litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 ... 14 15
Под грифом «Секретно»



ВЛАДИМИР ЛОГИНОВ


ТЕНИ СТАЛИНА

Генерал Власик и его соратники





ББК 84(2Рос=Рус)6 Л 69

Серия основана в 1998 году

Ответственный редактор серии А. В. Диенко

Художник серии В. В. Покатов


Логинов В. М.

Тени Сталина: Генерал Власик и его соратники. — М.: Современник, 2000. — 224 с: фотоил. — (Под грифом «Секретно»).

ISBN 5-270-01297-9

Книга «Тени Сталина» вобрала уникальный материал о человеке, стоявшем во главе нашего государства почти три десятилетия.

Интересны публикуемые впервые «Записки» начальника Глав­ного управления охраны генерал-лейтенанта Николая Сергеевича Власика, снятого с поста и арестованного Берия за три месяца до смерти Сталина, «Дело» репрессированного, воспоминания его дочери Н. Н. Власик-Михайловой и земляков Сталина Г. А. Эгнаташвили и П. М. Русишвили, работавших в ведомстве Н. С. Вла­сика и хорошо знавших Николая Сергеевича лично.

В книге имеется Приложение, содержащее малоизвестные письма Сталина, документы той поры, статьи современных авто­ров, позволяющие наглядно представить жизнь нашей страны в тот период.

Завершается книга блоком редких фотографий.


ISBN 5-270-01297-9

© В. М. Логинов, 1999

© В. В. Покатов, художественное оформление 1999

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА



Эта книга по-своему необычна. Принадлежит она перу недавно ушедшего из жизни после тяжелой болезни воина-афганца, писате­ля, главного редактора журнала «Шпион» Владимира Михайловича Логинова. Смерть настигла его в момент, когда ему едва исполни­лось сорок пять лет.

Основу книги «Тени Сталина» составили материалы, еще со­всем недавно лежавшие под грифом «Секретно». К ним прежде всего нужно отнести «Записки» начальника Главного управления крем­левской охраны (1927—1952) генерал-лейтенанта Н. С. Власика и его «Дело». Генерал Власик, как известно, по указанию всемогуще­го маршала с Лубянки Лаврентия Берия был репрессирован за три месяца до смерти И. В. Сталина. Существовало несколько версий этого ареста, в том числе и такая: будто Л. П. Берия, вступив в борьбу за власть еще при жизни вождя, стремился убрать от него преданных людей.


В поисках исторической истины писатель предоставляет возмож­ность на страницах своей книги высказаться бывшим работникам ве­домства Н. С. Власика, ветеранам кремлевской охраны Г. А. Эгнаташвили и П. М. Русишвили. Они делятся воспоминаниями и о вож­де, и о своем начальнике генерале Власике, которого они близко знали. По-своему оценивают они нравы Кремля, царившие в нем в 30-х и 40-х годах, рисуют обстановку, которая сложилась в нашей стране в предвоенное время.

Интервью, которые взял у бывших сотрудников правительствен­ной охраны автор книги, дополняют воспоминания дочери генерала Власика П. И. Власик-Михайловой.

Завершает книгу Приложение, в котором читатель найдет ряд малоизвестных документов советской эпохи. Познакомится он и со статьями литераторов А. В. Рослякова, Э. С. Котляра, которые, своеобразно оценивая происходившие события, давая характерис­тики многим известным политическим и государственным деяте­лям нашего недавнего прошлого, как бы продолжают повествова-

3

ние автора книги о тенях Сталина, которые даже через много лет после его смерти не исчезли и, наверное, еще долго будут оста­ваться в истории страны, нашей жизни.

Издательство, во многом не соглашаясь с высказанными точ­ками зрения на ряд событий, тем не менее дает возможность ав­торам и книги, и Приложения обнародовать свои суждения по зат­рагиваемым ими острым вопросам, считая, что будущим исследо­вателям той героической и трагической сталинской эпохи будет интересно узнать, как жила страна, какими были и те, кто ею правил, и те, кто в ней жил.

Настоящее издание иллюстрировано редкими фотографиями из личного архива Н. С. Власика, который за долгие годы работы ря­дом со Сталиным сделал немало прекрасных снимков, запечатлев­ших ушедшую великую эпоху.

4

Часть первая. БЕСЕДЫ


5

6

«МОИ СТАЛИН»1


Беседа составителя книги с Г. А. Эгнаташвили


Лет десять я настойчиво обхаживал тестя своего прияте­ля Лаврентия Ивановича Погребного, упрашивая его поде­литься воспоминаниями. Дело в том, что в 30—50-х годах он был ответственным работником ВЦСПС и даже занимал пост первого заместителя Николая Михайловича Шверни­ка — одного из соратников Сталина. Однако Лаврентий Иванович наотрез отказывался от каких бы то ни было ин­тервью. И вот не так давно в редакцию альманаха «Шпи­он», который я возглавляю, прислал материал Рой Медве­дев, рассказывающий о матери Сталина. Читая его, я по­звонил Лаврентию Ивановичу справиться о какой-то дате и был ошарашен:

Я не знаю, о чем там пишет Рой Медведев, но я мог бы вас познакомить с очень близким родственником Ста­лина, который вам может рассказать в сто раз больше Роя.

— Каким?! — ахнул я, лихорадочно соображая, что в моей писательской и журналистской карьере появился шанс, упустить который смерти подобно. Так фортуна улыбается далеко не каждому литератору.

— Грузины принимают без доказательств версию, вы­сказанную Анатолием Рыбаковым в романе «Дети Арбата»: подлинным отцом Сталина был Яков Георгиевич Эгната­швили, у которого убиралась и стирала белье Екатерина Ге­оргиевна Джугашвили — мать Иосифа. Так вот, у того были еще дети и внуки. И один из них — Георгий Александрович Эгнаташвили, мой старый товарищ по прозвищу Бичиго.


1 Автор просит рассматривать этот материал как художественный очерк, не претендующий на научное освещение исторических событий и фактов полувековой давности, уже обросших легендами и домыслами.

7

Когда я работал со Шверником, он был начальником его охраны...

— И вы меня с ним познакомите?

— Да. Но при условии, что вы не будете касаться се­мейной тайны. Ограничитесь его воспоминаниями о де­душке и Сталине. Ибо за последний год он здорово сдал и боится не пережить бурного потока грязи, обрушившегося на человека, которого он считает своим богом.


— А сколько ему лет?

— Много.

— И все-таки?

— Я предупреждал! — голос Лаврентия Ивановича стал сухим и железным. — Мы говорим только один раз, как наш учитель и вождь.

Я дал писательское слово Лаврентию Ивановичу, что с величайшим человеческим тактом отнесусь к рассказам за­гадочного Бичиго.

