litceysel.ru
добавить свой файл
1
Свое. Чужое. Человеческое



За окном оказалось ветрено. Облака, густые и бледно-розовые, неслись по ночному небу, будто подгоняемые тем же страхом, что заставил Гришу вскочить на широкий подоконник и распахнуть окно. Нет, это не облака, облака не пахнут гарью - это мусоросжигательный завод дымит, пыхтит, трудится изо всех сил, и теперь понятно, что заставляет облака лететь так быстро - топка. Проходя через нее, старый хлам обретает новую жизнь и летит, летит по небу, торопясь и спотыкаясь.

Мир позади, по-ту-сторону-подоконника, казался топкой. Огонь всепожирающего одиночества дотягивался до Гриши из комнаты, поднимался вверх по фитилям нервов туда, где, наверное, была душа. Подталкивал к облакам. Там - свобода, там - легко, там нет огня, что поглощает его день за днем. Его уже не было здесь, он летел по небу, вслед за клочьями дыма.

Пока кто-то не вернул его на грешную землю, просто стащив с подоконника. Удар в подбородок развеял розовую дымку, а следующий, в солнечное сплетение, заставил согнуться пополам.

- Твою мать, - пробормотал Витька. - Идиот.

Он выволок Гришу в коридор и толкнул. Еще и ногой поддал. Не рассчитал сил, и Гриша безвольным тюфяком свалился на грязный линолеум. Дверь закрылась.

Добравшись до душевой, Гриша заперся на щеколду, включил воду и встал под душ. Вздрогнул - вода оказалась ледяной. Зато остатки розовых облаков и запах гари развеялись окончательно. Осталось только разобраться, что же произошло.

За дверью послышались шаги, и Витькин голос спросил:

- Эй, ты там как? Живой?

Гриша кивнул.

- Гринь?

Гриша понял, что кивок не поможет, а слов не нашлось. Он выключил воду и открыл дверь. Сквозь льющиеся с волос струи видел виноватое лицо Витьки.

- Ты извини, что ударил, - сказал Витька. - Я это... испугался. Как ты там оказался-то?

Как оказался? Да, над этим вопросом определенно стоит подумать.

- Я проснулся, ты стоишь, - оправдывался Витька. - Весь уже там, я ж думал - сигануть решил. Ну так это... я ж не мог...


Гриша кивнул, мол, спасибо.

Витька почесал нос:

- Ну это... ты не дури.

Гриша отвернулся и снова включил воду. Витька помялся на пороге, затем ушел, прикрыв за собой дверь. Гриша сел на кафельный пол душевой, помотал головой. Что произошло? Как он, черт возьми, оказался на подоконнике ночью? Он устал сегодня - изматывающая контрольная по анализу, тренировка, а после - долгая прогулка по парку, рядом с Машей, но не вместе, потому что их было много, студентов, и ему оставалось только украдкой смотреть на нее и мечтать о том, что когда-нибудь он наберется смелости позвать ее хотя бы в кино. Усталость заставила его еще до полуночи лечь и два часа слушать звуки вечеринки с верхнего этажа. Гитара, полупристойные песни, запах сигаретного дыма, легко мигрирующего из распахнутого сверху окна в едва прикрытую форточку - все это не позволяло погрузиться в сон, а заставляло дрейфовать на границе реального мира, мечтая о чем-то смутном и далеком. Когда наконец все стихло, он уснул.

Или ему только кажется, что уснул? А на самом деле, все еще поддаваясь нехитрому обаянию гитары, он вскочил на подоконник и распахнул окно, а дым сигарет пропах страхом и превратился в дым от завода? Ведь не было решительно никаких причин прыгать из окна!

Он выключил душ и вернулся в комнату. Хотел подойти к окну, вдохнуть весенний воздух полной грудью, но не решился. Вон, Витька не спит, смотрит, только подойди к окну - снова начнет драться.

Вообще-то Витька ему жизнь спас.

Он лег на кровать, кивнул Витьке - мол, спи, больше не буду дурить.

Воспоминания тоже пахли страхом. Не все, но те, которые Гриша запихивал в самый дальний уголок души. Почему сегодняшний дурацкий случай напомнил ему о том, что надо было давно забыть?

