litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 3
ВЫБОР ВАМПИРА



Заставка

Сегодня знакомство с ними начинается, как прави­ло, с киноэкрана. Вампиры — так называются сущест­ва, прокусывающие горло или впивающиеся в кожу, чтобы испить крови. С образом вампира связана более или менее устойчивая атрибутика: клыки, ногти-ког­ти, связки чеснока и осиновый кол.

Следует признать, что кинематограф сделал вам­пира одним из героев современности — от «Носфера-ту» до «Интервью с вампиром» сотни фильмов выст­роены вокруг влекущей к себе фигуры, чье бытие нас чем-то глубоко волнует. Чем? В соответствии с прин­ципом остранения В. Шкловского хотелось бы спро­сить: почему столь существенна разница между двумя дискретными фирменными приемами — с одной сто­роны, персонаж Стивена Сигала, в каждом фильме особым эффектным движением ломающий конечность своему противнику, и с другой — обобщенный персо­наж, впивающийся зубами в живую человеческую плоть? Почему в первом случае речь идет о нюансе, а во втором — об особой манифестации сущего, пугаю­щей и одновременно манящей?

Кинематограф изъял вампира из задворков куль­туры, пусть даже посредством маргинального кино­жанра. Только за последние десятилетия Роман Полан-ски, Коппола, Тарантино с Родригесом и ряд других известных режиссеров отдали должное вампириософ-

ской тематике, и флер иронической стилизации не должен вводить в заблуждение — речь идет о поворо­те к достаточно серьезным исследованиям, венцом ко­торых на сегодняшний день является книга Джелала Тауфика1.


Выбор аспектов

Исключительно важным представляется угол рас­смотрения проблемы. В зависимости от того, будет ли задействована антропология, культурология или семи­отика (например, семиотика кино), рассмотрение мо­жет получиться более или менее содержательным. От сделанного выбора зависит и научный статус исследо­вания — что весьма существенно для столь необычно­го предмета.

Учитывая как раз необычность поля исследования, лучше всего выбрать самый радикальный ход. В неко­ем предельном аспекте рассмотрения вампир будет фигурировать как метафизическая конструкция, ко­торая, будучи активизированной, несет в себе свой собственный метод. Не как сущее, рассматриваемое извне и наделяемое в зависимости от точки обзора на­бором региональных признаков, а как центр возмож­ной рефлексии, движущийся наблюдательный пункт, позволяющий фиксировать не только исходящие, но и входящие впечатления. Семиотика, фольклорис­тика, отголоски исторических преданий Трансильва-нии и Валахии — все это приобретает совсем иной смысл, если всматриваться через собственную сме­щенную оптику вампира. Датчики тепловизора спо­собны зафиксировать контуры иной, непривычной метафизики, не говоря уже об очертаниях социально- психологической ниши, исторически меняющейся (по­рой до неузнаваемости) среды обитания. Лучшим ис­следовательским девизом здесь могут быть приспособ­ленные к случаю слова Флобера: «Носферату — это я!»





1 Taufic J. Vampires. Berkley, 1994.


Поправка на кровь

Источником многих заблуждений в интересующем нас вопросе служит излишнее внимание, уделяемое Трансильвании. Нагромождение этнографических по­дробностей искажает суть дела. В качестве альтерна­тивного подступа к феномену вампиризма можно рас­смотреть, например, фрагмент из японского военного трактата XIV века. Речь идет о подготовке будущих воинов.

«Обучение в начальной группе не следует растяги­вать более чем на месяц, ибо дальнейшее обучение мо­жет оказаться попросту бесполезным без решающей проверки. Проверкой же служит поединок, предусма­тривающий обязательное пролитие крови. В ходе та­кого поединка наставник и определяет пригодность к дальнейшим занятиям. Ученики, не теряющие само­обладания при кровопролитии, допускаются к даль­нейшему обучению, и их отбор осуществляется на сле­дующих этапах. Ряд учеников испытывают при виде крови прилив энтузиазма и наилучшим образом ис­пользуют полученные навыки — их наставник берет на заметку как кандидатов в хорошие воины. Другие, на­против, чувствуют внезапную слабость и оказываются не в состоянии применить приемы, которыми уже овла­дели. Таковые дальнейшему обучению не подлежат, ибо шанса стать воинами у них нет»1.




' Hounuki S. Guides for Warriers. Boston, 1974. P. 376-377. Hounuki S. Guides for Warriers. Boston, 1974. P. 376-377.

Процитированный фрагмент текста вводит чрез­вычайно важную маркировку — поправку на кровь; введенная поправка, в свою очередь, указывает на не­кую пропасть, разделяющую смертных. По одну сто­рону разделительной черты остаются хронически мирные люди (каким бы вздорным характером они ни обладали), по другую — способные откликнуться на зов, преодолевающий телесную разобщенность смерт­ной природы. О них, по преимуществу, и пойдет речь в дальнейшем.


Решающая роль поправки на кровь известна, мож­но сказать, капралам всего мира. Она лежит в основе. воинской инициации и не слишком зависит от имею­щихся арсеналов оружия или концепций строительст­ва вооруженных сил. Некоторая обыденность и в то же время недоговоренность относительно важнейшей инициации препятствует широким сущностным сопо­ставлениям; в фильмах трансляция вампиризма обыч­но опосредуется укусом — выбран и освоен лишь один из многих фольклорных вариантов. Тем самым кино, будучи едва ли не единственным видеорядом вампи-рического в современной культуре, утвердило особую компактную атрибутику, включая неизменные в основ­ных чертах правила игры. Роль Голливуда в интересу­ющем нас вопросе оказывается двойственной: с одной стороны, его кинопродукция не дает изгладиться из памяти важному, если не сказать важнейшему, напо­минанию. С другой — визуализация вампира прочно увязывается с посторонними, иногда абсолютно слу­чайными атрибутами.

Таким образом, мы имеем перед собой двоящий­ся объект исследования: яркий кинообраз перекры­вает свой экзистенциальный и антропологический прообраз, возможно, в замаскированном виде бла­гополучно существующий среди нас, смертных. Эту двойственность, иногда помогающую исследованию, а иногда сбивающую с толку, придется постоянно иметь в виду.


Зов бытия и голос крови

«Зов бытия зовет нас таким образом, что совер­шенно не слышать его означает попросту не быть». Так говорит Хайдеггер, и описываемая им неодоли­мость зова пробуждает смутные воспоминания. Соб­ственно зов бытия транслируется на всех частотах, но далеко не везде возникают зоны чистого приема. Сам Хайдеггер описывает преимущественно зов сове­сти, обрекающий нас на сущностное одиночество; Ла­кан и его последователи обращают внимание на мама-язык, управляющий флуктуациями воображаемого. Но есть и другие волны, транслируемые через всю среду органического и заглушаемые разметкой эк-земплярности (делением на отдельные организмы). Таков голос крови — но не в смысле доведенного до уровня инстинкта родственного чувства и не в смысле генетически наследуемой предрасположенности (хотя это уже ближе). Голос крови дает себя знать как шум в ушах, как нарастающая музыка прилива, несущая опережающие позывные грозной стихии. Для иллюст­рации можно обратиться к фильму Копполы — впро­чем, и другие фильмы о вампирах так или иначе пере­дают соответствующий эффект.