В доме на Котельнической набережной



Именно в этом доме-крепости, густо облепленном ме­мориальными досками с прославленными именами, состо­ялась наша первая встреча с Георгием Александровичем Эгнаташвили. Когда я зашел в комнату Лаврентия Ивано­вича, то увидал старика, которому можно было дать от вось­мидесяти до ста лет. Широкая грудь, орлиный нос и под­черкнутое чувство собственного достоинства выдавали в нем мужчину некогда волевого и крепкого. Вспомнились слова приятеля, сказанные накануне: «Ты не думай, что там ка­кой-нибудь тщедушный старичок, он, как шкаф, дверь со­бой перекроет. Правда, в последние годы здорово ссуту­лился...» Левый глаз Георгия Александровича то и дело зак­рывался и слезился от катаракты (он собирался на опера­цию в офтальмологический центр к профессору Федорову и поэтому приехал из Тбилиси в Москву). На лацкане его большого светлого пиджака сверкал необычный значок с портретом Сталина.

— Этот значок изготовлен на «ЛОМО» к семидесятиле­тию Сталина. Только для членов Политбюро и почетных гостей, — удовлетворил мое любопытство Георгий Алек­сандрович сипловатым голосом с грузинским акцентом. Я от неожиданности вздрогнул, поймав в нем сталинские нотки. (Позже, когда мы отвозили старика к одной из его дочерей в другой дом на набережной, описанной Юрием Трифоновым, шофер редакции Валентин Михайлович Щу-

8

ренков не выдержал и воскликнул, едва захлопнулась двер­ца машины: «А голос точь-в-точь как у Сталина!»)

В квартире Погребного мы расположились за круглым столом... Выпили по рюмочке коньяка. Помолчали. Ста­рые солдаты империи, Эгнаташвили и Погребной будто выжидали, словно оценивая ситуацию. Наконец Георгий Александрович обратился ко мне:


— Я вас совсем не знаю. Никогда ни с одним писате­лем, журналистом не говорил. Но то, во что сейчас превра­тили Сталина, не дает мне возможности спокойно умереть. Я решил рассказать все, что о нем знаю и слышал от близ­ких ему людей. Я хочу объективности и истины. Только предупреждаю: для меня Сталин — мой бог. Я умру с этим. И я счастлив, что был рядом с ним. Пусть пылинкой, ни­чего для него не значащей, но это мое Счастье! Он — выс­шая ценность моей жизни, и воспоминания о нем — мое самое сокровенное и святое. Если вы мне дадите слово мужчины, что ничем не обидите мою святыню, ни в разго­воре, ни на бумаге, я буду говорить. Расскажу все, что знаю, и вы так и напишете!

Две пары суровых глаз пригвоздили меня к стулу. Нико­гда я не давал подобных клятв. Но раз старик этого хотел — я дал ему слово мужчины. Он облегченно вздохнул и пригу­бил рюмку. Лаврентий Иванович неожиданно расцвел.

— Давай, Бичиго, вспоминай. А то память наша уже ни к черту, — обнял он старого товарища. — Мы же с тобой больше пятидесяти лет друзья.

— Да... Мы буквально перед вашим приходом телеви­зор с Лаврентием смотрели. Там какой-то журналист заяв­ляет, что победа над путчем не менее грандиозна, чем по­беда советского народа в Великой Отечественной войне. Мы даже телевизор выключили. Как это можно превра­титься в такую проститутку, чтобы ляпнуть такую чушь?! Ведь любой день, любой час Великой Отечественной вой­ны грандиознее этого опереточного путча! Что наделала эта шпана! Нас превратили в несчастную страну, нищую и хо­луйскую... Такое беспредельное самоунижение и раболеп­ство, что, поверьте мне, жить не хочется. Что стало с ве­ликим народом... — горько посетовал он. — Эх, был бы жив Сталин!..

— Последнее время как-то перестали активно говорить о Сталине в печати. Ничего существенного. Может быть, у вас в Грузии появились интересные публикации? — У нас на родине мало объективных материалов о нем. Да и, откровенно говоря, я там мало читаю. Ведь сейчас в


9

Грузии такое творится, чего я и в мыслях не допускал, что грузины на такое способны. Все-таки грузины испокон веков терпимо относились к людям других национально­стей. А теперь эти звиадисты... Они совсем с ума сошли...

— Конечно, Сталин никогда бы не допустил такого бра­тоубийства. Уж кто-кто, а Иосиф Виссарионович блестя­ще знал психологию людей самых разных национальностей. Вспомним хотя бы сорок первый. Сразу после фашистско­го вторжения он приказал открыть церкви, грянула из реп­родукторов песня: «...народная, священная война...»

— В конце декабря 1941 — начале 1942 года я был в Англии. И как раз в это время в Москве Сталин принял главу Русской Православной Церкви. Так вы не можете себе представить реакцию англичан на это событие! Это трудно передать. Вдруг Сталин принимает Патриарха! И если кто-то в Англии и относился с недоверием к СССР, все тут же повернулись к нам лицом. Конечно, все это надо было делать и все использовать. Возьмите хотя бы эвакуа­цию Московского зоопарка. Слона! Надо же было дога­даться! В такую тяжелую минуту, когда вся страна только и думает о том, удержимся ли мы еще месяц или хотя бы неделю, Сталин вдруг эвакуирует слона! И в эти же дни собирает автоконструкторов и обсуждает с ними проект конструкции нового комфортабельного легкового автомо­биля! Значит, государство не думает о смерти, а намерева­ется выжить и победить! Ваши слова мне вдруг напомнили эти эпизоды: и реакцию в Англии на прием Патриарха, и слона, и собрание конструкторов... Можно ненавидеть че­ловека — и самого большого и самого великого, — но нельзя не быть объективным...

— А что вы делали в Англии в декабре сорок первого?

— Я был в составе делегации советских профсоюзов в качестве секретаря Николая Михайловича Шверника. Нас принимал Черчилль, у меня даже фотография есть, где мы сидим с ним за одним столом. — Георгий Александрович достал из папки большой плотный фотоотпечаток и поло­жил передо мной. — Случай, который я вам сейчас рас­скажу, говорит об огромном международном авторитете Сталина. А дело было так. Сталин обращается к Черчил­лю: «Слушай, вооружение и боеприпасы, которые ты мне обещал, почему не присылаешь?» А Черчилль отвечает: «Как я могу тебе это прислать, когда у меня несколько военных заводов бастует: троцкисты себе политический капитал де­лают!» Сталин: «Слушай, я тебе помогу, твои рабочие будут работать». А четырнадцатого декабря к нам как раз при-


10

ехал министр иностранных дел Великобритании Антони Идеи. Он отметился в верхах, побывал на фронте, прояс­нил ситуацию: выдюжим ли мы с немцами и не попадет ли английское оружие при его отправке в СССР Германии? Я в тот день был со Шверником в Совете Народных Комисса­ров. Он там по совместительству заместителем Председа­теля Совнаркома работал. Вот Лаврентий помогал ему го­товить документы, Николай Михайлович их проверял, ви­зировал и отправлял на подпись Сталину. В тот день Ста­лин вызвал Шверника и сказал: «Собирай делегацию и по­едешь в Англию вместе с Иденом на его военном корабле, что стоит в Мурманске. Только, Шверник, ты там не взду­май за коммунизм агитировать!» И вот двадцать второго де­кабря Антони Идеи выехал спецпоездом из Москвы в Мур­манск. Вместе с ним Шверник со своей делегацией. Нас было тринадцать человек, включая двух женщин: секретаря ВЦСПС Николаеву и председателя ЦК профсоюзов тек­стильщиков Малькову. Но в Мурманске вышел казус. Англичане вдруг заявили, что Николаеву и Малькову не возьмут, потому что у них есть положение, согласно кото­рому женщины не могут ступить ногой на военный корабль. Спас ситуацию Иван Михайлович Майский, наш посол в Лондоне. Он предъявил английским властям следующий факт: на один из военных крейсеров взошла на борт особа королевской семьи, чтобы поприветствовать матросов. Та­ким образом, он поставил вопрос ребром: почему английс­ким женщинам можно находиться на военных кораблях, а нашим нельзя?! Что это, дискриминация?! Англичанам де­ваться было некуда, и мы поехали...