В тот день мама собиралась морить тараканов, которых развелось множество. Девятилетнему Грише тараканы не мешали, наоборот, вызывали живой интерес, но маму почему-то раздражали. Каждый вечер она ставила самодельные ловушки - обычные литровые банки, края которых тщательно смазывала маслом, а внутрь сыпала черный хлеб. К утру в банках копошились десятки тараканов. Мама осторожно заливала их кипятком и спускала в унитаз. Гриша с Витькой однажды добрались до банок раньше мамы, отловили пару десятков тараканов, разбили их на две команды и устроили гонки. Гриша выкрасил своих синей краской, а Витька - белой. Это было совсем непросто, потому что скоростью насекомые обладали поразительной, и каждая команда лишилась половины личного состава еще во время покраски, а остальные разбежались прямо с гоночной трассы. Больше мальчишки тараканов не ловили - во-первых, мама случайно увидела финальный забег и отвесила каждому по подзатыльнику, а во-вторых насекомые эти оказались совершенно не приспособлены к дрессировке, и неутомимые исследователи переключились на кузнечиков.


Было лето, и мама отправила Гришу гулять, вручив ему термос с чаем и внушительный сверток с бутербродами. Она договорилась с Витькиной мамой, что Гриша переночует у них, а сама занялась тараканами.

Гриша с Витькой съели все бутерброды, допили чай, наскребли денег на мороженое, погоняли в футбол и теперь качались на качелях напротив Гришиного дома. Они соревновались, кто выше раскачается, когда Гриша почувствовал неладное. В глазах потемнело, горло перехватило спазмом, стало нечем дышать. Гриша хватал ртом воздух, пытаясь прогнать его в легкие, но ничего не получалось, в ушах звенело, а сердце стучало в такт единственной фразе: "Я умираю. Я умираю..." Смерть казалась неминуемой и страшной. Он вдруг перестал быть целым, развалился на части, и глупое горло еще сопротивлялось, руки цеплялись за что-то, а сознание уже померкло...

Он очнулся в своей кровати. Очень болела голова.

Мама сидела рядом. У нее были заплаканные глаза и красные руки, какие бывали после долгой возни в горячей воде. Мама пахла хлоркой и страхом. И почему-то плакала.

Он упал с качелей. Чудом не переломал себе ничего.

Потом от говорливой соседки Гриша узнал, что за минуту до его падения из подъезда выскочила мама - задыхаясь, хватаясь за стены, она глотала воздух и слезы. Отравилась средством от тараканов.

- Думала, помру, - не раз потом говорила она, и вздрагивала, вспоминая тот случай.

Гриша тоже часто его вспоминал. Хотя и старался забыть.


Гриша любил логику - стройные математические конструкции всегда можно понять, даже если на первый взгляд они неочевидны. Однако сквозь его заинтересованность нет-нет, да и прорывалась то скука, то нетерпеливое ожидание. Ближе к перерыву всегда пересыхало во рту, и хотелось чего-то - Гриша сам не знал, чего.

Он то и дело смотрел на часы, раздражался из-за шума в аудитории и почему-то переживал, что у него потеют ноги. Временами накатывали то безудержное веселье, то стыд, то тревога. Гриша давно привык, сжился с таким фоном. Он смотрел на Машу.


Маша была красивой. Гриша иногда жалел, что не сможет ее нарисовать. Он попробовал как-то, но получилось совсем непохоже. Ему стало стыдно. Будто сама неудачная попытка принижала гришино чувство, делала его недостойным ее любви.

Ничего он не может. Ни портрет нарисовать, ни стих сочинить.

В голову полезли мысли о весне, солнце и чем-то таком, волнующем и ему, Грише, недоступном. Предвкушение счастья захватило Гришу и потащило его мысли прочь от логики, на асфальтированные дорожки парка, окруженные густыми зарослями.

Нарвать бы Маше сирени, она сейчас как раз в цвету, и растет прямо у выхода...

Остаток лекции он с нетерпением ерзал на месте. Когда лектор, наконец, объявил перерыв, Гриша бросился к выходу.

На лестнице курили девчонки. Гришу обдало волной любопытства и желания сунуть нос не в свое дело.

