litceysel.ru
добавить свой файл
  1 ... 4 5 6 7

XIII

В данной главе милостивому вниманию читателей предлагаются последние письма героев романа.

Надо сказать, что этих писем в моем распоряжении — и из числа написанных после возвращения Ремизова из Червонограда,— оказалось достаточно много, но поскольку ход событий приближается уже к завершающей фазе, я решил не обременять наметившуюся строгую сюжетную линию обилием эпистолярной информации и отобрал для публикации на страницах романа только два письма. Вот они:

Р.Ремизов — М.Вересовой (11.01.97):

“Мария, солнышко русское, здравствуй!

Пишу тебе из больницы. Сейчас 16.20 вечера, суббота. Я пока один. Мой сосед, заместитель директора одного из казанских заводов (мы вдвоем в палате), пошел смотреть телевизор. По радио играет музыка. Мне только что сделали укол — опять поднялось давление, но сейчас я чувствую себя уже лучше и вот пишу. Как-то неважно было со здоровьем у Айгуль, я вызвал “скорую”, потом попросил врача смерить давление и мне. И представляешь, было — 210/120. Врач говорит: “Вам непременно надо лечь в больницу. Завтра же вызывайте своего участкового!” И вот в канун Нового года лег на койку.

Лежу, медитирую как религиозный фанат. Странное состояние: ты совсем не выходишь из моего сознания, ежесекундно присутствуешь в нем. В чем причина? Что это такое вообще? Живу с ощущением, что между нами протянута тонкая незримая нить связи, и я явственно ощущаю твое присутствие рядом с собой, не физическое, а какое-то иное, постоянно, несмотря на расстояние.

Когда мы расставались — на перроне у вагона, в толчее людей, среди сумок, чемоданов, кошелок и тюков,— я как будто не понимал, что мы расстаемся и я уезжаю. Было такое ощущение, будто я поехал куда-то по делам, а через полчаса мы увидимся снова. Трагизм разлуки не доходил до меня, не проникал в мое сознание. Вот и теперь он до меня не доходит. Ведь я почти в каждый момент времени четко знаю, что ты делаешь. Я осязаемо —не зрением, а как-то иначе — вижу тебя.


Пожалуйста, слушай внимательно, что я тебе скажу. Завтра же поговори с директрисой музея. Было бы хорошо, если бы ты взяла отпуск за свой счет. Тебе нужно приехать к нам. Поживем втроем. Будем ходить в театры, на концерты, на выставки — все вместе. Или вы вдвоем с Айгуль, или мы с тобой. Как получится. Скоро у нас открывается оперный Шаляпинский фестиваль, и я думаю, Казань тебе понравится.

Дело в том — был долгий, серьезный разговор с Айгуль,— что нам нужно всем троим встретиться, посидеть вместе, спокойно обговорить что-то на будущее. Как нам быть? Как жить дальше? Я не знаю, во что выльется эта встреча, но мне кажется, мы втроем найдем какой-то реальный выход. Не за горами старость, все мы уже немолодые люди, и каждому из нас может потребоваться помощь, поддержка. Ты можешь помочь нам, мы — тебе.

Как говорит Айгуль, если мы здравые люди, то должны, наверное, здраво и разумно суметь рассудить и свою собственную жизнь?

Не воспринимай мои слова за нечто неожиданное и спокойно, с легким сердцем, переступи через черту, которая, возможно, будет препятствовать тебе совершить этот шаг. Знай: в первую очередь, это приглашение Айгуль, к которому я, естественно, присоединяюсь. Представь, мы отпразднуем здесь, в Казани, весну и сорокалетие нашей встречи с тобой!

Главное, чтобы ты не побоялась приехать. Мы все спокойно обговорим и решим. Мне так хочется, чтобы ты и Айгуль стали как родные близкие сестры, всецело доверяющие и уважающие друг друга. Мне было невыразимо приятно видеть, как Айгуль выбирала подарки тебе, а ты старательно и радостно искала подарки для нее. Кстати, Айгуль упрекнула меня:

— Ты сам говорил, какая у нее зарплата и пенсия. Столько подарков? Так дорого! Тебе нужно было остановить ее.