Прибыв в Лондон, мы целый месяц разъезжали по за­водам Англии, изготовлявшим вооружение. Куда бы мы ни приехали, картина была одна: на территории завода, в парке или на улице сооружалась маленькая трибуна и на нее взбирался Шверник. Он говорил не более десяти—пят­надцати минут, его речь сводилась к следующему: товарищ Сталин просил передать британскому рабочему классу не­сколько слов... если вы не хотите быть рабами Гитлера, помогите вооружением и боеприпасами советским людям, а свои экономические и политические требования предъя­вите тогда, когда окончится война. И, вы знаете, я был свидетелем чуда. После митинга, который продолжался не более тридцати минут, рабочие поворачивались к нам спи­ной, шли в цеха и начинали работать. Вот какой был авто­ритет у Сталина! Все это происходило на моих глазах, пото­му что я ни на шаг не отходил от Шверника.


11

— А ты расскажи, Бичиго, про того старика, который приехал в Москву по вызову Сталина и сказал ему: «Я тебя выпорю!» — попросил Лаврентий Иванович своего приятеля.

Георгий Александрович засмеялся. Отхлебнул чаю, вытер усы и стал вспоминать:

— Это было в сороковом году. А история с этим стари­ком началась еще осенью тридцать девятого. Где-то в ок­тябре месяце отец поехал к Сталину ужинать. Обычно он с ним раз в два-три месяца ужинал. Каждый раз, когда он возвращался домой после такого ужина, он сообщал нам, что был у Сталина. И я ни разу не помню, чтобы он вер­нулся домой нетрезвым.

Да и сам Сталин никогда не напивался, потому что пил маленькими — тридцати-, пятидесятиграммовыми — ста­канчиками сухие карталинские вина. Карталинское вино — самое слабое из всех грузинских вин, примерно девять — одиннадцать градусов, как шампанское. И вот той осенью, сидя за вечерним столом, Сталин вдруг спрашивает у отца: «Скажи, Саша, а Дата Гаситашвили жив еще?» А кто такой Дата Гаситашвили? Этот человек был когда-то в подмасте­рьях у Виссариона Джугашвили, гораздо старше Иосифа, любил с ним играть и таскать его на руках. Как нянька или старший брат. «Конечно, жив, хотя ему уже около восьми­десяти», — ответил тогда мой отец. И на следующий день он позвонил в тбилисское отделение Главного управления охраны. Мы часто пользовались этой связью, потому что через Тбилиси шло снабжение некоторыми продуктами, и особенно вином для банкетов, а также для членов ЦК. Бук­вально через пять-шесть дней этот старичок приехал в Мос­кву. Отец его встретил, привез на дачу и снял трубку пра­вительственного телефона: «Coco, Дата Гаситашвили у меня!» Сталин очень обрадовался и говорит: «А ну-ка дай мне его к телефону!» Они так хорошо разговаривали, что старик очень доволен остался. Когда он положил трубку, то рассказал нам дословно всю беседу со Сталиным. Тот ему сказал: «Дата, я очень рад, что тебя Саша привез, и очень хочу тебя видеть. Как только у меня будет время, вы с Сашей приедете ко мне, и мы хорошо посидим втроем». Ждать пришлось долго. Правда, надо отдать должное и Сталину — он звонил Дате каждые полторы-две недели. «Ты, — говорил он, — извини меня, я не хотел бы с тобой на пять минут встречаться, вот уже скоро выберу вечерок, и мы солидно с тобой посидим». Бедный Дата встретил у нас Новый, 1940 год, просидел на даче январь, февраль, март... Хотя Сталин по-прежнему продолжал звонить.

12

Прошли Майские праздники. Как-то вечером мы сидим на даче с зятем и выпиваем по случаю рождения племян­ника. Шестого мая это было. Часов в семь приезжает отец и неожиданно говорит Дате: «Давай-ка быстрей собирайся, и едем к Coco. Он ждет нас к ужину». Ну они, значит, поехали. А мы с зятем Гиви Ратишвили другую бутылку открыли. Хорошо тогда посидели. Только спать собрались — телефонный звонок. Я взглянул на часы — час ночи. Под­хожу к телефону, снимаю трубку и слышу голос отца: «Би­чиго, готовься, мы едем». И положил трубку. А я думаю: «К чему мне готовиться?» И тут дошло: «Наверное, Сталин к нам едет!» Побежал разбудил Шуру, работница у нас была, украинка. Павлика разыскал. Это наш главный виночер­пий был. Он винным складом заведовал и в вине разби­рался как бог. Отец его в Москву из Грузии привез. Гово­рю Павлику: «Давай самое лучшее вино, какое Сталин лю­бит». Накрыли мы стол минут за двадцать. Ждем. Вскоре подъезжает машина. С первого сиденья выскакивает Вла­сик и открывает дверцу. Потом из машины выходят Ста­лин, Берия, отец и Дата. Хоть и май уже начался, но ночи еще были довольно прохладны. Поэтому Сталин в шине­ли. Он вошел в дом, я снял с него шинель, и мне вдруг стыдно стало, когда увидел, что его шинель хуже моей: моя была на шелковой подкладке, а у него на сатиновой... По­весил он шинель сам и обратился к нам по-грузински: «Бениери икос чеми пехи ам сахлши!»1 Сели за стол. По одну сторону от Сталина — Гаситашвили, Берия, я, по другую — отец, жена моего отца, мой зять Гиви... А мачеха моя по происхождению была немкой, и где-то в двадцать пятом— двадцать шестом году она отправила свою дочь к сестре в Германию учиться. Потом в Берлине ее дочь вышла замуж за еврея, фамилии его не помню, но звали его Зигхен. А когда Гитлер пришел к власти в 1933 году и начал вытес­нять евреев, этот Зигхен захватил свою жену и через Данию бежал в Америку. Так что к сороковому году дочь моей мачехи жила уже в Штатах. Сталин несколько раз взглянул на нее и вдруг говорит отцу по-грузински: «Саша, что-то твоя жена очень грустная, может быть, ей не нравится, что я к тебе в гости пришел?» А отец отвечает: «Что ты, Coco! Как ты мог подумать такое! Дело в том, что в США у нее дочь осталась и она боится, что мы начнем войну с Америкой...» Сталин как-то ласково посмотрел на нее, погладил усы, взял в правую руку стакан и говорит: «Уважаемая Лилия



1 Дословно: «Пусть моя нога принесет в этот дом счастье».