- А Танька из двести двенадцатой ночью чуть из окна не сиганула... - донеслось вдруг до него, и он замедлил шаг, невольно вслушиваясь. - Ребята из общаги устроили вечеринку, ну там, танцы, выпили, конечно, а она встала и говорит, прыгну, мол. Никто, конечно, не поверил, что она всерьез. Прыгай, говорят! А она на подоконник вскочила, еле оттащили...

- Ой, да она вообще дурная! Я слышала, что...

Девушка понизила голос, и Гриша так и не узнал, что же она слышала.

Сирень сразу забылась. Он помнил только, как за окном плыли облака дыма и они казались красивыми. Кому казались? Ему или дурной Таньке из двести двенадцатой?

Что это за Танька вообще? Он знать не знал никакой Таньки. Так почему он должен из-за нее прыгать в окно? А ведь прыгнул бы. Еще минута, и обязательно бы прыгнул.

Гриша вылетел на улицу.

Было ясно, ни облачка, и даже дым из труб куда-то подевался. Ветер играл солнечными зайчиками на листьях, гонял мелкую пыль по мостовой. Одуряюще пахла сирень, но Гриша решительно зашагал мимо.

Он хотел оказаться подальше от всех Танек на свете - и от всех прочих заодно. Хотел быть свободным. Чувствовать и жить за себя.


Когда он впервые понял, что часть его переживаний не принадлежит ему, не следует закономерно из его жизни, а будто вбрасывается в нее, как футбольный мяч на поле? Тогда ли, когда мама выскочила, задыхаясь, и он начал задыхаться тоже, хотя за мгновение до этого шутил над Витькиными анекдотами и наслаждался свободным полетом качелей? Или позже, когда влюбился в девчонку из параллельного класса - то ли Свету, то ли Катю - а, стоило ей улыбнуться ему, заходился ревностью... К кому? А, может, только прошлой ночью, когда вскочил на подоконник и вдохнул горький дым ночных облаков, а рядом, в соседней комнате или этажом выше, вскочил на подоконник другой, совершенно незнакомый человек? Или все это - просто совпадения? Ведь бывает такое.

Гриша не знал. Он прогулял три пары, но так и не нашел ответа на этот вопрос.

И не нарвал сирени.

Он не был уверен, что это он, а не кто-то другой, любит Машу.


В метро было душно. Неподвижный воздух, пропахший резиной и потом, казался липким и густым и едва проталкивался в ноздри. Небольшое удовольствие ехать в битком набитом вагоне.
Чувствуя нарастающее раздражение, собственное, но усиленное извне, Гриша пытался читать, но не мог сосредоточиться на тексте. В голову лезла чепуха. Даже не мысли —мешанина из ощущений и чувств. Краем глаза Гриша заметил, как на очередной станции в поезд ввалилась группа молодых людей в бело-голубых шарфиках.

Гриша настороженно глянул на них. Он не следил за чемпионатом и вообще мало интересовался футболом, но то и дело слышал о жестоких драках стенка на стенку. Не хотелось бы оказаться рядом.

Парни расположились в другом конце вагона, их возбужденные голоса тонули в общем — тускло-монотонном шуме. Гриша не мог разобрать, о чем они говорят, но вдруг поймал себя на мыслях о футболе и о том, какая команда победит на следующей неделе во вторник, в отборочных играх на чемпионат Европы.

На "Фрунзенской" он перешел в другой вагон.

А на "Спортивной" Гриша, неожиданно для себя, вышел, и влился в весело и возбужденно гудящую компанию болельщиков. Он забыл, куда направлялся, забыл, как мечтал выпить в общаге кофе и завалиться с книжкой под одеяло. Забыл об усталости, вони переполненного поезда и духоте. Ему было приятно и весело идти в толпе, подпитываясь ее живой агрессивной энергией и чувствуя рядом присутствие людей, объединенных одной целью. «Мы, - думал он, воодушевляясь и заводясь от одного только звучания этого слова. - Мы! Им покажем!»
Кто мы? Кому им? На платформе толпилась группа таких же молодых ребят, только у тех шарфики сверкали красно-белыми полосами, и эти яркие цвета подействовали на Гришу, как красная тряпка на быка. Он почувствовал, как глаза его наливаются кровью, а руки сами собой сжимаются в кулаки.
«Осень настала, но нет желудей, нечем кормить красно-белых свиней!» - прокричал он в лицо долговязому парню в линялой желтой тенниске. Или это не он гаркнул, а кто-то другой, рядом стоящий? Не важно. Мы! Сейчас покажем этим свиньям!
В ответ парень, размахнувшись, со всей силы заехал Грише в челюсть.
Гриша еле устоял на ногах. Но тут же мутная волна ярости, в которой отчетливо переливалось багровыми красками тяжелое и гневное «наших бьют», накрыла его с головой и поволокла, как волна по песку. Он молотил кулаками, лягался, пинался — не разбирая, кого и за что, и у кого какой шарфик. Собственно, ответа на этот вопрос — за что? — он не знал с самого начала. Только смутно ощущал — так надо. Наказать чужих. Самоутвердиться. Отстоять коллективную честь.

