя?

Эта перспектива не воодушевила Эдуара: она как бы бросала тень на его такую светлую, прекрасную любовь.

– Она еще совсем девочка, – сказал Эдуар.

– Представляешь, я нашел кучу писем, которые она тебе писала украдкой и прятала в твоей комнате. Мари-Шарлотт их обнаружила раньше меня; я только не пойму, почему они привели ее в такую ярость, и она с ними обошлась по-свински. Тем не менее я их собрал, чтобы отдать тебе – ведь они тебе предназначались.

Большим пальцем он указал на заднее сиденье.

– Они в пакете, обернутом газетной бумагой, возьми его!

Князь проследил взглядом за рукой Банана, посмотрел на заднее сиденье и увидел пакет.

– Как только мы приедем, я его возьму, – сказал он. – Мне б не хотелось читать их в машине.


* * *

Почти что в полночь они приехали в Версуа. Городок был объят тишиной и спокойствием, как и воды его озера. Яркий свет полнолуния заливал большую крышу замка, и от нее исходило какое-то странное свечение; в листве парка ухала сова. Эдуару даже казалось, что он узнал крик ночной птицы.


Желтый свет фар высветил покрытые ржавчиной ворота. Банан вышел из машины, чтобы их открыть, но ворота были заперты.

– Если мы позвоним, то они должны будут спуститься в ночных рубашках, – сказал Эдуар.

– Ты знаешь, где они прячут ключи?

– Под одной из черепиц слева от перил.

За несколько секунд Селим перелез через ворота и открыл их.

Фасад замка, полностью погруженный в темноту, удивил князя, так как обычно на крыльце всю ночь горела лампочка. Банан остановил машину у самых ступенек лестницы и начал трезвонить в дверь. Так как никто не отвечал, они стали сигналить. Они уже потеряли надежду, когда вдруг в окне показался слабый лучик света. Дверь открылась, и перед удивленным Эдуаром появилась Розина в тоненькой ночной сорочке. В руках она держала свечу, освещавшую ей дорогу неверным, колеблющимся пламенем.

Мать, увидя своего Дуду, закричала от радости. Взволнованная таким сюрпризом, она уронила свечу, но пламя, к счастью, не погасло.

– Вам отключили электричество? – спросил Эдуар, сжимая в объятиях Розину.

– Два дня назад.

Она не выпускала из своих объятий сына, целуя и лаская его.

– Наконец-то, мой разбойник! Мой милый, дорогой разбойник! Почему ты мне ничего о себе не сообщал?

Он не отвечал и с удовольствием вдыхал материнский запах, запах тепла и дешевой туалетной воды.

Поцелуи матери были влажными, и ему стало неприятно.

– Откуда ты приехал, мой Дуду? Я сходила с ума от беспокойства. Ты знаешь, что произошло в твоем гараже? Да, наверное, знаешь, раз с тобой Селим.

Вместо того чтобы ответить на вопрос, он спросил:

– Что ты здесь делаешь?

– Я приехала сюда разыскивать тебя. Я пыталась звонить, но телефон не отвечал. Княгиня меня успокаивала, но не хотела ничего говорить. Ты знаешь, что ее официально уведомили о том, чтобы она освободила помещение на следующей неделе? Она, бедняжка, полностью разорена и осталась нищей. Я, кажется, теперь начинаю понимать самое главное.


Со своей поднятой вверх свечой без умолку болтающая Розина напоминала статую свободы.

– Ты плохо выглядишь, сынок! Ты еще не совсем, вероятно, оправился от своего ранения? Держу пари, ты исчез, чтобы вылечиться, не так ли?

– Верно, – сказал Эдуар. – Как случилось, что они не проснулись ни от звонка, ни от сигнала машины?

– Они принимают снотворное; это единственно, что тебе остается, когда у тебя пустой желудок и нет света.

– Последуем их примеру, – решил Эдуар. – Завтра у нас состоится конференция на высшем уровне!


* * *


Эдуар проснулся поздно, и ему показалось, что тюрьма и последнее пребывание в больнице – не более чем страшный сон. Он вспомнил свою прежнюю жизнь, когда он проводил все дни в постели, либо в полузабытьи, либо в гостиной, где он давал уроки механики старой княгине в изгнании. Эдуар снова узнавал привычные звуки: завывание ветра в громадных каминах, шум мусорной машины, собирающей содержимое мусорных ящиков или же пронзительные крики ласточек, вновь готовящихся в свое длинное ежегодное путешествие. Весь этот мир, который он любил, безвозвратно уходил в прошлое.

Когда он спустился в гостиную, Гертруда уже пила чай вместе с его матерью – герцогиней Власской. Она, конечно, уже знала о его возвращении и, увидев своего любимца, раскрыла ему объятия. Неприятности ее очень изменили. Гертруда была в том возрасте, когда нужда и лишения довершают разрушения времени, которые, может быть, были б чуть приостановлены жизнью в полном достатке и покое. Княгиня казалась удрученной, одинокой и сгорбившейся; она побледнела, похудела, а в глазах ее спрятались горькое разочарование и тоска. Его отсутствие ускорило трагический поворот событий. Оставшись одна, без опоры и защиты, старая женщина чувствовала себя отданной на растерзание кредиторам. Гертруда понимала всю шаткость своего положения; убогость жалкого существования изгнанницы. Ее приняли в этой стране, так как она могла обеспечить собственное существование. Теперь же, когда так называемые средства закончились, она стала нежелательной чужестранкой, несмотря на ее титулы и происхождение.