Но я чувствовал, твои подарки приятны ее душе, и для меня это была большая радость.

Я хочу, чтобы наша встреча здесь, в Казани, была светлой и чистой. Приезжай, и мы постараемся создать счастье встречи сообща. Это произойдет, если мы сложим наши три любви вместе. И пусть тебя не смущает невероятность ситуации. Все вероятно и возможно в этом мире. Немыслимое на одном уровне отношений вполне мыслимо и понятно на другом уровне. Вот эти уровни мы и станем сообща выстраивать.


Представь, что почти через сорок лет ты ступишь ногой на землю, по которой ходила когда-то совсем юной. Как это чудесно и прекрасно может быть. Скажи мне в ответ: “Я приеду!”

Мы все уже крепко повязаны друг с другом на почти сорокалетнем пространстве времени. Пришла пора встретиться всем вместе.

Мне хочется, чтобы ты поторопилась. Томит предчувствие, что если ты не поторопишься и мы не увидимся, что-то произойдет.

Других новостей нет. Разве только Яна, пойдя недавно на базар, пожалела молодого петушка, которого продавали там, и, дабы спасти от заклания, взяла его к себе на воспитание. Теперь у нее вместе дружно живут кот, похожий на свирепого бандита, которого она привезла в Казань с Дальнего Востока, подобрав его в порту Находка, собака, приведенная с улицы, и базарный петух. Иногда, когда я звоню ей, слышно, как петух кричит. Оказывается, очень приятно слушать петушиный крик. Ощущение, что ты на природе, в деревне”.


М.Вересова — Р.Ремизову (1.02.97):

“Здравствуйте, изумительные, удивительные люди Ремизовы!

Ну, много ли людей в городе пожалело бы петуха, который ждал своей участи на базаре, и привело бы его в семью, где живут еще собака и кошка?! Боже, как хочется, чтобы петух был с большим, изогнутым, разноцветным, густым, длинным хвостом, а сам выглядел кирпично-оранжево-черно-зеленым! Но такой голос? Это же не будильник — почище! Хочу приехать к вам и все увидеть!

А сейчас сижу у себя в большой комнате, смотрю на свой старенький сервант, на пыльную посуду (надо все перемыть и протереть), на обрезки ткани на паркете, на газетные и журнальные вырезки выкроечек, на подушечку с иголками. Тишина, тикает резко будильник. В 21.45 зазвонил телефон. Подошла — частые гудки. Может быть, это ты звонил, Руслан?

Перечитала еще раз письмо. Ты пишешь, Руслан, о Шаляпинском фестивале в оперном театре. Тут говорят: “тэатр”. А в ваших словах “театр”, “концерт” какой-то волнующей музыкой слышатся “те” и “ц”.


Помню Театр юного зрителя в Казани, в нем мы были с тобой, Руслан. Вверху, как в соборе, округлый купол, да? Оперный театр — слева и справа от гардероба идут вверх марши широких лестниц, сделанных из чистого белого мрамора. И помню еще огромное зеркало и себя в нем с испуганными глазами. И еще помню драмтеатр, где мы смотрели с тобой “Фабричную девчонку”. Я вам писала в одном из писем, как радостно я ходила по ночному освещенному Львову после “Богемы” и как летом ездила в Дом органной музыки. Там было приятно — торжественно, и в этой торжественности слышался какой-то чистый звук. Неужели все это повторится у меня в Казани?

Все дни думаю о приглашении приехать к вам. Теоретически это кажется просто. Бери билеты и — в путь. А практически — жуть берет. Честно говорю: очень боюсь. Хотя отчетливо понимаю, что я должна приехать к вам. Приехать в первую очередь к Вам, Айгуль. Показать себя, успокоить Вас. И вот мучаюсь — как приехать?! и как не приехать?

Ради экономии фонда зарплаты нас, всех сотрудников музея, поочередно бесцеремонно выпроваживают на месяц в административный отпуск. Скоро подойдет моя очередь. Как только появится приказ об отпуске, я возьму билеты в Казань. До скорой встречи!