Он уже не чувствовал боли от ударов, только злость — здоровую и задорную злобу дерущейся толпы. Не понимал, что по лицу течет кровь, что костяшки пальцев сбиты до мяса. Гнев и ненависть — прекрасная анестезия. Потом что-то грузно обрушилось Грише на голову так, что, казалось хрустнул череп. На мгновение прорезались растерянность и страх, и недоуменный вопрос: «А что это я?» - и в глазах у него все померкло, как будто выключили свет.



Витька вошел незаметно, и Гриша вздрогнул, оторвавшись от газеты.

- Гриш, ты как?

- Нормально.

- Нашел это... квартиру?

- Нет еще.

Витька отстал.

В больнице было страшно. Страшно не то, что с ним сделали там, в самом эпицентре драки, и не то, что творилось вокруг. А то, как он оказался в этой толпе, среди воинствующего безумия футбольных фанатов.

А потом его окружили врачи, сестры и соседи по палате. Царство боли, страха и отчаянной жалости к себе. Безнадежной стерильной скуки.

Гриша чувствовал, как раскалывается голова, как волнами затопляют его то отчаяние, то тоска. Само существо его распадалось на части, рассыпалось фрагментами мозаики, а кусочки тащили к себе непрошенные гости его мира.

Потто ему разрешили гулять по больничному саду, и он старался проводить все свое время там – в обществе лип, тополей и тихих безлюдных скамеек. Стремясь сохранить неразрушенным и нерастасканным хоть что-то, он с утра до ночи возводил внутри себя стену. Стена получилась крепкая. Гриша надеялся, что ни один непрошенный гость не сможет ни сломать ее, ни перелезть.

Получив бумаги на выписку, Гриша не стал разрушать стену. Он перенес ее аккуратно - кирпичик за кирпичиком - из больницы в повседневность.

Гриша продолжил изучать объявления. Однокомнатная, рядом с метро, третий этаж, окна во двор, капитальный ремонт. Нет, капитальный ремонт ему пока не по карману. Дальше... В новостройке, жилой комплекс... Нет, слишком много новых людей, впечатлений, волнений, связанных в ремонтом и переездом... А, вот. Самое оно. Крошечная квартира за Окружной, добираться пятнадцать минут на транспорте - а значит, на самом деле все полчаса - сдается срочно и за небольшие деньги. Скорее всего, там нет ничего, кроме тараканов, ну да с тараканами он поладит. Тараканы - не люди.

Гриша достал мобильник и набрал указанный в объявлении номер.

- Да? - судя по голосу, хозяйка была дамой глубоко пенсионного возраста.

- Здравствуйте. Вы – Елена Юрьевна? Я... насчет квартиры.

Гриша испугался, что сейчас она скажет: "Уже сдала!" Но хозяйка ответила другое:

- Так, милок, приезжай! Поглядеть же надо...

Сердце Гриши радостно стукнуло, но стена быстро заглушила радость.

Теперь в метро его окружали тишина и скука. Гриша закрыл глаза, наслаждаясь непривычным еще покоем.

Квартирка оказалась соответствующей цене - последний этаж, самая окраина района, окна на стройку. С одной стороны - магазин, с другой - небольшая церквушка. Автобусы до метро ходят раз в полчаса. И, главное, хозяйка сказала, что на лестничной клетке никого. Пожилая чета из соседней квартиры переселилась в деревню, в город возвращается поздней осенью, когда снег выпадает. А та, что напротив, снимается каким-то сумасшедшим музыкантом, который тут почти не бывает.

То, что надо.