Вот граф Дракула смотрит на каплю крови, стекаю­щую с лезвия опасной бритвы, — его гость, посетитель замка, порезался при бритье. Кровь, окрашивающая чистую сталь, полностью приковывает к себе внимание: резко сужается горизонт видимого, и влекущий зов становится явственно слышим. Куда, к чему он зо­вет? Нарастающий звук напоминает шум океана, кото­рый можно услышать, приложив к уху морскую рако­вину: каждому с детства знаком этот удивительный не­забываемый звук.

Стало быть, голос крови, по крайней мере в первых тактах его слышимости, есть не что иное, как шум мо­ря-океана. Тут нет ничего странного, ведь состав оке­анской воды химически очень близок к составу крови. Кровь теплокровных животных отличается лишь на­личием гемоглобина, придающего этой древнейшей живой субстанции красный цвет, и более высокой сред­ней температурой.

Вольфганг Гигерих предлагает рассматривать Оке-анос как единую стихию, включающую в себя внеш­ний всеобъемлющий круг метаболизма — или собст­венно мировой океан, первичную среду жизни — и внутренние круги кровообращения, автономизиро-ванные, изъятые из единого потока отдельной телес­ностью1. Разобщенность двух кругов циркуляции, насчитывающая уже миллионы лет, не отменяет тем не менее их первоначального родства. В голосе крови распознаваем глубинный шум Океаноса, один из пер­вичных позывов, анализу которых Фрейд посвятил ра­боту «По ту сторону принципа наслаждения». Влече­ние к утраченному единству живого, к пресловутому телу-без-органов, точнее говоря, к зародышевому, об­щеродовому телу-без-организмов — таков конечный



1 Giegerich W. Psychoanalyse des Atomische Bombe. Bd. 1. Tubingen, 1986. Ряд современных биологов считают кровяные тельца «потомками» ассимилированных обитателей океана, пред­ставителями микропланктона (наряду с микрофлорой кишечни­ка). См. Maynard Smith J. The theory of evolution. Harmond, 1975, Mayr E. The growth of biological thought: Diversity Evolution and Inheritance. L., 1982.



адресат первичного позыва, перехваченного и явст­венно услышанного вампиром. Более того, этот зов как раз и вызывает вампира к существованию, очерчи­вая присутствие особой сущности, подобно тому как застигнутые и окликнутые зовом Бытия обретают до­стоинство Dasein. Уместно спросить, что именно вы­звано в нас так услышанным голосом крови? Глубо­кое наблюдение Фрейда, вполне подходящее в данном случае, свидетельствует о пробуждении спящих на­чал — «того, чему лучше было бы никогда не просы­паться»1.

Вся хищная природа живого воплощается в призы­ве, пробуждающем вампира; эту сублимированную песнь можно расслышать в стихотворении Мандель­штама «Лестница Ламарка». Пульсирующая жизнь здесь еще не распределена по отдельным телам, экс­пансия бесформенной субстанции еще не векторизо­вана восходящим или нисходящим направлением. Сработавший на прием этих позывных резонатор, воз­можно, и конституирует вампира. Существенно, одна­ко, подчеркнуть, что чистота приема достигается не-расслышанностью другого зова, полной блокировкой позывных Танатоса, настигающих, согласно Фрейду, каждого смертного и определяющих самое могучее влечение организма (психосоматического единст­ва) — «стремление умереть на свой лад»2. Именно экс­клюзивность настроя на зов Первичного Океаноса в диапазоне голоса крови, невосприимчивость к требо­ванию завершения бытия в собственном времени и не дает вампиру умереть «естественной смертью». Тре­буется некое дополнительное усилие оповещения, за фиксированное фольклором и отраженное киноэсте­тикой.




1 Фрейд 3. Я и Оно. Избранные произведения в 2-х т. Т. 1. Тб.,

1991. С. 211.

2 Там же.

Авитал Ронелл в «Телефонной книге», наиболее известном своем произведении, обыгрывает некото­рую двусмысленность хайдеггеровского зова, имею­щую тем не менее прямое отношение к сути дела. Ан­глийское слово «call», равно как и немецкое «Ruf», оз­начает одновременно и «зов» и «телефонный звонок» (вызов). Совпадение не случайно: наша спонтанная готовность снять трубку и откликнуться на телефон­ный звонок (call), прерывая при этом любой очный разговор, возможно куда более важный, является эм­пирическим свидетельством настоятельности зова — и можно представить себе, насколько зов свыше требо­вательнее звонка случайного абонента1. Находка Ави­тал Ронелл может быть интерпретирована и для инте­ресующего нас случая. Поскольку вампир не слышит зов бытия как бытия-к-смерти (а значит, и не подчиня­ется ему), приходится использовать резервную линию связи — осиновый call. Только такая принудительная форма подключения к позывным Танатоса, как осино­вый call, и позволяет наконец призвать к прекраще­нию завораживающей пульсации трансперсональной стихии, к успокоению мерцания в монотонном режи­ме смерти.


Неуемность, неудержимость существа, именуемо­го вампиром, чаще фиксируется интуицией писателя, чем исследованиями культуролога и предположения­ми психолога. В качестве примера глубокого проник­новения можно сослаться на роман Наля Подольско­го «Книга Легиона». Один из главных героев, Легион, с детства отличается необычной способностью: лью­щаяся кровь вызывает в нем глубочайшие преобразо-


См.: Ronell A. The telephone Book. Nebraska, 1989.


вания — сначала уже знакомый шум в ушах, заглуша­ющий все посторонние мотивации, а затем и полное переключение регистра восприятия. К жизни пробуж­дается другое существо и даже другое сущее, не имею­щее прямого отношения к этому телу1. Видеоряд кино для изображения глубины трансформации использует устоявшиеся средства: выдвигаются клыки, на смену «слишком человеческой» приходит характерная экс­прессия Чужого — но в принципе можно обойтись и без карикатурного внешнего антуража. Ведь сохра­нение прежней телесности не гарантирует сохраннос­ти прежнего существа — как и наоборот, при метамор­фозах живой природы (типа бабочка — личинка — куколка) смена телесности не означает прекращения самотождественности представителя вида.

Просто пробудившийся Чужой ощущает тело, в ко­тором он себя обрел (пробудился), как случайное и не­окончательное: прежде всего как передатчик для транс­ляции позывов-команд, взывающих к новому синтезу, взламывающему разобщенность индивидуальных тел. Соответствующий поведенческий модус с интуитив­ной точностью выражен в лучших литературных и эк­ранных образцах жанра (в том же «Носферату» Мур-нау): осуществляется трансперсональный синтез неко­его единства, основанного на кровных узах, причем не в переносном, а в прямом смысле этого слова. Регуляр­ное, возобновляемое в соответствии с пульсирующим зовом кровавое жертвоприношение поддерживает су­ществование вампириона — так в дальнейшем мы бу­дем называть непосредственную кровную близость в отличие от опосредованного кровного родства. По­нятие зова представляется здесь решающим — если рассматривать зов как инструкцию, альтернативную,


' Подольский Н. Книга Легиона. СПб., 2002.