И успокойтесь, пожалуйста. Не ссорьтесь. Не звони мне так часто, Руслан. Это очень дорого. Будьте здоровы и счастливы. Я вас обоих очень люблю”.

XIV

Пойти на создание семьи из трех человек — подвиг неимоверной любви. Обе женщины самоотреченно пошли на это. Айгуль предложила этот мусульманский вариант. Мария, понимая весь смысл приглашения, решилась приехать.

Огромной нежной любви и величайшего напряжения сил требовал такой союз и от третьей стороны любовного треугольника — личности мужчины. Мужчина должен в этом случае стать достойным основанием, способным легко и свободно и на равных нести оба женских крыла. И Ремизов также с открытым сердцем пошел на этот далеко не простой шаг.

Вся конструкция трех составляющих могла существовать и не распасться лишь при чудесной взаимной любви, предельной открытости друг перед другом. Слабая тень обиды или недоверия, облачко нечистоты в отношениях —и все могло рухнуть в любой момент.


Шероховатостей личного порядка не было. Все было продумано. Но внезапно открылись негаданные форс-мажорные обстоятельства. В действие были введены силы неизвестного, загадочного происхождения.

Встреча Ремизовых и Марии состоялась. Но, вероятно, уже в другом, параллельном, астральном мире.

Вот неожиданная кровавая развязка этого романа.

Незнакомый человек лет сорока, в коричневой кожаной тужурке, с черным чубчиком на белом лбу, с водянистыми серыми глазами, деловито и спокойно выжидавший Ремизова недалеко от его дома под вечер 16 февраля 1997 года, на этот раз оказался действительно убийцей. Киллер хладнокровно, почти в упор, расстрелял Ремизова в классическом месте, в каком происходили многие заказные убийства в России 90-х годов XX века —  на лес­т­­ничной площадке между первым и вторым этажами в его собственном подъезде. Один из жильцов слышал хлопки выстрелов и засек время. Убийство произошло в 16.15. Две девочки, игравшие возле дома, видели убийцу, когда он спокойно выходил из подъезда после произведенной работы.

Первая пуля разорвала сердце, и Ремизов умер, видимо, мгновенно.

Но второй обязательный контрольный выстрел все равно был сделан — в затылок. На лестничной площадке рядом с телом нашли две стреляные гильзы от пистолета “Беретта—157”, калибра 9.

Сбылось ничем не объяснимое, давнее, роковое предчувствие писателя.

Кому могла понадобиться его смерть? Кто приговорил его? И где был вынесен приговор — в Казани, в Москве, еще где-то?

Ремизов не был бизнесменом. Он давно отошел от непосредственной политической деятельности. По существу в последние годы он был сослан обществом в частную жизнь, на грань нищеты. И все же для кого-то он оставался опасным. Чем? Тем, что предлагал в своих книгах найденную им формулу спасения человечества? Своими религиозными взглядами, в корне расходившимися с традиционными? Или тем, что не скрывал брезгливого презрения к существующему в стране политическому режиму? А может быть, он был опасен силам мирового сатанизма?


Все вопросы навсегда остаются без ответа, когда в России убивают писателя.

В тот же день в Червонограде погибла и Мария Вересова. Это не было случайным совпадением. Смерть к ней пришла также в 16.15 по московскому времени.

По рассказу ее подруги Марины Яковлевой, Мария Вересова была 16 февраля весь день оживленной, счастливой и радостной. Сдав в музее свое дежурство и получив напутствия на отпуск и пожелания счастливой дороги — все знали, куда она едет,— она зашла по пути к Марине Яковлевой. Они провели вместе почти весь день, долго сидели за столом, ели пироги с капустой, чаевничали, смеялись, шутили. Мария с радостью и сладким ужасом говорила о своей завтрашней поездке в Казань. Билеты на поезд были уже куплены. Потом она внезапно заторопилась. Ремизов обычно звонил в Червоноград по воскресеньям раз в неделю часов в шесть вечера. Было воскресенье. Он должен был позвонить. А она должна была сказать еще раз, что выезжает завтра и через три дня будет в Казани.