С последней лекции студентов отпустили - молодой преподаватель-ассистент пробурчал что-то про конференцию и доклад, но всем было понятно, что никакая не конференция, а почти летняя пятница и молодая аспирантка Леночка послужили причиной неожиданной свободы.

Студенты не возражали.

- Гринь! - Витька догнал Гришу у самого выхода. - Ну как ты это... Как устроился?

- Хорошо. Спасибо, Вить.

- Какой-то ты это... странный. Что с тобой, а?

- Все нормально.

Витька постоял, почесывая затылок, потом сказал неуверенно:

- Мы тут это... с ребятами хотим в волейбол поиграть... Девчонки вот тоже просились. К тому же пару отменили. Ты с нами?

Гриша не успел ничего ответить, как ему на плечо легла прохладная Машина ладошка. Вторая мягко коснулась Витькиного плеча.

- Витя, Гриша, вот вы где! Вы идете, или как?

- Я иду, - ответил Витька. - Его вот.... уговариваю.

- Гриша, а что ты не хочешь? - спросила Маша, оборачиваясь и заглядывая ему прямо в глаза. Взмахнула ресницами, прищурилась: - Или компания не устраивает?

Кокетливый такой тон. Взгляд с намеком из-под длинных ресниц тараном ударил в стену, заботливо выстроенную Гришей, и выбил кирпичик прямо из основания. В прореху стали пробиваться вражеские лазутчики.

На Гришу нахлынуло игривое возбуждение с тонкой примесью волнения, яркое солнце ударило в глаза, хотя стоял он против света, захотелось прыгнуть с ненужной, дырявой стены в море солнечного плеска, и чтобы ветер подхватил и понес, дальше и дальше. Сейчас будет веселая игра в волейбол, потом все - и победители, и побежденные - пропустят по кружке пива в какой-нибудь недорогой забегаловке, потом разобьются на парочки и стайки, а к вечеру разъедутся по домам, довольные тем, что не упустили ни минуты такой великолепной пятницы.

Но под стеной оставался еще один человечек. Он судорожно искал выбитый кирпич, чтобы заткнуть пробоину. Нашел. А потом принялся, подпирая своим телом готовую рухнуть стену, забивать кирпич на место. Один удар, другой, третий...

Маша еще стояла, жмурясь против солнца, и ждала ответа. "Компания не устраивает?"

- Не устраивает, - ответил Гриша.

Маша глянула удивленно, потом перевела взгляд на Витьку.

- Что вы ко мне пристали? Идите к черту... - тут он смутился. Перегнул палку. - Я хотел сказать, играйте в свой волейбол или во что хотите...

И, не оборачиваясь, зашагал к автобусной остановке.


Дома он смог расслабиться.

Лежал на продавленном матрасе, глядел в потрескавшийся потолок и жалел о том, что нагрубил Маше. Она ведь не виновата в том, что не нужно Грише ее счастья, ее солнца и ее друзей. И Витькиных не надо. Вообще ничьих.

Потому что сегодня будет счастье, а завтра рядом окажется псих-самоубийца или разъяренная толпа. Гриша не хотел снова оказаться на больничной койке или воспарить на небеса, оставив бренное тело расплющенным в лепешку под окнами общаги.


Если еще получится воспарить. Гриша не был в этом уверен.

К вечеру поднялся ветер, а ближе к ночи пошел дождь. Крупные капли стучали в стекло, и Гриша не сразу заметил, что стучат еще и с другой стороны - в дверь.

Кого принесло в такую погоду, да еще ночью? Неужели хозяйку?

Гриша привычно спрятался за своей стеной и, вместе с ней, пошел открывать.

"Зачем стучать, если есть звонок?" - подумал он, уже распахивая дверь перед незнакомым парнем.

- Привет! - сказал парень и прошел в комнату.

- Привет, - отозвался Гриша. - Ты кто?

- Игнат.

- Григорий.

Они пожали друг другу руки. Игнат огляделся.

- А ничего у тебя тут.

- Мне тоже так кажется.

Игнат подошел в окну, выглянул на улицу, отбросив с лица давно не стриженные волосы какого-то мышиного цвета.

- Идет дождь, - заключил он.

- Согласен, - ответил Гриша.

Они постояли, глядя друг на друга.