но равномощную генетической инструкции (напри­мер, команде «построить тело!»). Тогда получает объ­яснение феноменальная, нечеловеческая сила вампи­ра — она обусловлена как раз однородностью зова (го­лоса крови), отключающего все посторонние мотивы, и, прежде всего, мотив привязки к данному телу (ин­стинкт самосохранения). В целом же общая вампиро-логия как метафизическая дисциплина требует созда­ния собственного категориального строя с решающими включениями из сферы антропологии. Хотя истори-ко-генетический аспект синтеза вампириона опирает­ся на ряд случайных ароморфозов, без него разработ­ка метафизического инструментария невозможна. По­этому обратимся к антропогенезу.


Реабилитация маргинальной антропологии

Существует традиция, идущая еще от А. Уоллеса (современника и сподвижника Ч. Дарвина), рассмат­ривать человечество как конгломерат различных пред-ковых форм. Причем эти различия каким-то образом «успокоились» в единстве генотипа при полной несо­вместимости определенных фенотипических проявле­ний, доходящей до аннигиляции и взаимного исклю­чения из класса себе подобных существ. А поскольку в само определение человека входит способность сов­мещать несовместимое вплоть до полного отождеств­ления (например, знак и денотат), то территориаль­ность античеловеческого, исключаемого из Erfullung при любых обстоятельствах, особенно важна.

Для дальнейшего исследования следует принять во внимание выводы двух русских антропологов: Б. Ф. Поршнева и его последователя и популяризато­ра Бориса Диденко. Среди удивительных прозрений и смелых гипотез Бориса Поршнева особое место за­нимает открытие экологической ниши палеоантропов. Согласно многолетним исследованиям антрополога, эти предки современных людей (неоантропов) специ­ализировались на некрофагии — или, иными слова­ми, были пожирателями падали. Подбор приводимых Б. Ф. Поршневым доказательств отличается высокой степенью убедительности. В рамках концепции полу­чают объяснение и свобода доступа далеких предков человека к местам охоты хищников (единственными пищевыми конкурентами палеоантропов могли быть гиена и шакал, с которыми современный человек име­ет наибольшее сходство в строении, например, зубной системы), и необходимость освобождения верхних ко­нечностей для разбивания костей (и для расчленения трупов), и добывание огня — ведь при ударах камнями возникает большое количество искр. Собрано и мно­жество других аргументов, укладывающихся в строй­ную теорию1.


Помимо всего прочего, уникальность занимаемой экологической ниши привела к резкому ослаблению давления естественного отбора, в связи с чем началась дивиргенция палеоантропов и безнаказанное (до поры до времени) производство опасных уклонений к аб­сурду. Одним из таких уклонений стало мышление — непозволительная для других видов, находящихся под жестким гнетом естественного отбора, пауза, первона­чально заполненная отсроченными реакциями и дви­гательными паразитизмами.

Обратимся теперь к любопытным соображениям Бориса Диденко, создавшего собственную необычную концепцию — весьма уязвимую, но зато начисто ли­шенную предрассудков современной «гуманистичес-

' Поршнев Б. Ф. О начале человеческой истории. М., 1974.

кой» антропологии. Вот большой обобщающий пас саж из введения:

«Гипотеза видовой неоднородности человечеств достаточно полно отвечает на большинство непонят ных вопросов человеческого общежития. Эта гипоте за предполагает, что человечество является не единыг видом, а семейством, состоящим из совершенно раз личных двух хищных и двух нехищных видов.

В процессе антропогенеза сформировались дв; хищных вида: суперанималы (сверхживотные), потом ки первоубийц-адельфофагов, и суггесторы (псевдо люди) — агрессивные и коварные приспособленцы ставшие подражателями и приспешниками суперани малов. Хищные виды пошли по пути наименьшего со противления, уже обкатанному природой: зверском? (жестокость и хитрость). Проявления хищного пове дения весьма разнообразны — от морального издева тельства до изуверских пыток и убийств.

Два нехищных вида характеризуются врожденных инстинктом неприятия насилия. Они делятся на диф фузный вид — люди, легко поддающиеся внушению и неоантропов, менее внушаемых людей, обладающие обостренной нравственностью. Нехищным видам свой ственна предрасположенность к самокритическому мышлению, не всегда, впрочем, реализуемая.

Таким образом, согласно этой концепции врожден ных видовых поведенческих различий в человечесю^ семействе, человечество представляет собой парадок­сальное общежитие существ несовместимо разных от рождения наделенных диаметрально противопо­ложными психогенетическими комплексами: стадным точнее, общественным (подавляющее большинство) и хищным (несколько процентов)1».


1 Диденко Б. Цивилизация каннибалов. Человечество как онс есть. М., 1999. С. 5-6.


Здесь остановимся. Если отбросить не идущее к делу морализаторство, вроде обостренной нравст­венности неоантропов, остается ряд важных момен­тов, требующих дальнейшего осмысления. Во-первых, это идея принципиальной разнородности предковых форм — хотя таксономически вопрос о видовом един­стве человечества считается решенным, но даже сохра­нившиеся на сегодняшний день различия экзистенци­альных проектов «дополнены» нейрофизиологически­ми, гормональными и генетическими коррелятами, многократно превышающими соответствующие раз­личия у близкородственных видов животных1. Во-вто­рых, несомненно заслуживает внимания идея супер-анимала как существа, наделенного нечеловеческой витальностью — такой, которая вообще недостижима в рамках традиционных подразделений органическо­го (обычных организмов) и требует какого-то иного способа персонификации Жизни, не ограниченного уступками самосохранению. Речь идет не о хищности и даже не о «повышенной хищности». Отождествле­ние суперанималов с «прирожденными убийцами», с жестокими агрессорами, уводит автора в сторону от сути дела. А ведь разгадка была буквально рядом. От­стаивая поршневскую идею исходной некрофагии па­леоантропов, Борис Диденко пишет:

«Разгадка же состоит в том, что главная, характери­зующая всех троглодитид (ранних палеоантропов. — А. С.) и отличающая их экологическая черта — это не-крофагия (трупоядение). Один из корней ложного по­стулата, отождествляющего троглодитид с людьми, состоит в том, что им приписали охоту на крупных

1 Идею возможной внутривидовой генетической несовмести­мости поддерживают многие современные биологи от Ханса Селье 2, до Питера Медавара.