13

Германовна, не беспокойтесь, не волнуйтесь... — и заду­мался, — воевать с Америкой мы не будем». Потом пере­ложил стакан в другую руку и застыл, как сфинкс. Прошла минута, прошла вторая, прошла третья... А он все усы по­глаживает. Мы глаз с него не сводим, шелохнуться боим­ся. И тут он поднял правую руку, погладил усы и отчека­нил: «Воевать мы будем с Германией! Англия и Америка будут нашими союзниками! Не беспокойтесь, не волнуй­тесь! За ваше здоровье!» — и выпил...

Я думаю, что в те минуты он размышлял. Решал: гово­рить — не говорить... Немка все-таки, какие-то связи со­хранились, черт его знает... Как бы не спровоцировать нем­цев на войну... И это было шестого мая сорокового года, за год до начала войны, племянник мой в этот день родился, Гурам Ратишвили, в Тбилиси сейчас живет.

Однако некоторые историки утверждают...

— Одну минуточку, — поднял руку Георгий Александ­рович. — Дней десять я читал книжку Трухановского «Чер­чилль». В ней он пишет, что в сороковом году, примерно в июне месяце, в мире была такая обстановка, что нельзя было предугадать, как окончательно сложится коалиция. Хотя война уже шла: Англия с Германией воевали, Амери­ка помогала Англии, а поскольку у нас был договор с Гер­манией, мы были вынуждены поставлять немцам кое-ка­кие продукты. И вот в связи с этим Трухановский рассуж­дает: в мире была такая ситуация, что нельзя было предус­мотреть, как окончательно сложится коалиция... Когда я прочитал эту книгу, мне стало смешно: ведь я же своими ушами слышал, а вы мне говорите!.. Сталин все знал напе­ред. У него уже была программа намечена!..

— А о чем он еще той ночью говорил?

— Потом веселье пошло, разговоры, воспоминания. Мы еще за что-то выпили, и Сталин вдруг спрашивает у деда: «Скажи, Дата, когда из Гори в Атени едешь, то на поворо­те у Хидистави большой камень лежал, он лежит еще там?» А мы как раз атенское вино пили. А старик всплеснул ру­ками и воскликнул по-грузински: «Твой бог собака! Какая у тебя память!» Сталин рассмеялся, погладил усы и врезал ему с горийским акцентом: «Твой Христос собака! Почему моего бога ругаешь?!» А Дата ему задиристо отвечает: «Ты думаешь, что ты Сталин?! Ты для меня еще тот мальчишка, которого я на руках носил! Вот сейчас я сниму с тебя эти штаны и так надеру твою попу, что она краснее твоего фла­га будет!» — и поднял руку с закатанным рукавом. От души смеялся Сталин, долго-долго смеялся... Потом они вспо-


14

минали разные случаи: как он там девочку обидел, как он с ребятами шутил. Мы слушали, пили вино и улыбались. Это были события полувековой давности. А самому Гаситашвили было уже под восемьдесят. Этот вечер был самым счастливым в моей жизни, и теперь у меня самые счастли­вые минуты, когда я ложусь спать и начинаю вспоминать Сталина. И конечно же Шверника. Раньше он мне два раза в неделю снился. Я даже во сне его охраняю и порою просыпаюсь от ужаса: то рука у меня не поднимается, что­бы защитить его, то пистолет не стреляет. А этой ночью видел Власика.

— Он был вашим непосредственным начальником?

— Да. Он был начальником Главного управления охра­ны и мне очень близкий человек. Очень благородный муж­чина. И преданный душой Сталину. Ведь когда началась война, я пришел к нему с заявлением, чтобы меня отпра­вили на фронт. Так он его вырвал у меня из рук и порвал над моей головой в клочья. Он так разозлился, что я испу­гался. «Ты с ума сошел! — закричал он тогда. — А кто же будет Сталина охранять?!» Но о нем я расскажу в другой раз. Как его Берия арестовывал и ссылал, как меня аресто­вывали и ссылали в Кишинев. Расскажу о дедушке, отце, дядях, Екатерине Георгиевне, Яше — первом сыне Стали­на, названном в честь дедушки, о всех, с кем работал и кого близко знал...

Было уже поздно. Мы вышли из дома на Котельничес­кой набережной и поехали к кинотеатру «Ударник», где в соседнем с ним доме жила его дочь. Здесь же были кварти­ры Хрущева, Молотова, Маленкова... Следующую нашу встречу мы условились провести в редакции.


Дедушка


— Мой дедушка, Яков Георгиевич Эгнаташвили, про­жил восемьдесят шесть лет. Значительный был человек. Очень гордый, сильный и независимый мужчина.

— Говорят, что именно он — настоящий отец Сталина и именно в его честь Иосиф Виссарионович назвал своего первого сына Яковом...

— С Яшей мы были очень дружны. А что касается де­душки, то этот человек — живая легенда. В молодости он был известным в Грузии борцом и однажды публично по­борол княжеского борца Кула Глданели. Но сторонники князя, от имени которого выступал борец, подняли скан­дал и заставляли его немедленно перебороться.


Дедушка

15

упорствовал, ведь человеком он был гордым. «Завтра я го­тов бороться, но на сегодня хватит», — говорил он. «Нет, — давили на него князья, — ты должен бороться сейчас или никогда». Но дедушка был непреклонен. И тогда разогре­тый толпой Кула Глданели подошел к дедушке и сшиб его с ног. Дедушка не сопротивлялся...

— Вот это мафия!

— Законы тогда были волчьи, и выживали или очень сильные, или очень хитрые... Дедушка был из первых. Ведь ему пришлось работать на каменоломнях под Тбилиси у од­ного богатого князя целых четыре года. Как каторжнику! За проценты своего брата. Брат брал деньги у этого князя на открытие какого-то дела, а за проценты отрабатывал дедушка. Хозяин каменоломней оказался такой сволочью, что даже не дал ему на дорогу денег. И после четырехлет­них каторжных работ дедушка возвращался в Гори девянос­то километров пешком...

Однако он был богатым человеком...

— Да, у нас были виноградники. А вообще он считался виноторговцем, владельцем виноградников, человеком за­житочным и крутым, как сейчас молодежь говорит. Он был замечательным кулачным бойцом. А как любил эти кулач­ные бои Сталин!

— Он их часто вспоминал?