- Какой-то ты отмороженный, - сказал Игнат.

- На себя посмотри, - ответил Гриша.

Снова помолчали.

- Девка, что ли, бросила? - спросил Игнат.

- А тебя?

- У меня девок - тебе не снилось.

- Ну и у меня тоже.

Пауза.

- Короче, я пошел, - наконец объявил Игнат.

- Иди, - согласился Гриша. - Хотя нет, погоди. Ты для чего приходил-то?

- Да я слышу, кто-то у бабы Лены по квартире ходит, ну, думаю, зайду, познакомлюсь.

- Погоди. Так я ж не хожу. Я спал почти все время...

- Значит, глюки, - спокойно пояснил Игнат. - У тебя не бывает?

Гриша задумался. Глюки глюками, но как Игнат мог почувствовать Гришу? Разве что... Сердце взволнованно стукнулось о стену и затаилось.

- Бывает, - кивнул Гриша. - Не совсем, но...

- Пошли ко мне, - предложил Игнат. - Побазарим.


Жил Игнат в квартире напротив - той, которую, по словам Елены Юрьевны, снимал музыкант. Гриша огляделся - у стены обнаружилась гитара. Значит, и правда, музыкант.

В остальном квартира была такой же запущенной, как Гришина. Дверца от шкафа отвалилась и была стыдливо приставлена сбоку, на полках лежала пыль, на столе стояли две немытые чашки из-под кофе.

- Что у тебя за глюки? - спросил Игнат, с хозяйским видом усаживаясь на пол.

- Я... других людей чувствую, - сказал Гриша.

Сказал, и стыдно стало. Будто признался в чем-то непристойном.

- Это как?

- Просто. Вот ты сейчас, разозлишься, к примеру - и я разозлюсь. Засмеешься - и я засмеюсь. Я потому и уехал сюда... Думал, тут людей нет.

- Ну ты крут, - сказал Игнат. - Таких глюков у меня не было. У меня другие.

- Другие?

- Ну да, - Игнат плюнул на ладонь и прилизал волосы. – Вообще у меня было всякое. Плохо было. Жить не хотелось. Однажды чуть с такой… ну, знаешь, лестницы на вокзале..

- Эстакады?

- Ага. Ей самой. Чуть под поезд не. Такая ботва.

- А сейчас?

- Что сейчас? – не понял Игнат.

- Не бывает… всякого?

Игнат почесал макушку:

- Не. Сейчас не бывает.

- Прошло, значит? – Гриша постарался говорить ничего не значащим тоном, загоняя надежду обратно, за стену.

- Прошло. Сейчас другие глюки.

- Мне бы тоже… Я бы свои на любие другие променял!

- Так устроим.

Игнат встал и направился к шкафчику.

- Что устроишь? - смутная тревога ударилась в стену и заглохла.

- Глюки тебе. Ведь если у меня они начнутся, то и у тебя тоже, верно?

- Верно.

- Вот, видишь. Хорошо тебе, Григорий. Бесплатный кайф...

Из мелких трещинок в его стене начинала по капле просачиваться сильная жажда. На грани боли, такая сильная и темная, что казалось, еще немного — и не выдержишь.


Игнат достал из ящика небольшой сверток и опустился на пол рядом с Гришей. Блеснула игла, и Гриши не стало.

Мир посерел, поблекнул и рассыпался колодой карт. На каждом кусочке осталась часть Гришиной жизни. Он пытался собрать колоду, но тонкие клочки картона выскальзывали из пальцев. Жизнь распалась на минуты, она выскакивала из Гриши, как жетоны из игрового автомата, и жалкой горкой ложилась на пол.

Гриша смотрел на эту горку и плакал. Это он рассыпался на куски, это он лежит посреди заплеванной комнаты, разобранный на запчасти, а потом кто-то сметет его веником, смахнет в мусорное ведро, и он полетит по небу горелым облаком. Жалость к себе - бессмысленному, придорожной грязью осевшему на обочине жизни - была невыносима. Хотелось вылепить из этой грязи себя, жалкое подобие вылепленного из глины Адама, но он не мог. Для этого надо было стать богом для себя самого. Никчемным богом никчемного мира. К чему?