Было еще три часа, но она уже хотела быть дома. Вдруг Ремизов позвонит раньше? Марина Яковлева вызвалась ее проводить. Они хотели выйти к Палацу и идущей за ним и за парком улице Стуса по Грушевского, но потом, чтобы сократить путь, свернули на Винниченко и вышли на Попова, идя вдоль белой железобетонной ограды школьной территории. Мария почему-то все время торопила свою подругу. Ее охватило внезапное беспокойство. И вдруг, когда они подошли к подстанции,— это была та самая трансформаторная подстанция, возле которой Мария встретила Ремизова лет тридцать назад,— Ремизов показался из-за угла.

Мария остановилась как вкопанная, нервно засмеялась:

— Смотри, Руслан! Приехал сам! Приехал и ищет меня... А я, дура, весь день!.. Руслан!

Марину Яковлеву поразило, что Мария кинулась к Руслану Ремизову совершенно неудержимо, как молодая девчонка. Она бежала, и золотая коса летела у нее за спиной.

Все произошло так быстро, абсолютно внезапно, что Марина не успела ничего сообразить. Ей только показалось на мгновенье, что между Ремизовым и Марией будто выросла какая-то прозрачная, плотная, тягучая пленка и им словно пришлось в последнюю секунду преодолевать ее, но вот их руки и губы прорвали эту пленку, соединились, и в тот же момент раздался взрыв, крик. Через минуту, подбежав, Марина Яковлева с ужасом смотрела на простертое у стены подстанции тело Марии. Прибежали люди, которые проходили рядом и тоже видели что-то. Когда на Марии разорвали кофточку, чтобы сделать искусственное дыхание, то увидели на левой груди у соска ровный, сантиметра в три длиной запекшийся шов — место удара электрического разряда. Делать искусственное дыхание было бесполезно. Часы на руке Марии остановились и показывали время катастрофы — 15.15 или 16.15 по московскому времени.


Все, кто присутствовал, говорили вначале, что рядом с ней был вроде еще какой-то человек. Но никакого человека нигде вокруг не было. Не оказалось в наличии даже его следа. Все сочли, что это была галлюцинация. Ни в записи врачей “скорой помощи”, ни в протоколы прибывших на место происшествия работников милиции сообщения об этом человеке уже не попали. Марина Яковлева пыталась что-то сказать, но ее никто не слушал.

XV

Надо ли говорить, что все эти сведения, когда они дошли до меня, заинтересовали меня чрезвычайно?

В первую очередь я долго размышлял над метафизическим вопросом, что было первично? В самом деле, выстрелы киллера в Казани и гибель физического тела Ремизова вызвало появление в ту же секунду его астрального двойника в Червонограде? Или наоборот — подготовка физического столкновения его астрала с Марией в Червонограде и взрыв породили каким-то непонятным образом криминальный эпизод с убийством Ремизова в Казани?

Что чему предшествовало? Что породило что?!

Это, наверное, самый серьезный и самый важный вопрос, но на него у меня нет ответа. Как нет ответа и на вопрос, кто принял участие в этой истории на самом высшем уровне иерархического бытия — Бог, Дьявол?

Вот как представляются все эти странные события мне, автору романа, тщательно и кропотливо собиравшему о них всю возможную информацию.

Напомню лишь вначале уважаемым читателям то, о чем я вскользь упоминал на страницах романа — об астральных двойниках. О том, что их внезапное появление связывают подчас со смертью человека-оригинала. Хотя и не всегда. Астральные двойники, по мнению авторов, занимавшихся этой проблемой, могут появиться у самых разных людей. Чаще всего незадолго до их смерти или в момент смерти, иногда совершенно независимо от последней.