животных. Отбросить же эту запутывающую дело ги­потезу мешают предубеждения. То, что наши предки занимались трупоядением, оказывается, видишь ли, унизительно для их потомков. Но надо вспомнить, что есть не труп вообще невозможно, разве что сосать из жил живую кровь или паразитировать на внутрен­них органах. Наша современная мясная пища являет­ся все тем же трупоядением — поеданием мяса живот­ных, убитых, правда не нами, а где-то на бойне, воз­можно в другой даже части света, откуда труп везли в рефрижераторе. Так что нетрупоядными, строго го­воря, являются только лишь вампиры (например, ко­мары) и паразиты»1.


Очень меткое наблюдение, даже названо ключевое слово — осталось совсем чуть-чуть. Но неудачный пример («комары») сбивает на ложный путь, лишен­ный как научной добросовестности, так и метафизиче­ской радикальности.

Проект спекулятивной антропологии

Замечание насчет всеобщего трупоядения, сохра­няющегося и по сегодняшний день, следует признать остроумным. Однако разница между «буйволом, толь­ко что убитым мною», о котором говорит пантера Ба-гира, и падалью, составляющей меню шакала Табаки, весьма существенна. Тем более что троглодитиды-па-леоантропы, как мы уже установили, были сотрапез­никами именно шакала Табаки, а не Багиры. За это, разумеется, глупо их осуждать (тут Диденко прав), но и умиляться их пищевым предпочтениям тоже нет смысла. Быть может, на фоне исходной некрофилии

1 Диденко Б. Указ. соч. С. 10.


предполагаемый суперанимал выглядел не таким уж и чудовищем.

Как, однако, смогла проявиться гипервитальность в том месте, где, казалось бы, меньше всего можно ее ожидать?

Все дело в исключительной комфортности эколо­гической ниши — никаких естественных врагов, толь­ко конкуренты, да и те не слишком серьезные. Приру­чение огня ослабило зависимость от перепадов темпе­ратуры, что, в свою очередь, привело к размыванию эструса (сезонной репродуктивной активности, при­уроченной к периоду «течки») и образованию кругло­годичного менструального цикла — позднее по этому же пути пошли и некоторые домашние животные. Вы­игрыш для расширенного воспроизводства популяции очевиден.

Одним словом, органическая материя никогда еще не оказывалась в столь благоприятной ситуации — не мудрено, что в этот раструб прошли и волны тератоло­гии, обычно жестко отсекаемые стабилизирующим от­бором. Уродства расцветали пышным цветом и быст­ро отцветали, хотя среди них были и те, которым по­везло больше. Например, способность к взаимной интердикции, из которой впоследствии выросло мыш­ление. Интердикция позволяла отключать блоки целе­сообразного поведения, высвобождая глубоко затор­моженные «неадекватные рефлексы»1: почесывания, странные звуки, жесты и другие несообразности, по­тенциально пригодные для создания знаков. Вторым отклонением, непосредственно интересующим нас,


1 Такова генеалогия мышления, предложенная Б. Ф. Поршне­вым. Суть ее сводится к освобождению места, заставленного ин­стинктами, рефлексами и первоначальными фиксациями. Сход­ных взглядов придерживались Анри Валлон и Иньяс Мейерсон, а в философском ключе — Макс Шелер.

был как раз прорыв сверхвитальности — слышимости «голоса крови», взывающего к восстановлению полно­ты Океаноса и преодолению разобщенности кровооб­ращений по индивидуальным телам.

Среди прочего, через расшатанные ворота безнака­занности присутствия осуществился и прорыв хаоса, осевшего в виде жребиев, жеребьевок, структур азар­та и фатальных стратегий в смысле Бодрийара — но к этому мы еще вернемся. Что же касается манифеста­ции жизни как целого, жизни, не подчиняющейся об­лагораживающим все налично живое правилам сдер­живания, то здесь опять уместно вспомнить Фрейда, специалиста по перекличке первичных позывов:

«Мы привыкли видеть в первичном позыве момент, настоятельно движущий к перемене и развитию, а те­перь должны увидеть в нем как раз противоположное, а именно, выражение консервативной природы всего живущего. С другой стороны, нам тотчас же приходят в голову те примеры из жизни животных, которые, по-видимому, подтверждают историческую обусловлен­ность первичных позывов. Когда некоторые рыбы в период нереста предпринимают затруднительные стран­ствия, чтобы метать икру в определенных водоемах, весьма отдаленных от обычных мест пребывания, то, по толкованию многих биологов, они только возвра­щаются в прежние жилища своей породы, смененные с течением времени на другие. Тем же объясняется и странствование перелетных птиц... Если, таким обра­зом, все органические первичные позывы консерва­тивны, приобретены исторически и направлены на ре-ресс и восстановление прежнего, то успехи органиче­ского развития мы должны отнести за счет внешних нарушающих и отвлекающих влияний»1.

Фрейд 3. По ту сторону принципа наслаждения. С. 166-167.



Внешняя корректировка («отвлекающие влия­ния») как раз и обеспечивается естественным отбо­ром — системой строгих допусков, регламентирую­щих проявления собственной витальности, или, как предпочитает выражаться Фрейд, «консервативной природой всего живущего». Пример с идущими на не­рест рыбами здесь очень подходит, он свидетельству­ет о том, что даже система регуляторов, держащая в рамках экспансию вида, не всегда предотвращает выбросы суперанимации — расточительные, избыточ­ные проявления природы, не принимающие во вни­мание автономность отдельных организмов. Как если бы команды, передаваемые «эгоистичными генами», по меткому выражению Ричарда Доукинса1, могли бы в определенные моменты перебиваться более сильны­ми командами, не содержащими записи «сохранить текст во что бы то ни стало».

Антропогенез такие возможности предоставил в из­бытке, и их реализация начисто опровергает расхожее представление о хрупкости и беззащитности жизни, все время нуждающейся в заботе, взращивании и по­кровительстве свыше. Если стихия жизни в чем-то и нуждается свыше, так это в окрике «стоять!», предот­вращающем тератологическое расползание за пределы хороших форм2.

Природа вампира не составляет какого-то исключе­ния, скорее именно она выражает сущность природы вообще, сущность фюзиса, которому позволено не счи­таться с логосом. В спекулятивном плане можно пред­ставить себе две составляющие жизни, Ж1 и Ж2. Вто­рая составляющая просачивается в явленность через

1 См. Dawkins R. The selfish Gene. N. Y., 1984.

2 Секацкий А. К. Вода, песок, Бог, пустота // «Метафизика Петербурга». СПб., 1993. № 1. С. 170-191.

ячейки отдельных организмов, контролируется как ра» эгоистичными генами, а впоследствии и еще боле( «эгоистичными» сознаниями (эго-формациями).

Но составляющая Ж1, впервые описанная Эмпе-доклом как «крутоногонерасчленнорукость», способ­на вырываться за поставленные пределы, преодолевая многочисленные препятствия, в том числе и внутрен­ние, призванные сдерживать автотравматизм. В соот­ветствии с излюбленным выражением медиков, каж­дый из таких прорывов может оказаться «несовмести­мым с жизнью» — но лишь в том случае, если речь идет о жизни, усмиренной в берегах отдельного орга­низма или видовой самотождественности. Другое де­ло — волнение первичного Океаноса, переходящее в шторм. Синтез вампириона как раз и происходит то­гда, когда проигнорировано штормовое предупрежде­ние, когда ослаблены перемычки стабилизирующего отбора. Такое «буйство жизни» можно наблюдать по­всюду. Именно оно не оставило камня на камне от го­родов цивилизации Мохенджо-Даро, зарастив окна техноценоза девственными джунглями. Если уж что-то называть хрупким, так это человеческие устроения, размещенные на кромке стихии Ж1.