На улице все еще шел дождь. Гриша обнаружил это внезапно, когда оказался прямо под тугими струями. Он не помнил, как вышел из квартиры, как спустился по лестнице, но сейчас просто стоял и ждал, когда чистая, стекающая с самих небес вода, размоет его, жалкого голема из придорожной грязи, очистит, наконец, от него этот мир.

Он не таял. Постепенно зрение обрело яркость, отдельные кадры сложились воедино.

По дороге к дому он случайно наступил в грязь, и его передернуло от свежих воспоминаний.

Шел к себе он тихо, надеясь, что Игнат не услышит. Возвращался, преодолевая отвращение. Надо собрать вещи и вернуться в общежитие. Мысль о том, что можно существовать рядом с Игнатом, вызывала тошноту.

Собрался быстро - сунул второпях в рюкзак зубную щетку, белье и банку растворимого кофе. Оставил деньги за месяц на тумбочке - перед Еленой Юрьевной было неудобно, что так быстро съехал. Огляделся - ничего не забыл? Сюда он больше не вернется.

По дороге он спешно строил заново разрушенную стену. Вот только вместо раствора в ведерке оказалась серая придорожная грязь. Гришу замутило.


"Ну и пусть, - подумал Гриша, откладывая мастерок. - Пусть будет. Хоть свое, хоть чужое - но человеческое, а не вылепленное из грязи."

Грязь шевельнулась, на ее поверхности показались черты лица - то ли Игната, то ли самого Гриши.

"А если, - рот мерзко раскрылся, будто желал засосать Гришу, - если кто-то снова захочет выпрыгнуть из окна, а ты окажешься рядом?"

Гриша сбился с шага.

"Я справлюсь, - ответил он наконец. - С человеческим - справлюсь."

Лицо хмыкнуло и исчезло, оставив Гришу у руин его стены.


Долго ждать не пришлось.

Полдня он проспал, а вторую половину делал вид, что спит, чтобы Витька не приставал с вопросами. А вечером он вдруг почувствовал себя грязным.

Отчаянно захотелось сделать что-то. Причинить себе боль. Казалось, с болью придет очищение.

Он сел на кровати и сидел с минуту, сжимая виски ладонями и борясь с невыносимостью мира, нахлынувшей вдруг, безо всякого предупреждения. То же чувство заставило его несколько дней назад вскочить на подоконник.

«Все равно ты не сможешь жить так дальше, - сказал Гриша сам себе. – Ты пойман в ловушку, и едва ли способен выбраться… Так что единственный путь у тебя, парень, и отступать тебе некуда…»

Боль вином сочилась из тела. Красное на белом – это было красиво. Почти так же красиво, как розовые облака. Запястья ныли, как ноют натруженные ноги после долгого пути. И уставшая душа болела и изнывала. Боль изгоняется болью, другого выхода нет…

Выхода нет. Осознание этого уничтожило Гришу, смяло, поглотило. Он забился в дальний угол собственной души, как побитая собака прячется в конуру.

Выхода нет. А так хотелось, чтобы был…

- Нет, - вслух сказал Гриша. - Я не хочу. Неважно, чье это. Я не хочу.

Он подошел к окну и распахнул его. В лицо дохнул ветер. Руки коснулись серого от времени подоконника, погладили его неровную поверхность. Подоконник вызвал смутные воспоминания. Холодный душ, запах сирени, разговор девчонок на лестнице...


Танька. Танька из двести двенадцатой!

Гриша сорвался с места. Заглянул в соседнюю комнату:

- Таня здесь живет? Двести двенадцатая группа?

Так он заглядывал во все двери подряд, пока, наконец, не попал по правильному адресу.

Тощая девчонка с коротким черным ежиком на голове сидела на полу и резала запястье. Медленно, долго, завороженно глядя на ручейки крови, сбегающие по пальцам. Боли она, казалось, не чувствовала, во всяком случае, на лице ее не отражалось ничего.

Но Гриша знал, что все там, внутри. Знал лучше, чем кто бы то ни было.

Он подошел к девчонке и отобрал у нее нож. Он был тупой, даже странно, как она умудрилась процарапать запястья до крови.

Она равнодушно посмотрела на него.

- Тебе чего надо? – спросила она через минуту.

- Чтобы ты перестала заниматься ерундой.

- Что хочу, то и делаю!

- Не думаю, что ты этого действительно хочешь.