— Конечно. Ведь это — самые яркие странички из его детства. У нас был обычай выходить в церковные праздни­ки на улицу, к примеру на Крещенье, и петь. Мальчишки собирались, ходили по домам, пели, принимали подарки. И сам Сталин очень хорошо пел и вместе со всеми ходил. А потом у нас начинались кулачные бои. Маленький Ста­лин залезал на дерево, смотрел на эти бои и очень пережи­вал за дедушку.

— Известно, что он не только переживал, но и сам при­нимал участие!

— Да, но то были мальчишеские бои. А я говорю о тех, когда Гори разделялось на две части — верхнюю и ниж­нюю. Дедушка за верхнее Гори выступал. Сперва пускали малышей, а потом все ребята повзрослев и посильнее. А в самом конце выходили здоровяки-молотобойцы. И среди них был мой дед. Между прочим, об этом есть стихи у Леонидзе, и в них он вспоминает моего деда. Он его сравни­вает с пароходом, пишет, что Яков Эгнаташвили «шел в бой как пароход». Его кулачному удару никто не противо­стоял. И мой отец тоже крупным был. Он с Вахтуровым боролся час десять минут. Был такой знаменитый борец


16

Николай Вахтуров. И только полицейский час их разнял. Это было в 1911 году. Раньше полицейское время было ус­тановлено, и, какое бы представление ни происходило, в этот час заходил полицейский, свистел, и все замирало, занавес опускался, все расходились по домам. Это было ровно в час ночи...

— Значит, ваш дедушка был очень близок к простому народу?

— Да. Поскольку в молодости князья его крепко обиде­ли, он их, можно сказать, всю свою жизнь ненавидел. Помогал бедным. В том числе и Екатерине Георгиевне, которая у него по хозяйству работала. Ну и поэтому в наш дом приходил Сталин. Он был постарше моего отца и дяди и очень серьезным подростком. Дедушка усаживал его за стол и давал ему книги, которые он читал вслух. Он читал произведения Казбеги и Чавчавадзе. Была в ту пору в Гру­зии легендарная и вместе с тем историческая личность — Арсен Одзелашвили.

— Грузинский Робин Гуд?

— Ну что-то вроде этого. У богатых отнимал, бедным давал. В общем, предводитель крестьянского освободитель­ного движения. Тогда его называли «качаги», в переводе как бы разбойник. Но разбойником он был с точки зрения царского правительства, которое, как ни крути, все же при­тесняло простой народ. Эти книги особенно нравились моему дедушке. Да и сам Иосиф ему нравился — серьез­ный, целеустремленный, находчивый. Поэтому дедушка и платил за его обучение в духовной семинарии...


Екатерина Георгиевна


— Георгий Александрович, по одной из версий, отцом Сталина был Пржевальский. Основания следующие: Прже­вальский и Сталин очень похожи друг на друга, два года до рождения Сталина Пржевальский провел в Гори, у Прже­вальского был незаконнорожденный сын, которому он по­могал материально...

— Глупость неимоверная. Недавно я об этом тоже где-то читал. Дескать, Екатерина Георгиевна работала в гости­нице, где жил Пржевальский, потом за деньги он выдал ее замуж за Виссариона Джугашвили, чтобы спасти от позо­ра... Да ни в какой гостинице она никогда не работала! Она стирала, обслуживала и помогала по хозяйству моему де­душке. Сколько я себя помню, легенды одна за другой вок­руг Сталина ходят — чей он сын? Ну и что, что за два, за


17

полтора года до рождения Сталина в Гори жил Пржевальс­кий?.. Значит, он его отец?! Совершеннейшая чепуха. Вы же знаете, что у нас в Грузии на этот счет все очень серьез­но и строго. И в народе греха не утаишь, полно долгожите­лей, а потом, у нас столько меньшевиков было да еще этих, осколков дворян, а они бы не упустили случая позлорад­ствовать!.. Ведь все это враги Сталина, и они бы раздули вокруг этого факта такую идеологию, что ой-ей-ей!..

— Рой Медведев пишет о том, что до рождения Сталина у Екатерины Георгиевны было еще двое детей...

— Да, перед тем как родился Сталин, у его матери (ко­торую я имел счастье знать и неоднократно бывать у нее) первенцем был Михаил, умерший в возрасте одного года. Потом родился Георгий, тоже умерший в младенчестве от тифа. И первого и второго крестил мой дед. А когда ро­дился третий ребенок — Иосиф, — Екатерина Георгиевна ему сказала: «Ты, конечно, человек очень добрый, но рука у тебя тяжелая. Так что извини меня, ради Бога. Иосифа покрестит Миша». Забыл его фамилию... Маленький Ста­лин тоже переболел тифом, но все-таки выжил. Сама Ека­терина Георгиевна была очень гордая, чистоплотная и на редкость выделялась сильным характером. Нашей семье она очень пришлась, и дед ей помогал, как мог. Сталин, часто приходивший в нашу семью, был старше моего отца на восемь лет, а дяди Васо — на девять. Конечно, ребята об­щались, но разница в возрасте давала о себе знать. Хотя впоследствии Сталин оказался очень благодарным челове­ком и много сделал для нашей семьи.

— Что вы помните о Екатерине Георгиевне?

— В начале двадцатых годов я часто бывал у нее. Она жила во Дворце пионеров, бывшем дворце Воронцова, цар­ского наместника. Там был отдельный флигель, в глубине двора, переходившего в сад, и вот в этом саду, в этом фли­геле она занимала две или три комнаты. Жили они вдвоем с подругой, Ниной ее звали, она не то вдовушкой, не то старой девой была. Так вот я носил им провизию. Отец давал мне вино, продукты, и я им все это приносил. В благодарность за это Екатерина Георгиевна угощала меня шоколадными конфетами. Она говорила, что ей все это из Москвы прислали. Сначала говорила, что Надя о ней так заботится, потом часто повторяла, что это гостинцы от внуч­ки Светланы. Лет пять, наверное, я к ней заходил и хорошо помню эти конфеты. У меня даже дома где-то письмо для нее от Сталина есть. В нем он спрашивает о том, как там Васо и Саша, это мои дядя и отец. Потом я переехал в Москву...