Возьмем деревенский домик, оставленный без при­смотра — если он окажется на месте прорыва сверхви­тальности Ж1 (суперанимации), через несколько лет от тего не останется и следа (отбросим даже не характер­ные для наших широт «полчища» саранчи, которым хватит и часа на расправу). Отсюда, кстати, следует, что присмотр состоит, прежде всего, в осуществлении команды «стоять!» и лишь затем в дополнительной по­мощи тем, кто избран и допущен — культурным расте­ниям и домашним животным.

Так вот, экологическую нишу палеоантропов (и вре­мя антропогенеза в целом) можно рассматривать как крупнейший за всю историю живого прорыв крутоно-гонерасчленнорукости Ж1, который, однако, вопреки Фрейду, не поддается истолкованию в терминах рег­ресса или прогресса, ибо толчки стихии случаются при любой степени приспособленности к среде. Здесь-то, помимо всего прочего, и рождается вампир — в сущно­сти, рождается тем же усилием, что влечет на нерест целые популяции осетровых рыб. Но только не при­рода вида оповещает о себе избыточной тератологиче­ской экспансией. В данном случае, говоря языком Фрейда, речь идет о «природе всего живого» — или все­го теплокровного. Как осетры, уплотненные в коллек­тивное, совсем не призрачное тело вида, перепрыгива­ют и продираются через каменистые перекаты, чтобы замкнуть в кольцо ареал обитания, так вампир стре­мится разомкнуть малые автономные круги кровооб­ращения, чтобы слить их в единый круг циркуляции, теплокровный Океанос, вампирион.

Вряд ли можно говорить о вампире как постоян­ном обитателе определенного тела: вампиризм скорее существует в мерцающем режиме прилива и отлива, нарастающего и отступающего шума, дня и ночи. Имен­но такими они предстают в легендах, преданиях и на экране. А переход из режима в режим лучше всего опи­сывается посредством «туннельного эффекта» — так, по крайней мере, утверждает один из самых авторитет­ных знатоков вопроса, Джелал Тоуфик, — мы к этому еще вернемся. Кстати, в таком же мерцающем режиме, в чередовании сна и бодрствования, работает и созна­ние, обретенное в том же историческом промежутке антропогенной катастрофы. Одержимость голосом крови и, если можно так выразиться, одержимость со­знанием в принципе альтернативны, хотя, как мы уви­дим в дальнейшем, не строго альтернативны; попытки синтеза единого целого осуществляются периодичес- ки, вплоть до формации чистого авантюрного разума.


Иными словами, реальность суперанимала, обеспе чиваемая наследственной передачей устойчивых при знаков, проблематична, но реальность явления su peranima и по сей день экспериментально подтвержда ема, в частности, поправкой на кровь. Есть и други любопытные свидетельства.

, ■ ■ . ■

Некрофилы и вампиры: наши деды и отцы

Если вглядываться в прошлое, пользуясь вампиров как оптико-диалектическим инструментом, мы полу чим достаточно расплывчатую, прерывистую картин ку. Примерно такой же предстает и первобытная орд; с ненавидящими отца братьями — то, что разгляде; Фрейд с помощью своей психоаналитической оптики Однако многие необъяснимые ранее факты теперь по лучают объяснение.

Итак, в самом начале мы застаем некрофагов, рас членителей трупов и пожирателей падали. Это прото человечество и, одновременно, античеловечество -самый ранний плацдарм, от которого отсчитывается х в то же время отталкивается многоступенчатый про цесс антропогенеза. Именно среди консументов-некро-фагов появляются консументы второго порядка, те, чь* пища есть кровь живых, а не плоть мертвых. Эти при­шельцы из собственных рядов почти во всем похожи на своих сородичей и почти во всем им противоположны. Как уже отмечалось, степень антагонизма, возникаю­щая в данном случае, превосходит все ранее известные внутривидовые и межвидовые антагонизмы в истории, создавая тем самым необходимое напряжение для про­изводства радикальных поведенческих новаций.

Едва ли мирные некрофилы стали основной кормо­вой базой для своих суперанимированных собратьев, как это предполагает Диденко. В таком случае мы имели бы дело с взаиморегуляцией численности — обычной степенью конфликтности в рамках одного биоценоза, порождающей к тому же весьма устойчи­вую структуру. Прорыв суперанимации привел к уни­кальной непримиримости: борьбу за одно и то же тело вели между собой разные формы жизни; первичные позывы впервые вступили в агональное состязание. Что, разумеется, не препятствует ситуативному совпа­дению интересов. Обычный хищник ассимилирует био­массу своей жертвы; вампира интересует только ее лучшая, самая витальная часть — горячая кровь. Это обстоятельство создает условия для невиданного по своей эффективности симбиоза: палеоантропы-утили­заторы падали «выделяют из своей среды» собствен­ных сверхубийц и могут теперь не дожидаться мило­сти от крупных хищников. Делегированные вампиры (что-что, а их фантастическая сила отражена во всей вампириаде от сказочных времен до наших дней) дела­ют свое дело, терзая жертву и выпивая ее жизнь. Со­братьев же как раз волнует не живое, а мертвое: они выжидают, пока труп дойдет до кондиции (станет па­далью), и доедают оставшееся — свою долю.


Следует подчеркнуть, что особи, одержимые кро­вью, как коты валерьянкой, топологически возможны именно среди зрителей кровавых зрелищ, каковыми и были палеоантропы, допущенные на пир хищников, подобно современным шакалам. В этот момент ин-вольтация первичного трансперсонального зова осу­ществляется на всех частотах, что, естественно, резко повышает вероятность инфлюэнса (состояние аффек­тации, противоположное катарсису). Нельзя сбрасы­вать со счетов и взаимную аффектацию — уже упоми­навшуюся интердикцию, блокирующую программные тексты поведения эгоистичных генов и высвобождаю-

щую «то, чему лучше было бы не просыпаться». Сре­ди пробужденного оказываются первичные позывы, список которых Фрейд предусмотрительно оставил открытым; текущая кровь пробуждает и зов Океаноса, взывающий к преодолению раздробленности первич­ной субстанции. Капли крови словно бы тянутся друг к другу, подобно лужицам жидкого серебристого ме­талла из фильма «Терминатор», и эта тяга, в свою оче­редь, «волнует кровь», текущую в автономных кругах кровообращения. Прорыв зова через блокираторы на­поминает все позднейшие высвобождения скрытых энергий, совершенные уже человеком, homo sapiens: электрический ток, запуск реакции деления и ядерный синтез. Уникальное стечение обстоятельств подбира­ется теперь осознанно. Но первым результатом проры­ва стал сам неоантроп — когда кровь бросилась в голо­ву его спровоцированному предку.