Напомню странный загадочный случай, превратившийся в известную легенду и связанный с именем Л. Позд­ней осенью 1923 года в подмосковной усадьбе Горки он доживал последние дни. Врачи еще давали в газетах туманные сводки о состоянии его здоровья, предрекая всякий раз будущее улучшение, но всем окружающим было ясно: конец близок и неотвратим. Вождь только что совершившейся победоносной революции не мог уже передвигаться без посторонней помощи. Речь его совсем ослабла, взгляд порой становился абсолютно бессмысленным. И вдруг 23 ноября 1923 года этот человек неожиданно, в полном одиночестве, без всякой охраны и сопровождения обычной челяди, бодрый, энергичный, быстрый в движениях, появляется в Москве, проходит в свой бывший кремлевский кабинет. Его воочию, собственными глазами, видят десятки и сотни людей. Их слишком много, чтобы предположить, что все они подверглись внушению. В то же время в эти же часы достоверно известно — это подтверждают новые, лихорадочно совершаемые проверочные телефонные звонки в Горки,— что еще один Л., полная развалина, рухлядь, совершенно больной, мычащий “живой труп” попрежнему находится в состоянии чрезвычайно острого гипертонического криза у себя в Горках. Известно, что этот “труп” не покидал своей постели в тщательно охраняемой комнате ни на секунду.


Вот отрывок из статьи московского корреспондента ежедневной  рабочей  газеты  американских  коммунис­тов “Дейли уоркер”, выходившей первоначально в Чикаго: “Сегодня сотни москвичей могли лично убедиться в гнусности и лживости буржуазно-империалистической пропаганды. Л., которого лживые буржуазные журна­листы уже объявили смертельно больным, сегодня прогуливался один и без охраны в бывшем Александровском саду по внешнюю сторону Кремлевской стены, разго­варивал с прохожими и даже купил мороженое. Как бы кому-то ни хотелось похоронить его, Л. жив и вполне дееспособен. Я, вместе с другими, мог сегодня в этом ­убедиться сам. И я уверен, что скоро, уже совсем скоро мы услышим его могучий голос, разъясняющий многие вопросы  революционной  марксистской  теории  и  практики, по которым сейчас так много разногласий и споров и среди наших коммунистов, и в Европе, да и здесь в Москве”.

Ни одна из московских или общероссийских газет не отозвалась на следующий день на выход Л. в “люди”. Набор подготовленных сообщений на эту тему был тут же рассыпан. Информация о неожиданной прогулке вождя прорвалась лишь в иностранную печать.

Что же, согласно свидетельствам множества людей, совершил дальше нарушитель общего спокойствия? Человек, воспринимаемый абсолютно всеми как Л., беспрепятственно миновал все многочисленные посты, наружные и внутренние, вошел в свой рабочий кремлевский кабинет и заперся на ключ. Когда стало окончательно ясно, что это двойник — из Горок в десятый раз клятвенно уверяли, что Л. лежит без движения, в постели,— и когда улетучились первая оторопь и страх, и набежал уже другой страх, страх ответственности, дверь кабинета по приказу коменданта Кремля была тут же взломана. В кабинете никого не оказалось. Он был пуст.

Отмечу: вся эта история обошлась без жертв, поскольку между бесцеремонным пришельцем из ниоткуда и людьми в Кремле, к счастью, не было физического контакта.

Вероятно, история последнего возникновения двойника Ремизова в Червонограде (пятого или даже шестого по счету) именно в момент его физической гибели в Казани относится к разряду тех же загадочных странных истории, что и рассказываемая легенда. Правда, есть существенная разница. Между астральным двойником Ремизова и реальной Марией произошел физический контакт. Их руки сплелись. И губы коснулись губ. В снах ее астрал множество раз встречался с астралом Ремизова. Но здесь произошел физический контакт с астралом уже наяву. Это и привело Марию к мгновенной гибели.


XVI

Внешне же события развивались так.