18


Яша



— Своего первого сына Сталин назвал в честь дедушки Яковом, который был моим товарищем. Когда я переехал в Москву, это было в 1931 году, то первый месяц жил у Яши на улице Грановского в бывшем доме Шереметева. Дотом там жили Хрущев, Булганин, Молотов. Так во дво­ре этого дома, в левом флигеле, жила Мария Сванидзе — сестра первой жены Сталина. И вот у них Яша жил, потому что Мария была его теткой, а вообще-то она была секре­таршей Енукидзе, заведующей Секретариатом ВЦИКа. Я у них прожил месяц, и мы с Яшей были неразлучны. Мы ходили с ним на соревнования по боксу, играли в бильярд в гостинице «Метрополь». Он мог всю ночь напролет иг­рать в бильярд, был случай, когда он сутки подряд играл в доме отдыха, не выходя из него. У него какая-то особая любовь к бильярду была, очень азартный игрок был... У меня до сих пор образ Яши с электричкой ассоциируется, потому что первый раз я увидел электричку, когда позна­комился с Яшей. В общем, когда я приехал в Москву, то у меня были всего два товарища: Кутузов (его отец член ВЦИКа был, он жил как раз напротив Верховного Совета) И Яша, у которого я остановился на месяц, пока отец не приехал, он тогда в Крыму работал. И вот тогда Яша стал меня устраивать на работу: повез в Троице-Сергиев монас­тырь на пригородном поезде, который я увидел впервые. Он шел до Загорска, тогда так назывался Сергиев Посад. А там была электростанция, на которой товарищ Якова рабо­тал. Он меня привез туда устраивать: смотри, мол. Я по­смотрел, но мне не понравилось. Пошел на курсы шофе­ров, окончил их и стал работать шофером. Потом мне са­мому пришлось учить его вождению автомобиля, как тогда говорили, практиковать ездой на машине. Отец подарил ему «эмку», они тогда только появились. И вот однажды мы собрались в Мещерино, на дачу Абеля Софроновича Енукидзе. Я сел за руль, он — рядом, и мы поехали. Когда за городом выехали на шоссе, Яша мне и говорит: «Дай-ка я сяду за руль, а ты рядом со мной и посмотришь, как я буду управлять». Я поколебался, но потом согласился. «Хо­рошо, — говорю, — садись, только прошу об одном: не гони». А он как сел, как нажал на газ — я так и дрожал до самой дачи!.. А когда приехали, я вылез из машины и ска­зал ему: «Все, Яков, я здесь остаюсь и домой пешком пой­ду, но за руль тебя больше не посажу!» Сколько он меня ни уговаривал, я его к машине не подпустил, сам испугался не


19

на шутку — мало ли что могло случиться. Сами понимае­те. А человеком он был хорошим и скромным. Очень доб­рым. Помню, в Крыму такой случай был. Мой отец там работал директором дома отдыха в Форосе, в том самом злополучном Форосе, где Горбачев во время путча отды­хал. Там было дворцовое помещение, пристройка, отделе­ние местного совхоза и неподалеку молочная ферма. Яша часто к нам туда приезжал и у нас практически все время находился. А там горы и скалы, понимаете ли, такие, что камень на камне висит, и такая каменоломня разрушающа­яся, что вот-вот все обвалится... И вот Яша как-то ушел в эти горы на охоту. Ну мы ждем, ждем, а его все нет и нет. Переволновались, выглядываем, места себе не находим. И вдруг я вижу, он по камням карабкается. Не то идет, не то ползет. Ружье у него за плечом, а в руках собака. Я думал, собака ранена, а она, оказывается, ха-ха... устала! И он ее несет на руках! Я у него спрашиваю: «Ты сам-то не устал, еле идешь, язык высунувши?!» И вот так он собаку нес, такой доброй души человек! Он был старше меня на семь лет. Это было в тридцать первом. Мне было тогда семнад­цать, мы там вместе с девочками гуляли. Он окончил же­лезнодорожный институт и перед войной уже заканчивал Военно-артиллерийскую академию. И были все основания, что его можно было оставить при Генеральном штабе, но он ушел на фронт в первые дни войны, в июне уже был на передовой, потом плен и смерть...


Аллилуевы с глазами Сталина


— Впервые я увидел Светлану в тридцатых годах. Она была маленькой девочкой, ей было... не помню, по-мое­му, она с двадцать шестого года... в общем, я помню ее еще маленькой девочкой.

— А ее воспоминания вы читали?

— Кое-что читал. Я поражаюсь, как это дочь так пи­шет!.. У меня нет слов!.. Если даже Василий пьяный был, надо ли было об этом писать?.. Дочке Иосифа Виссарио­новича писать о своем брате так?.. Мне страшно не нравит­ся все, что она пишет...

— Она пишет, что Сталин мучительно умирал. Это дей­ствительно правда или она это выдумала?


— Не могу сказать.

— Что его как бы наказывал Бог...

— Бог накажет ее! Бог ее накажет!. Я выбросил ее книж­ку и не мог читать. Дочь такого отца писать такие вещи не

20

имеет права. По-моему, она все это придумала. Вот у этих Аллилуевых какая-то нервность в племени была.

— А почему у нее фамилия Аллилуева?

— Потом она уже приняла, после хрущевских событий она стала Аллилуевой. Так что о ней я...

— Это по матери?

— По матери, Надежде. А Надежду когда хоронили, это я помню. В ГУМе я жил, комната была наверху.

— В самом ГУМе?

— Там было общежитие. В это общежитие приезжали члены ЦИКа, тогда не «депутаты» назывались — члены ЦИК Союза. Это было чистенькое, хорошенькое общежитие, кубовая своя была — для чая, буфет недалеко... И как раз тело Аллилуевой было там размещено — в другом флигеле, точнее, в стороне — той, что ближе к Москве-реке.

— Для вас ясно, как она умерла? Много версий всяких!

— Да, всяких много. Я придерживаюсь той версии, что она сама с жизнью покончила. Они были у Ворошилова, и Сталин с ней как-то грубо обошелся. Она ушла и покон­чила с собой.

— Но у них наследственность была, у Аллилуевых, да? Шизофреническая, истерическая?

— Да, да.

— И Светлана в нее, вы считаете?

— Да, она от матери наследовала...

— Но вот сообщают, что она за границей выучила дочь, продала дом, вроде бы возвращалась в Москву, потом вер­нулась в Лондон и сейчас живет в приюте для бездомных...

— Она в Тбилиси из Чикаго приезжала. Ей квартиру дали, дачу дали.

— Это когда?

— Несколько лет тому назад. Года так бегут, что не замечаешь... Она приезжала, у нее квартира была хорошая. Даже рассказывают такой случай. Она была строгая очень, вызвала водопроводчика-слесаря к часу, а он пришел в два часа. Когда он пришел, позвонил, она сказала: «Я вас ждала целый час!» — и хлопнула дверью перед его носом. То есть здесь хотела подчеркнуть, что за границей точность, а у нас так... все безалаберно. И, конечно, о ее характере и отно­шении... Ну, она уехала.


— А вы с ней встречались?