Можно смело сказать, что вампир пробужден от спячки реактором антропогенеза и ему все равно, в ка­ком теле он себя обнаружил. Можно также, вполне по-дарвиновски, показать приспособительное значе­ние нового ароморфоза1. Появляется возможность ис­ключительно выгодного внутривидового разделения труда: одни убивают и «снимают пробу», другие идут вослед, перерабатывая биомассу почти без остатка. Исходя из идеи сверхвитальности, понятно, что одно-го-двух живодеров (вампиров) достаточно, чтобы прокормить целое стадо мародеров — и это делает экологическую нишу еще более привлекательной для экспериментов естественной тератологии. Для безна-


' Термин «ароморфоз», введенный А. Н. Северцовым, вообще говоря, не очень подходит для характеристики прорыва суперани­мации — слишком редко удается использовать высвобожденную энергию в приспособительных целях.


казанного прохождения первых стадий обретения со­знания лучшей ситуации и не придумаешь.

Словом, все прекрасно, если не считать, как говорит персонаж из фильма Родригеса «От заката до рассве­та», одной маленькой детали, которую мы пока пред­намеренно обойдем стороной. Достаточно сказать, что она касается взаимоотношений провокаторов и спро­воцированных — мародеров и живодеров.

Палеоантропы против Леви-Строса


Основной проблемой предложенной схемы (если, опять же, абстрагироваться от «детали») является ин­тервал времени. После того как вампир заканчивает свою стремительную работу и удаляется куда-нибудь, пространством и временем полный (допустим, в тес­ное темное убежище), оставленные им дары еще слиш­ком свежи. Инстинкт, приведший когда-то палеоант­ропов в гарантированную, почти пустующую нишу, категорически запрещает им даже приближаться к за­паху свежей плоти и крови. Физиологическая под­страховка в виде рвотной реакции, головокружения, обморока не вымылась полностью из генофонда homo sapiens и по сей день; поправка на кровь, помимо всего прочего, легко выявляет индивидов-носителей гена ранних палеоантропов.

Ожидание затягивается на сутки, а в умеренных и холодных широтах — на несколько суток (не говоря уже о том, что дождаться самоприготовления истинно­го деликатеса — удел самых терпеливых). Таким обра­зом, еще до проявления оппозиции сырого и варено­го — действительно принципиально важной оппози­ции для любой культуры.— возникает мучительная коллизия свежего и протухшего, инициирующая ант-

ропогенез и предшествующая социогенезу. Уже одно­го этого рассогласования достаточно для крайне на­пряженных отношений между охочим до свеженького авангардом и традиционными, консервативными пред­почтениями мародеров.


Лимитирование временного интервала уместно рассматривать как вновь заработавший селектор есте­ственного отбора, вектор которого, однако, определить достаточно сложно. В каком-то смысле отбор должен поощрять самых нетерпеливых, рискующих присту­пить к трапезе еще до появления манящего запаха. Но в распоряжении потенциальных аутсайдеров имеется свой аргумент — решающее средство, применение ко­торого не обязательно требует мобилизации разума. Это, конечно, огонь, и при всех прочих даваемых им преимуществах, на данном участке антропогенеза важ­нейшим его свойством оказывается способность унич­тожать «сырое», ликвидировать остающиеся еще сле­ды анимации.

Стало быть, внутри сверхантагонизма некрофагов и живодеров возникает еще внутренний конфликт «дерзких» и «сообразительных», тех, кто не прочь «по­живиться», и тех, кто не в силах преступить инстинкт пищевого поведения предков. Медиатором конфликта является огонь, первая пограничная стихия, отделив­шая дикость от протокультуры1. Таким образом, жаре­ная пища — это субститут пищи протухшей, некий вы­нужденный эрзац. Никаким иным способом объяснить происхождение странной привычки пользоваться ог­нем для уничтожения протеинов нельзя. И тот факт,

1 Пионерское исследование Клода Леви-Строса нисколько не утратило своей значимости в этом отношении: Levi-Strauss С. Mythologiques. V. 1. Le cm et le luit. (В русском переводе — «Сырое и приготовленное».) Следует также отметить книгу J. Lakoff. Fire, Women and dangereus Things. N. Y., 1989.


что сырое мясо не пригодно в пищу для абсолютного большинства современных людей, лучше всего свиде­тельствует о победителях последнего в истории чело­вечества этапа естественного отбора. И вообще, если посмотреть на ход антропогенеза сверху (свыше), мож­но заметить некую поочередность окропления то мерт­вой, то живой водой.

След кровавый стелется по сырой траве

Как уже отмечалось, антагонизм между вампиром, возникающим в процессе суперанимации, и его глухи­ми к зову крови сородичами остается непримиримым. Вроде бы выгода от «разделения труда» должна приве­сти к прочному симбиозу, но мешает пресловутая «де­таль». Дело в том, что рождение вампира (или синтез вампириона), каким бы конкретным образом оно ни происходило, создает ситуацию, которой меньше всего можно управлять. Неистовство прорвавшейся сверх­витальности не поддается канализированию, и всякий, оказавшийся в поле тепловизора, все живое и теплое, является потенциальным объектом вампирического драйва. Девиз вампира, находящегося при исполне­нии, в точности соответствует принципу хохла из из­вестного анекдота: «Ну, съесть-то все не съем, но по-надкусываю каждого...»


Разумеется, надкусывание не обязательно понимать прямолинейно, в духе киновидеоряда, равно как и «вам­пир» не является стационарным объектом, всегда дан­ным самому себе. Его одержимость есть мигрирующая структура в терминологии Делеза, она не может замк­нуться и всегда пребывать в устойчивой телесности. То есть речь идет о «заражении», об иррадиирующей инициации, продуктом котрой и является вампирион —

взаимная зачарованность пульсирующей кровью и зача-рованностью друг друга. Из всех возможных оргиастиче-ских слияний вампирион наиболее радикален в смысле преодоления и взлома телесной разделенности. Жорж Батай, выдвигая идею трансгрессии, пытался описать соответствующий эффект всеми имевшимися в его рас­поряжении косвенными средствами, избегая называть лишь ключевое слово, имя эталона1.

Итак, вампирион — мигрирующая и мерцающая структура, разворачивающаяся по типу цепной реак­ции: сроки ее существования измеряются скоростью выгорания исходных материалов. Срок в любом случае недолог, если иметь в виду каждую разовую вспышку, но этого времени достаточно, чтобы оставить после се­бя зримые следы разрушений, включая завербованных сородичей. Тут большинство киноверсий носит очень односторонний характер, воспроизводя лишь ужас смертных перед бушующим вампирионом. Ужас, ко­нечно, доминирует, но инвольтация экстаза порой сра­батывает и без всякой «надкусанности», вскрывая бло­кировку и пробуждая нечто глубоко и крепко спящее. Попадание в вихрь вампириона приводит к необрати­мым последствиям. Как поется в песне Евгения Бачу-рина: «Напьешься однажды — погибнешь от жажды». Следует вновь заметить, что запустить цепную реак­цию синтеза куда как нелегко, и все же это пустяк по сравнению с задачей остановить ее (или перевести в управляемое русло).