- Да что ты понимаешь! – возмутилась девчонка.

- Я-то? Все.

Под ее пристальным взглядом Гриша сходил к умывальнику, набрал воды и промыл надрезы.

- Аптечка есть? – спросил он.

- Чего?

- Аптечка, - не слишком уверенно повторил Гриша. Он понятия не имел что делать и как говорить с человеком, который только что резал себе руки. – Надо, наверное, перекисью помазать и пластырем залепить…

- У Ирки где-то была… - Девчонка махнула рукой. – Да забей ты. Так заживет. Не впервой.

Гриша сел на пол рядом с ней.

- Гриша, - сказал он.

- Таня... А это у тебя что? – вдруг спросила она.

Заметила, значит, что у него по левой руке тоже спускается кровавая змейка.

- Ты что, тоже так… развлекаешься?

- Есть такое, - кивнул Гриша. – А еще я иногда забираюсь на подоконник и смотрю на облака, и мне кажется, что комната объята огнем, который вот-вот доберется до меня, и единственный способ спастись – это прыгнуть вниз…


Девчонка резко повернулась к нему.

- Так ты что, и вправду все понимаешь? – спросила шепотом.

- Вправду.

Он откинул голову назад и смотрел в покрытый трещинами низкий потолок.

- Я чувствую, - наконец признался он. – Чувствую то же, что и ты…

Она помолчала.

- Совсем-совсем то же?

- Да.

Помолчали. Солнце заходило, и пятна света на потолке наливались розоватыми и оранжевыми оттенками. Рассматривать их было интересно.

Гриша чувствовал себя виноватым. А затем ему стало стыдно. Ее вина и ее стыд.

- Прости, что заставила тебя чувствовать... все это.

Гриша заставил себя улыбнуться.

- Знаешь что? Когда тебе снова покажется, что ты одинока и никто не понимает тебя, приходи ко мне. Я пойму.

- Обещаешь? - она слабо улыбнулась в ответ.

- Гарантирую!

Гришу вдруг затопило ее облегчение. Ему стало так легко, будто в груди его поселилось облако - настоящее облако, а не провонявший гарью заводской дым.

Гриша вскочил на ноги. Облако распирало его изнутри, требуя свершений. Он вскочил на ноги и протянул руку девушке, помогая встать.

- Пойдем! – он улыбнулся ей.

Они до утра бродили по городу, вдыхая аромат сирени и болтая обо всем на свете. Таня оказалась веселой и совсем не странной. Грише нравилась ее улыбка, а ее счастье имело тонкий аромат липового цвета и привкус меда. Он рассказал ей про стену, и про Игната, и про Машу, перед которой он так виноват. Рассказал – и почувствовал легкую жалость к себе.

- Тебе жаль меня? – спросил он, когда она погрустнела вдруг.

- Немного, - она улыбнулась.

- Не надо, - он наклонился, сорвал одуванчик и протянул Тане. – Вот, держи. Он похож на солнце.

- И правда, похож.

- А меня жалеть не надо, - Гриша задумчиво жевал травинку. Ему надо было объяснить ей – а, может, себе – что-то очень важное. Но слова убегали от него, и он никак не мог их поймать. - Я сам себя долго жалел, и ничего хорошего из этого не вышло. А теперь… Смотри, я подарил тебе цветок – ты рада. А если ты рада, то и я рад так же. Получается, это мне подарили цветок. А если я подарю что-нибудь большее? И не только тебе, а всему миру? А ведь что подарить, зависит только от меня…


Таня рассмеялась:

- Ты прямо как Дед Мороз!

- Это точно! С завтрашнего дня начну дарить подарки!

- Почему с завтрашнего? Ты уже начал. Ты подарил мне меня.

- Что, правда? – Гриша удивился.

- Правда, - улыбнулась Таня. – Теперь надо извиниться перед Машей, тебе не кажется? А ты ее любишь или не ты… разберешься на месте!

- Да, наверное, ты права…

Гриша чувствовал, как мир уютно устраивается внутри облака в его душе. Где-то там, глубоко-глубоко, еще остались куски развороченной стены - его попытки защититься от чужой боли и страха, но теперь он точно знал - стена больше не понадобится, и со временем он найдет оставшиеся кирпичики и выбросит их прочь.