— Нет, не встречался. Я не позвонил, после того как я прочитал... А раньше я с ней встречался. Она к нам иногда приезжала, бывало, сидели вместе за обеденным столом — но это все «в обществе». А один на один я с нею встретил-

21

ся в Ленинграде после смерти Сталина. Там есть ювелир­ный магазин на Невском, где-то около Садовой. Я в него вошел, а она там покупала серебряное колечко. Мы поздо­ровались, вышли вместе, поговорили. Я пригласил ее в кафе, заказали мороженое, шампанское. И разговарива­ли. Вот моя с ней последняя встреча была, после я ее во­обще не видел. Потом она вскоре уехала. А дочь ее — стран­ная. Это после смерти Сталина было, я шел напротив «Удар­ника», выходил на Москворецкий мост, чтобы через Спас­ские ворота зайти туда, где с Николаем Михайловичем ра­ботал. Зима была, как раз пятьдесят третий год, сразу пос­ле смерти Сталина. Иду — и вижу: ребята катаются на сан­ках, и маленький ребенок лежит на животе на санях и смот­рит. И вижу, на меня глядят глаза Сталина. Вот первое чувство было, когда я увидел этого ребенка. Я остановился как вкопанный. Стал смотреть, она смотрит на меня: вы­ражение глаз как у Сталина. Я начал искать няню (забыл ее имя-отчество), увидел ее, она сидела здесь, подошел, она меня тоже увидела, встала, подошла. Я спросил: «Это Светланина дочь?» Она говорит: «Да». Вот так, в глазах внучки вдруг... я вижу глаза Сталина. Поразительно! Ей пять-шесть лет было тогда. Ее звали, по-моему, Катя. Катя с матерью не поехала; по-моему, здесь осталась (это она, Аллилуева, давала образование той дочери, что в Америке родилась). А Катя осталась в семье Ждановых, поскольку Светлана была за Юрием Ждановым замужем, это Юрия Жданова дочка.

— В конце шестидесятых годов я учился в Ростовском университете, там ректором Юрий Андреевич Жданов был...

— Вот-вот, Юрий Жданов. Сын Андрея Александрови­ча. Я, между прочим, возил его несколько раз, когда в Манеже шофером работал. В 1934 году. У нас тогда курсы на Варварке были, шоферская школа. Вот Катя и есть Юрина дочка.


— С глазами Сталина!

— Да! Шел я, ни о чем не думая. Только что упал пер­вый снег. Иду по протоптанной дорожке, и вдруг меня ос­танавливают глаза Сталина! Я очнулся, встряхнул голову и тут же сообразил — ведь Светлана тогда в доме правитель­ства жила...


«Неучтенный» родственник


— А с Василием вы были знакомы?

— Конечно, только у меня с ним связи меньше было.

22

Он иногда приезжал к нам, мы хорошо сидели, разговаривали. Но он был гораздо младше нас, и, естественно, общих интересов у нас было не много. Он часто бывал на нашей даче в Кунцеве, это был дом, где отец жил постоян­но и куда приезжал Сталин.

— Значит, вы всех родственников Сталина знаете хоро­шо?

— Насчет родственников я вот что скажу. У Сталина был всего лишь один настоящий родственник — Гвелесиани. Директор винного завода. Он жил в Колобовском пе­реулке. И вот у него мать умерла. Ну мы, конечно, все на похоронах были, похоронили и приехали к нему домой на поминки. Нас всего тринадцать или четырнадцать человек было, не помню точно. Мы все сидели за столом, помина­ли покойницу и все друг друга знали, кроме одного челове­ка, которого никто не знал. Он просидел почти до самого конца, а когда ушел, мы стали выяснять, кто его привел. .Оказалось, что никто его не приводил, и выяснилось, что а то был совершенно посторонний человек. И никто не мог взять себе в голову, каким это образом некий посторонний «неучтенный» родственник оказался на поминках и сидел до конца.


Отец

— Двое дядей было у меня. Васо — брат моего отца — литературу преподавал, он вообще-то литератором был, дотом заместителем редактора в «Коммунисте», это наша центральная газета в Грузии была. И второй дядя — муж моей тети, сестры моей матери, тот литературовед был, переводчик, кстати, первый перевод произведений Ленина «а грузинский язык он делал. Васо часто приезжал на сес­сию Верховного Совета, и Сталин его принимал. Они бы вали у него с отцом вдвоем — втроем сидели. Берия старался всегда втиснуться, он не любил, чтобы Сталин с кем-то без него встречался. Берия все старался отвести от Ста­лина людей близких, особенно из Грузии. Такая уж демоническая личность была.


Как только Сталин умер, буквально на второй-третий день дядю арестовали. Хотя не имели права без санкции (Верховного Совета. Он же был депутатом Верховного Со­вета СССР. И был секретарем Президиума Верховного Совета Грузии. Он и в Грузии делегатом был. Председате­лем тогда был Махарадзе. А секретарем был дядя. И вот когда он приезжал сюда, Сталин его всегда принимал. Я

23

говорил вам насчет Ильи Чавчавадзе, — обратился Георгий Александрович ко мне, — о восстановлении его в правах?

— Это тогда, когда он рассказал Сталину, что Илью Чавчавадзе в Грузии не печатают?

— Да, это он ему рассказал, что Илью в Грузии забыли. И Сталин начал спрашивать секретаря ЦК Грузии: «В чем дело, почему нет Чавчавадзе?» Это было, по-моему, в 1936 году. А Илья Чавчавадзе был как раз редактором того журнала, где первое стихотворение Сталина напечатали.

— И он его знал лично?

— Да. Между прочим, о нем у меня книжка была... Я даже со своим дядей ее обсуждал. И ему я ее одолжил пе­ред смертью. У нас был писатель Акакий Васадзе. Народ­ный артист Грузии и, кажется, Советского Союза... У него есть воспоминания о Сталине. И в них он пишет, что, ког­да у Сталина были, Сталин как-то спросил кого-то из при­сутствующих: «Как вы думаете, кто был более способный человек: Илья Чавчавадзе или я?» Тот ответил: «Конечно, вы». А Сталин сказал: «Знаете, у Чавчавадзе просто не сло­жились обстоятельства, масштабы были другие, а то бы он был величайшим человеком». Эти воспоминания ходят по Грузии. Мой двоюродный брат имеет их; они напечатаны на машинке. То есть из ответа Сталина было ясно, что Илья Чавчавадзе мог стать более великим, чем Сталин, но масш­таба не хватило. В этих же воспоминаниях и мой отец упо­мянут, там есть такой эпизод: Сталин с соратниками обеда­ет за столом, заходит генерал и докладывает Сталину, что Александр Эгнаташвили (мой отец) прислал ему рыбу. Живую рыбу: такая небольшая, но очень вкусная. Сталин спрашивает: «А сам он где? Где он?» А ему говорят, что он уехал в Цхалтубо.


— А вы с кем-нибудь из профессионалов своими воспо­минаниями делились?

— Нет. И сам ничего не писал. К этому же надо иметь положение. Отец мой часто рассказывал о встречах со Ста­линым, когда вспоминал старое время, кулачные бои в Гори, в которых участвовал мой дедушка...

— Рой Медведев пишет, что все портреты Сталина ре­тушированы, да и мне один мой старый соавтор рассказы­вал, что Сталин был маленького роста и рябой...

— А пускай он почитает Громыко, который пишет, что сколько раз он бывал у Сталина и никогда не замечал, что­бы оспины на его лице обезображивали его. Они не броса­лись в глаза и, кажется, пропадали.

— Но я хотел бы, чтобы вы об отце рассказали.

24

— Он был замначальника Главного управления охраны по хозяйственной части, заместитель Власика. Еще были из Грузии Курст — заместитель по оперативной части, и Капанадзе — по кадрам. Потом по указанию Сталина они были переведены в Грузию. Часть тех людей, которых Бе­рия привел, освободили.