После представительной гражданской панихиды, проведенной на следующий день в здании Союза писателей, в которой приняли участие и правительственные инстанции во главе с руководством республики,— хоронили по татарскому обычаю на второй день,— множества речей, в которых Ремизова, вчера еще никому не нужного и поч­ти нищего, громогласно и уверенно называли уже “выдающимся писателем и мыслителем”, после выстроившегося в длинную цепочку кортежа машин и автобусов, двигавшихся по улицам города, после затянувшихся похорон на Арском кладбище — здесь снова были речи, и опять звучали слова любви и признательности Ремизову, то ли вполне искренние и правдивые, то ли лицемерные и лживые,— после всего этого бесконечного круговорота лиц, знакомых и совершенно незнакомых, наплыва слов, пок­лонов, фраз, соболезнований и непроходящего, невыносимого нервного напряжения, которое сопровождает всякие похороны, после того, наконец, как на машине Айгуль привезли вместе с ее дочерьми с кладбища, и после того, как, посидев, она проводила их домой, эта женщина, оставшись одна, подняла в опустевшей, словно какой-то разоренной квартире, трубку телефона и набрала код Червонограда.

Мария должна была выехать в Казань, и ее надо было предупредить о случившемся. Айгуль не знала даже, как сказать Марии о гибели Ремизова. Всем сердцем бесконечно любящей женщины она понимала, что весть об этом явится сокрушающим ударом для Марии. Но сказать было необходимо. Крайне необходимо было и встретиться. Наверное, выплакаться вместе, вдвоем, и высказать, выкрикнуть вслух все то, что ни одна из них не сказала бы самой себе, было бы единственным спасением для них обеих. Айгуль хотела снова, уже сама, пригласить Марию обязательно приехать в Казань. Ей просто нужна была ее моральная поддержка, они обе любили Ремизова.

Трубку на другом конце провода взяла женщина.

— Это говорит Айгуль Ремизова из Казани,— ровным голосом сказала Айгуль.— Мария Николаевна, это вы?!


— Это Даша — дочь Марии Николаевны.

— Можно попросить Марию Николаевну?

— Мария Николаевна не может подойти. Она... Ее нет. Она умерла. Завтра состоятся похороны. Кто это?

— Ремизова из Казани.

— Да-да, я знаю вас. Мама мне все подробно рассказывала и писала. Я все знаю и о вас. И о Руслане Ремизове. Она должна была выехать к вам. Простите, что я не могла позвонить. Все свалилось внезапно. Я сама только что приехала из Бровар. И сама еще ничего не понимаю.

— Мне бесконечно жаль,— голос Айгуль внезапно задрожал.— Горе и здесь. Я хотела сказать Марии Николаевне, что Ремизов погиб. Его тоже теперь нет.

— Когда это произошло?

— Шестнадцатого февраля в 16.15 по московскому времени.

— Боже мой! Шестнадцатого февраля и в 16.15!

Айгуль почувствовала, что ровная первоначальная сдержанность Дарьи ничего не значит. Даша вдруг навзрыд заплакала. Ее словно охватил страх.

— Сейчас осталась одна в квартире и не знаю, что делать. Мама лежит,— и снова до Айгуль донесся взрыв рыданий.

Не могла совсем говорить и Айгуль. Спазмы сжали и ее горло, из глаз бежали слезы.

— Даша, девочка! — прошептала она.— Я позвоню тебе через полчаса. Мы еще поговорим! Сейчас я тоже не могу...

Айгуль позвонила через час, и они поговорили. И говорили долго и много.

После проведения вторых поминок, прошедших на седьмые сутки, Айгуль , успев помыть только посуду, отправилась в Червоноград. В сумке она везла насыпанную в полиэтиленовые пакеты землю, килограммов пять, взятую ею с могилы Ремизова. Это были комки обычного рыжего суглинка. После пересадок в Москве и Киеве на третьи сутки она сошла на рассвете на перроне маленького городка на Западной Украине. Ее встречала Дарья. Наговорившись и наплакавшись вместе, они уже в десятом часу были на городском кладбище. Айгуль насыпала привезенную из Казани землю у изголовья могилы Марии, старательно разровняла ее.


Дома Дарья подала Айгуль толстый, увесистый пакет с письмами и другими бумагами, принадлежащими ее матери.

— Это их переписка и мамины дневники. Руслан Ремизов— писатель. Может быть, это будет важно потом? Пусть все хранится в его архиве.

В тот же день к вечеру Айгуль садилась уже на киевский поезд. Дарья, красивая молодая женщина с заплаканными глазами, с толстой золотой косой, махала ей вслед.