Как бы там ни было, явление вампирической су­перанимации практически уничтожило исходную ни­шу палеоантропов. Истребление и вымирание явных некрофагов, не сумевших перейти от протухшего к жареному, оказалось почти тотальным, хотя споради-


Батай Ж. Внутренний опыт. СПб., 1999.


чески ген некрофагии и каннибализма проявляет себя и по сей день. Его полная выбраковка отнюдь не за­кончена, и, чтобы убедиться в этом, достаточно рас­крыть любой учебник судебной медицины. Огляды­вая вскользь поле боя, можно сказать, что никогда уже впоследствии извечный конфликт отцов и детей не достигал такой степени непримиримости.

Следы сокрушительного поражения, понесенного не перестроившимися мародерами, обнаруживаются в глубоко архаических жесточайших табу, касающих­ся регламентации контактов с покойниками. Фрейд, обладавший гениальной интуицией на отыскание и суммирование решающих примеров (при том что его собственная интерпретация материала далеко не все­гда оказывалась столь убедительной), составил впе­чатляющую сводку фрагментов реликтового ужаса пе­ред покойниками1. Перечень запретов внушителен: от уничтожения имущества покойного и выбывания его имени из списка имен, даваемых детям, до выделе­ния специальных париев («недолюдей»), занимаю­щихся погребением и лишенных права разговаривать в присутствии других членов племени.

Кажется, для уничтожения стартовой площадки очеловечивания были использованы все возможные средства. Тут и запрограммированный культурой ир­рациональный ужас перед покойниками и расчлени-телями трупов, и та же физиологическая подстрахов­ка табуирования, вызывающая рвотную реакцию на трупный запах и запах падали (подобная реакция от­сутствует у других млекопитающих). Но принцип пол­ного избегания контактов отнюдь не оказался послед­ним словом в отношении к мертвым. Последующий этап антропогенеза восстановил скрытую (вторичную)

Фрейд 3. Тотем и табу // Фрейд 3. Я и Оно. Т. 1. Тб., 1989.

некрофилию, подведя под нее другие основания: па­мять о предках, скорбь об умерших близких, идею благородства, которое определялось длиной предъяв­ляемого списка мертвых предшественников. Только этот этап определил возможность появления цивили­зации1.


Как бы там ни было, но победителями оказались от­нюдь не живодеры-суперанималы — иначе пантеон ге­роев сплошь состоял бы из великих вурдалаков. Успех (да и то не окончательный) выпал на долю тех, кто су­мел установить хотя бы частичный контроль над цеп­ной реакцией синтеза вампирионов. Поэтому вслед за древнейшим пластом табу мертвецов мы обнаружива­ем специфический набор предосторожностей в отно­шении крови2, упакованный в форму строжайших за­претов. Все эти запреты получают вразумительное объяснение лишь при условии их противовампириче-ского действия, как прерыватели и ингибиторы синте­за вампирионов3.

1 Подробное рассмотрение вопроса дано в статье: Секацкий А. К. Покойник как элемент производительных сил // «Комментарии», 1996, № 9. С. 24-38. Что же касается амбивалентности чувств, ко­торая, по мнению Фрейда, характеризует человеческую чувствен­ность вообще, то ее можно рассматривать как перекрестное отло­жение противонаправленных этапов антропо- и социогенеза. Фик­сация следов обнаруживается как на генетическом уровне, так и на уровне социокода.

2 Иные соображения на этот счет можно найти в книге Вале­рия Савчука. См.: Савчук В. В. Культура и кровь. СПб, 1998.

3 Две фундаментальные группы запретов, превышающие по сво­ей важности запрет инцеста, определяют абсолютную нижнюю гра­ницу человеческого. Однажды я услышал от студентов этнологиче­ского факультета Санкт-Петербургского Европейского университе­та частушку, поразившую меня своей лаконичностью и точностью:

Если быть людьми хотите, Соблюдайте два табу: Трупы ближних не члените И не смейте спать в гробу.

Теперь самое время обратиться к остававшейся по­ка без внимания атрибутике фильмов о вампирах. Это пресловутый чеснок, который, прежде всего, может по­ниматься как символ противостоящего кровожаднос­ти вегетарианства. Но не только. Нам понадобится расширительное значение этого достаточно случайно­го атрибута — речь пойдет именно о средствах противо­действия вампиризму и вампириону, для чего удобнее воспользоваться соответствующим английским словом «garlic». Будем называть гарлическими меры предосто­рожности, принимаемые социумом для заглушения го­лоса крови и преимущественной трансляции другого зова, который мы уже назвали осиновый call.


Под понятие гарлической предосторожности мож­но подвести большие группы запретов, не имеющих никакой иной связи друг с другом, кроме противодей­ствия возможному синтезу вампирионов. Например, запрет употреблять в пищу мясо с кровью, известный многим народам (входящий и в еврейский принцип кошерности), запрет лишать жизни соплеменников посредством пролития крови, характерный для коче­вых народов Центральной Азии, в частности, для мон­голов. Особенно широко представлены (практически во всех культурах) табу на общение с женщиной во время менструации. Чаще всего запрет мотивируется двояко: как опасность, исходящая в это время от жен­щины, так и как опасность, грозящая ей самой1. Впол­не вероятно, что суммирование первичных позывов делало возможность вампирического прихода особен­но актуальной. К гарлическим предосторожностям можно причислить и особые правила дефлорации, в

1 Women, Culture and Society. Ed. by M. Rosaldo. Stanford, 1974. Несколько иной подход к проблеме содержится в книге Greer G. ) The Change Women Ageing and the Menopause. L, 1991.

частности, существовавшее во многих культурах пра­во первой ночи, предоставляемое вождю, жрецу или просто «подготовленному человеку».

Гарлические аксессуары цивилизаций

Ячейки архаической социальности пронизаны как прямым, так и смещенным вампиризмом. Материаль­ной базой неистовства и ярости, столь необходимых для дела войны, служит братство по крови в момент его непосредственного предъявления. Или, иначе гово­ря, синтез вампириона в реальном времени. Сочета­ние статуса вампира со статусом национального героя кажется чем-то странным, на самом же деле удивлять должен противоположный факт: то, что один лишь Дракула со товарищи (да и то с оговорками) рассмат­ривается народным сознанием как национальный ге­рой Румынии. Несомненно, что это результат стро­жайшей гарлической цензуры, отражающий, впрочем, нешуточную опасность для всякой устойчивой соци­альности. Трудно во всех деталях восстановить путь между Сциллой и Харибдой, ясно лишь, что полный отказ от помощи голоса крови причинял непоправи­мый ущерб кондициям воинского духа, и проблема хранения ярости в промежутках между войнами ока­залась одной из важнейших в истории цивилизаций1. В целом, задача управляемого синтеза вампирионов так и не была решена, но с предотвращением самопро­извольных синтезов цивилизованный мир в принци­пе справился, хотя для этого понадобился целый ряд гарлических аксессуаров — от жесточайшего табуиро-вания кровавых эксцессов до строгой регуляции при-


1 Секацкий А. О духе воинственности // Секацкий А. Соблазн и воля. СПб., 1999.