Как-то отец был у Сталина, набрался храбрости и ска­зал ему: «Coco, как я люблю тебя, но, несмотря на это, даже мне, с таким отношением к тебе, становится нелов­ко, когда я открываю газеты и на первых страницах боль­шими буквами: рапорты Сталину, Сталину, Сталину... Не слишком ли выпячивают твое имя? Надо ли это?» Сталин засмеялся, погладил усы и говорит: «Значит, и ты против меня?.. Да, раньше у народа была вера — верили в Бога, теперь мы у народа отняли эту веру, сказали, что Бога нет, и он растерялся. А надо, чтобы человек все-таки чему-то верил, кому-то верил, без этого нельзя. Поэтому мы сказа­ли — партия, партия ведет народ к лучшей жизни. Но и здесь народ не разобрался, для него слишком абстрактное понятие — партия. Он ее на ощупь ощутить не может. Надо, чтобы он как-то почувствовал эту партию. А как ту партию почувствовать, если не через личность...»

— И отец согласился?

— Попробуй не согласись! Что, не докажет, что ли?! А я вам не говорил, как моему отцу генерал-лейтенанта дали? Как-то после заседания Верховного Совета (из Президиу­ма есть выход со стороны Дворца) Сталин вышел, пода­ли машину, отец стоял недалеко от меня, Сталин огля­делся — вправо, влево; он, когда выходил откуда-нибудь, обязательно оглядывался — привычка старого подполь­щика. И тут отца заметил. Около него стояли Берия, Маленков, Молотов. А Шверник подходил. Сталин по­смотрел на отца и сказал ему по-грузински. Мне пока­залось, он сперва на Берия посмотрел и потом сказал: «Саша, ты все еще в генерал-майорах ходишь?» Отец что мог сказать? «Да». Сталин головой покачал, повернулся к своим, пригласил в машину всех. Это было около че­тырех часов... К чему я говорю это?.. Я хочу охарактери­зовать и Сталина и Берия. Сталина — в том, что он не прямо говорил, а указал Берия, что надо вовремя переат­тестовать. А как Берия смотрел в рот Сталину!.. Это было около четырех часов, а уже на следующий день указ был подписан. Отец стал генерал-лейтенантом. Этим, вид­но, Берия старался угодить... А сам смотрел, наверное, и думал: «Скорей бы ты умер». И не наверное, а наверня-


25

ка он способствовал тому, чтобы Сталин поскорее умер. Потому что близкие мне люди, которые охраняли его, го­ворили, что Берия обычно старался последним уходить и напоследок говорил ему такие новости, которые его рас­страивали и не давали ночью спать... Мне так говорили начальники охраны. Обычно, когда Берия один оставался, Сталин долго не засыпал: Берия постепенно, капля по кап­ле, убивал его. И когда говорили, что отравили, я не знаю, отравили, нет ли, но могу подозревать. И не сомневаюсь, что он и на это был способен, откровенно говоря. Но то, что он Сталина старался подвести близко к смерти, это не­сомненно. Говорят, Сталин был подозрительный, будешь подозрительным...

— Когда все хотят твоей смерти...

— Да...

— А Берия в каком был звании, когда вашему отцу ге­нерал-лейтенанта дали?

— Он ведь в форме почти не ходил, он в гражданском ходил... Страшный человек был... Но, видно, государ­ству нужны и такие люди... Как ни прискорбно, но это так... А Власик был преданнейший, до мозга костей. Вокруг Сталина много было преданных, но таких!.. О сталинской когорте у меня сохранились прекрасные вос­поминания. Начиная со Шверника... Я с ним пятнад­цать лет неразлучен был... Дня три тому назад он мне приснился. А так бывает в неделю раз или два. И отец мне сегодня ночью приснился. Он мне раз в месяц снит­ся. А Шверник часто... Видимо, это Власиково воспита­ние сказывается в том, как должны начальники охраны быть преданы своему делу...

— Даже во сне защищать?..

— И все время защищаю. То пистолет не стреляет, то рука не поднимается. Страшное дело... А Шверник изуми­тельный человек был. Не знаю, как Хрущев его подбил, что он его поддержал, но меня это поражает...

— А Лаврентий Иванович Погребной был замом Швер­ника?

— Да. И самым верным помощником, его правой ру­кой.

— А он знал вашего отца?

— Конечно. И знал о подарке, который однажды Ста­лин преподнес моему отцу.

— О каком подарке?

— Это было в 1940 году. Ночью отец отвез Виссарионо­вича, наверное в час или два, и вернулся с каким-то свер-

26

тком. Разбудил нас и развернул этот сверток. В нем был наподобие перочинного складной нож огромного размера, примерно около восьмидесяти—девяноста сантиметров, ве­ликолепной работы, антикварный. На лезвии было что-то написано по-испански. Как выяснилось, он был изготов­лен в Толедо, а к Иосифу Виссарионовичу его привезли в качестве подарка от председателя совета министров Испа­нии Нарго Кабальеро, который в тридцать шестом году вел войну с генералом Франко. А как известно, мы Кабалье­ро помогали, от нас там даже летчики воевали и было много других военных советников. Рядом с этим ножом лежал изумительной красоты маленький нож, в виде кор­тика, предназначенный для резки канцелярской бумаги. И еще маленькая золотистая пепельница из бронзы в форме вазы высотой около пятнадцати сантиметров. Эти три предмета Сталин преподнес отцу во время ужина с ним вдвоем. Как рассказал нам отец, они пили малень­кими рюмками слабое вино, Сталин вдруг встал и, бро­сив: «Саша, подожди», — ушел. Вскоре он вернулся и принес эти три предмета, сказав, что он получил их в подарок от Нарго Кабальеро в знак благодарности за по­мощь Испании в борьбе против Франко. Вручая их мое­му отцу, он произнес примерно следующее: «Саша, наше детство прошло вместе, и я не могу забыть те далекие годы, и особенно Гори. Я преподношу тебе эти предме­ты в знак памяти о наших детских годах. Прими их, по­жалуйста, и пусть они будут данью уважения нашей дружбе тех памятных лет. Пусть они всегда напоминают тебе Горийскую крепость — место, где мы родились. Надеюсь, они вызовут в тебе те же чувства, которые испытываю я, глядя на тебя, когда вспоминаю детство. Пусть они на­помнят тебе наших предков и тех, кто тогда окружал нас. Это Екатерина Георгиевна — моя мать, это Яков Георги­евич Эгнаташвили — твой отец, это Василий Яковлевич Эгнаташвили — твой брат». После этих слов он передал эти вещи, чему отец был безгранично рад, не столько из-за их ценности, сколько оттого, что принял их из рук самого Сталина. Из этих ценностей у меня остался только боль­шой нож, который храню у знакомых, так как боюсь, как бы кто не разнюхал о нем и не украл его. И сколько я себя помню, Сталин всегда выражал любовь к моему деду, отцу и дяде. И отец был предан ему до гроба и, можно сказать, жил его жизнью.

27


следующая страница >>