В первый же день по возвращении в Казань Айгуль поспешила на кладбище. В кошелке, которую она несла, в тех же полиэтиленовых пакетах была земля, привезенная с Украины, с могилы Марии. На кладбище она сделала то же самое, что делала в Червонограде. Высыпала привезенную землю у изголовья могилы Ремизова, любовно и старательно, разровняла ее пальцами.

— Ну вот, теперь и мне легче,— прошептала она.— Я знаю, сейчас ты успокоишься.

Это был еще один подвиг любви.

В ночь, которая последовала затем, Айгуль увидела Ремизова и Марию во сне. Оба они были довольны и радостно благодарили ее, а потом стали звать куда-то. Прос­нувшись на рассвете, она поняла, что ее уход тоже предрешен.

Именно после возвращения из Червонограда, посещения кладбища и увиденного сна-пророчества Айгуль пригласила меня для важного разговора:

— Вы, пожалуй, единственный человек, Диас Назихович, которому Руслан доверял всецело. И во многом вы уже знаете нашу историю. Поэтому я нисколько не испытываю стеснительности перед вами. Вот письма Ремизова Марии, написанные им в разные годы. Здесь же ее дневники. Я не читала их. Мне больно сейчас читать что-либо. Вот эта стопка — мои бумаги. Я думаю, будет обидно, восторжествует бессмысленность, если все прожитое людьми, в частности, нами, исчезнет из памяти, не оставит следа. Дарю все вам. Вы можете распоряжаться всеми этими письмами, свидетельствами, как один Бог вас рассудит. Если есть вопросы, спрашивайте.

— Да Бог с вами, Айгуль! Вы говорите так, словно прощаетесь.


— Мы с вами уже не молоды. Мы можем все говорить. Я полагаю: смерти нет. Есть форма перехода в другую жизнь. Впрочем, оставим эту тему. Я просто чувствую: скоро. Я знаю своего Руслана. При жизни он тосковал по Марии и соединился с ней только в миг ухода отсюда. Там он будет тосковать по мне. Вечен его роман с Марией. Вечен и мой роман с ним. Все вечно.

Женщина говорила спокойно, ровно и уверенно, и я поражался ее потрясающему самообладанию. Ни одной слезинки не было на ее красивом смуглом восточном лице. Ни одной гримасы боли или страдания.

Мы говорили в тот вечер долго, несколько часов кряду. Меня глубоко заинтересовала необыкновенная, протянувшаяся через десятилетия история любви этих чистых славных людей. И восхитила, а с другой стороны, привела в трепет спокойная, бесстрашная готовность этой женщины пойти вслед за ушедшими.

XVII

Еще одно совершенно поразительное видение в те дни открылось мне.

На сороковины со дня ухода Руслана Ремизова и Марии Вересовой я, проезжая утром на трамвае мимо Арского кладбища, решил заглянуть туда.

Я сошел на остановке Абжалилова и, пройдя мимо бензоколонки, вошел в ворота кладбища. Снег еще лежал на земле, серый, грязный, полурастаявший, но дыхание приближающейся весны уже чувствовалось. В ветвях деревьев наливались и все больше набухали почки. Какой-то месяц времени, и апрель, стоявший у порога, полностью обнажит землю, взорвет ее ошалевшим теплом солнца, первой зеленью трав и кустарников.

Еще издалека у могилы Ремизова я заметил тонкий женский силуэт. Мне были уже хорошо знакомы фотографии Марии, и мне показалось, что я вижу прекрасное женское лицо и толстую косу, ниспадающую на левое плечо. Когда я приблизился ближе, силуэт, словно растаяв в воздухе, растворился, исчез.

У меня не возникло страха. В душе проснулось только острое чувство любопытства.

Что означало это странное видение, подумал я. Знак того, что они соединились друг с другом? Были вместе? Что любовь их продолжается и за гробом? Вечно?

Я вышел с кладбища. По трассе несся нескончаемый поток машин. Со скучными лицами на остановке толпились люди, ожидая трамвая. Моросило.

1997


<< предыдущая страница