емлемого уровня витальности, достигнутого лишь со­временным гуманизмом.

Торжество вторичной некрофилии еще будет рас­смотрено более подробно; сейчас хочется обратить внимание на идею консервирования, в полной мере вы­ражающую скрытые пищевые преференции наших да­леких предков палеоантропов. Самые устойчивые ци­вилизации древности, египетская и китайская, достиг­ли и самых выдающихся успехов в деле консервации1. Технологией консервирования продуктов человечест­во овладевало на протяжении всей своей истории, но, так сказать, первичный, исходный продукт — труп — был главным предметом забот. Искусство мумифика­ции (консервации) трупов, существовавшее в Древнем Египте, все еще превосходит возможности современ­ных технологий. Идея хранения продуктов без сохра­нения их витальности реализовывалась параллельно во многих направлениях. Кладбище оставалось пре­имущественным местом хранения, его эталоном, на ко­торый могли ориентироваться другие хранилища. Так, в польском языке слово «sklep» означает «склад, мага­зин», и в этом нет ничего удивительного, ведь и в рус­ском слова «склад» и «кладбище» однокоренные, об­щие по этимологии и близкие по смыслу.

Консервы оказываются идеальным, привилегиро­ванным предметом для описания гарлических цивили­заций. А последовательность оппозиций, удерживаю­щих в своей полярности историю человеческого в чело­веке, может быть выстроена следующим образом:

свежее — протухшее сырое — вареное (жареное) натуральное — консервированное реальное — символическое.

Kittler A. Conserves and Consumers. Berkley, 1987.

Переход от третьей к четвертой оппозиции осуще­ствляется наиболее плавно (по сравнению с предыду­щими переходами), знаменуя торжество постиндуст­риального общества, начисто обуздавшего первичный вампиризм в своих рядах, но тем самым лишившего себя внутреннего притока витальности.


С самого начала вопрос о глушении зова был во­просом жизни и смерти; игра первичных позывов раз­ворачивалась еще до установления диктатуры симво­лического, подданные которой и получили общее имя homo sapiens. Все начиналось в кровоточащем разломе природы. Лишь на втором и третьем витке антагониз­ма встал вопрос об обретении и сохранении устойчи­вой социальности, опирающейся на консерватизм и традицию, а не на свежие веяния вдохновляющей су­перанимации. По большому счету только блокировка первичного зова, или хотя бы замена вампириона куда менее спонтанным (и более управляемым) единением вокруг харизматического лидера, давала шанс переве­сти мерцающий, импульсивный режим коллективной телесности в стабильный режим социальности, харак­теризующийся некой непрерывной длительностью по­вседневного бытия.

Гарлические предосторожности как устои контро­лируемой социальности мы находим повсюду. На этом фоне видимым и даже вопиющим противоречием мо­жет показаться христианская практика евхаристии. Как, к примеру, расценить слова Христа: «Пейте кровь мою и вкушайте плоть мою»?

На первый взгляд, тут чуть ли не прямая инструк­ция к провоцированию синтеза вампирионов. Но при более внимательном рассмотрении можно заметить хитрую ловушку, расставленную ловцом человеков. Оппозиция натурального и консервированного задей­ствована здесь в полной мере. Обратимся вновь к ки­нообразу вампира, в данном случае к некоему обобщенному сюжету, представленному в десятках филь­мов (например, в «Интервью с вампиром»).

Вампир сталкивается с предательством: неофиты, которым он «покровительствует» (допустим, против их воли), приносят ему угощение. Ничего не подозрева­ющий вампир отхлебывает питье — и корчится в страш­ных муках:

«— Они отравили меня... напоили разогретой, свер­нувшейся кровью... кровью трупа... Проклятье!»

Дальше, в зависимости от принятых правил игры, вампир либо погибает, либо обращается к какому-ни­будь спасительному средству — но в любом случае его мучения неподдельны. Если слабонервные представи­тели рода человеческого падают в обморок при виде льющейся крови или их тошнит от плохо прожарен­ного мяса, то можно себе представить, насколько силь­нее аллергическая реакция вампира на фальсифици­рованную, консервированную кровь, которая уже не является субстанцией жизни, не передает зов Океано-са, а, наоборот, инициирует затухающий ритм смерти. Конечно, настоящим оружием, с которым следует ид­ти на вампира, является вовсе не осиновый кол, а кон­сервный нож — и культура воспользовалась именно этим оружием. Но сначала несколько попутных сооб­ражений.


Краткие попутные соображения

Жестоко наказанная доверчивость вампира что-то очень напоминает. В голливудском фильме «Робот-по-лицейский-2» есть весьма впечатляющая сцена. Мы ви­дим, как «плохой» робот демонстрирует свое неукро­тимое буйство. Кажется, что остановить его просто невозможно: монстр сокрушает все, что попадается

ему под руку. Но у робота есть одна конструктивная особенность (ахиллесова пята), связанная с тем, что ему пересадили мозг наркомана.

И вот неудержимому терминатору показывают ам­пулу с нюгом — желанным наркотиком. Монстр оста­навливается, замирает, затем в его корпусе открывает­ся дверца и выезжает маленькая тележка с устройст­вом, приспособленным для захвата ампулы. Кажется даже, что «хваталка» как-то трогательно, беззащитно дрожит. Тележка увозит ампулу, еще несколько мгно­вений — и наступит желанный приход. Но в это время на злодея сверху прыгает хороший робот и, застав мон­стра врасплох, уничтожает его.

Архетипом этой и других подобных историй можно считать противоборство Одиссея с циклопом Полифе­мом. Одиссей выбирает момент, когда циклоп смотрит на него доверчиво (или, во всяком случае, беспечно) своим единственным глазом, — и именно в этот момент герой вонзает в око циклопа заостренный кол. Преда­ние, правда, не сообщает, был ли кол осиновым или же сделанным из какого-нибудь другого дерева... Нетруд­но предположить, что мучения Полифема, робота-наркомана и доверчивого, потерявшего бдительность вампира, примерно одного порядка. Однако важнее другого рода общность, наталкивающая на печальный по-своему вывод: чтобы уничтожить (обезвредить) чу­довище, нужно определить единственную точку (в тер­минах Делеза — точку сингулярности), в которой про­глядывает остаточное человеческое, и нанести в эту ахиллесову пяту решительный, сокрушающий удар. Иными словами, чтобы уничтожить монстра, нужно пронзить не его монстрообразное, а именно его челове­ческое. Так устроен мир.

Но и хитрость разума, прогрессирующая с начала антропогенеза, прогрессирует именно по этой траек­тории.



следующая страница >>