– Ты вовремя вернулся, мой дорогой мальчик, – сказала она наигранно бодрым голосом, что еще больше подчеркивало ее скорбь. – На этот раз корабль пошел ко дну, только бабочке удалось взобраться на самую вершину мечты.

– Ну и пусть, оставим его и найдем пристанище на острове.

– А ты такой остров знаешь?

– Возможно. А где мисс Маргарет?

– Она помогает по хозяйству местному врачу: нам как-то ведь нужно существовать.

– Она мужественная, – сказала Розина, вспомнив далекое прошлое, когда ей тоже приходилось заниматься поденной работой.

Князь подошел к своим трем машинам. У Маргарет не было времени заботиться о них, и под слоем пыли они казались одинаковыми. Эдуар начал протирать одно крыло носовым платком – слой пыли был довольно значительным. Князь несколько эгоистично упрекнул Маргарет за лень.

Он вернулся к матери и бабке, отодвинул чайник и сел на сундук, который им служил столом.

– Ба Гертруда, – сказал он, – так как злая судьба вынуждает вас покинуть замок, вы поедете с нами во Францию. Не будете же вы клянчить в этой стране, которая знавала вас в лучшие времена, какого-нибудь убогого места в приюте, не так ли?

– Мне будет тяжело бросить могилу твоего отца, Эдуар. Но я поступлю так, как ты считаешь нужным.

– Могилы никогда не покидают, – с уверенностью сказал князь. – И не имеет значения, ходят на кладбище или нет, могилы наших близких всегда в наших сердцах!

Княгиня вытерла свои совершенно сухие глаза платочком, свернутым в комочек.

– Ты прав, малыш, это – очень верно. А куда ты собираешься нас везти? Ведь ты знаешь, что со мной будет Маргарет, с которой я никогда не расстанусь.

– Безусловно, о другом и речи быть не может, – сказал Эдуар. – Слушайте, и ты, мама, тоже: у Розины есть большой участок земли в предместье, недалеко от Парижа. На этом участке немного странные сооружения: три железнодорожных вагончика, вышедших в тираж. Мы их приспособим под дачные домики.


– Это, должно быть, очень мило, – сказала княгиня.

– Пока что еще не очень, но мы их украсим картинами и вьющимися растениями, и все будет замечательно. Один вагончик мы отдадим вам и вашей компаньонке. Конечно, это временное разрешение сложившейся ситуации. Ты одобряешь план, Розина?

– А как же! Если мадам княгиня примет наше приглашение, я буду просто счастлива.

Эдуар улыбнулся ей с нежностью.

– Я буду жить в третьем вагончике, так как я собираюсь продать гараж. После того, что там произошло, у меня больше не лежит к нему душа. А потом ведь нам понадобятся деньги, чтобы осуществить план реконструкции твоего участка, мама.

– Какой план, Дуду?

– Я тебе скажу позже, возможно, завтра; нужно чтобы он окончательно созрел в моей черепушке, – сказал Эдуар, стуча себя по лбу.

Розина была возбуждена перспективой новых приключений. Она полностью доверяла своему сыну. Возможность уехать подальше от Версуа и всех неприятностей придали княгине Гертруде новые силы.

Возвращение Селима, который рано уехал из дому, прервало их беседу. Его победоносная улыбка и блестящие от радости глаза предвещали хорошие новости.

– С тремя машинами все получилось! – ликовал он. – Я удачно нашел крупного торговца недалеко от аэропорта. Он согласен взять свою долю и все таможенные расходы на себя.

Сияющий Селим протянул князю регистрационную карточку гаража.

– Чтобы осмотреть машины, он хочет встретиться.

– Не густо! – вздохнул Эдуар.

– В швейцарских франках! – подчеркнул Банан. – То есть в настоящих франках! Возможно, тебе удастся его уболтать, чтобы получить больше. Я ему рассказал шикарную историю: будто я – твой шофер, а месье князю просто необходимо избавиться от переднеприводных машин. Вот ты мне и поручил заключить эту сделку с каким-нибудь владельцем гаража. Парень так проникся, что даже обещал мне комиссионные! Он приедет в полдень, теперь твоя очередь вступать в игру.


– Я ему продам только две машины, – решил Эдуар. – Нам ведь понадобится еще одна машина для Ее светлости, мисс Маргарет и небольшого количества вещей, которые у них остались. Мы завтра отправляемся в Пантрюш.

– У меня такое ощущение, будто у меня каникулы, – сказала Гертруда. – Вот уже сорок лет, как я никуда не выезжала из Версуа.

Она указала на два портрета, висящих в гостиной.

– Милый молодой человек, не будете ли вы так любезны упаковать аккуратно портреты их светлостей, чтобы не повредить их в дороге. И еще: снимите, пожалуйста, национальный флаг Черногории, оставьте древко, а остальное уложите в мой багаж.

– Он – пыльный, Ваша светлость, – как всегда необдуманно выпалила Розина. – Если вы позволите, я его сначала выстираю.



<< предыдущая страница   следующая страница >>