litceysel.ru
добавить свой файл
1
НАШИ ПЛАНЫ ОСУЩЕСТВИЛИСЬ



Б. С. Я приехал в Новосибирск в составе делегации членов Сибирского отделения, это был май месяц. Тогда никакого Академгородка не существовало. Здесь была сплошная тай­га и единственный дом, который здесь был - это избушка лесника, где поселился М. А. Лав­рентьев. Строились какие-то бараки, свозился лес для постройки бараков для рабочих, и больше ничего не было. Были банкеты, богатые столы, приемы, разговоры про все... Это был 1958 год.

- Вы приехали сюда уже ученым, доктором наук?

Б. С. Да, я уже умел читать, писать, разговаривать... (смеется).

- Вы приехали сюда с определенными замыслами, перспективами? Все ли у Вас реализовалось?

Б. С. Ну конечно. Реализовалось это, в общем-то, неожиданно. Я же не предполагал, что окажусь здесь. Ну вот так сложилась жизнь, что оказалось чрезвычайно привлекательным предложение Андрея .Алексеевича Трофимука. Я-то считаю, что виновник всему Трофимук Андрей Алексеевич. Поэтому мне так горько было узнать, что его уже нет. На могиле его побывал сразу же. Это человек, которого потомки еще не оценили, не оценили того, что он сделал для Сибири, сибирской науки. С Андреем Алексеевичем я был знаком до созда­ния Сибирского отделения.

Когда в Президиуме Академии наук возникла эта «страшная» идея об организации Си­бирского отделения, это было встречено, конечно, без всякого восторга на первых порах, потому что все понимали, что создание нового научного центра, да не какого-нибудь, а серьезного, отнимет колоссальные средства от самой академии и вообще от правительства. А в те годы перенаселение Москвы учеными было чрезвычайно велико, и была идея отсе­ления части институтов под Тарусу и создания под Тарусой дополнительного академичес­кого центра. Тогда такие центры были созданы в Троицке, Обнинске и других местах. Но вот идея М. А. Лаврентьева, С. Л. Соболева и С. А. Христиановича, этой троицы инициато­ров, дала возможность каких-то перестроек в самой Москве. Ну а в правительстве идея


была принята с восторгом, ибо таких предприятий вообще не было. Это был нонсенс такой по тем временам.

Вот эти трое инициаторов, которые известны всем решительно, были дополнены чет­вертым - Трофимуком, которому поручалась вся сфера геологии, а в Сибири самое глав­ное - это и есть геология. Ресурсы-то все связаны с геологией, а они все здесь, за Уралом, между Уралом и Тихим океаном. Сибирское отделение должно было охватить все научные направления от Урала до Тихого океана. Тогда Сибирь предполагали в представлениях Крашенинникова - от Перми до Чукотки.

Андрей Алексеевич, с которым я был связан по нефтяной геологии, спросил, не согла­шусь ли я поехать сюда. Я в то время возглавлял лабораторию палеонтологии в нефтяном институте в Ленинграде и одновременно читал лекции в Ленинградском университете. Было не так легко расставаться с университетом, потому что у меня была огромная нагрузка. Мои руководители, трое, по крайней мере, говорили, что молодежи нужно расширение и в конце концов согласие было получено. Меня, конечно, прельщал гигантский простор, воз­можность широких исследований, а главное, такая, общая стратегическая установка и Лав­рентьева, и Трофимука: строящийся новый центр надо освободить в максимальной степе­ни от всяческих бюрократических процедур. Поскольку в качестве лидеров выдвигаются такие наиболее видные ученые страны, предоставить им все права подбора кадров без вся­ких отделов кадров, организационного анкетирования и другой чертовщины, которая всем известна. Это было очень привлекательно, поэтому многие приехали сюда, брали своих учеников. Сейчас здесь сидит один из моих учеников - Юрий Иванович Тесаков, которого я знаю со 2-го курса Ленинградского университета.

- Тогда у Вас это не называлось замыслом создания своей школы?

Б. С. Видите ли, что такое школа ученого? Это никогда не замысел. По-моему, нет тако­го ученого, который задавался бы целью создать свою какую-то школу. Он работает, в сфере его интересов начинают работать какие-то сотрудники, и вот постепенно сформирова­лось то, что потом уже другие назовут школой. Ну иногда и сам лидер называл это «моя школа» для пущей важности.


- У Вас были свои позиции в науке, они не совпадали с позициями других, как, например, по стратиграфии?

Б. С. Кое в чем не совпадали, кое в чем, вероятно, отличались. Я как-то этому никогда особого значения не придавал - что совпадает, что не совпадает. Мы просто сидели и работали.

Ю. И. Тесаков. Главное - оригинальность исследования.

Б. С. Да.

Ю. И
. Тесаков. Борис Сергеевич относится к двум школам - стратиграфической и коралловой, и руководит огромным коллективом кораллистов.

Когда и как возникла идея университета?

Б. С. А идея создания университета возникла сразу же. По-моему, она не покидала М. А. Лаврентьева с момента создания Сибирского отделения. Поэтому сразу возникла идея создания при Академии наук и университета, одновременно. Идея не нова. Идея Петра, который в конце концов, объездив европейские страны и посмотрев там на образование и науку, на искусные всякие мастерства, решил, что России тоже нужна своя академия. По­скольку в России нет подготовленных не только академиков, а вообще ученых, то надо создать не европейскую модель организации академии, а свою собственную - российскую. В чем она должна состоять? Одновременное создание исследовательских групп, где во главе стоят академики, затем университет, где эти академики являются профессорами, и академическую гимназию, где учатся молодые ученые, которые станут в будущем академиками. Я думаю, что эта идея у Михаила Алексеевича (никогда мы с ним на эту тему не говорили) подспудно была всегда или он очень быстро понял важность этой идеи. Так что здесь, по сути дела впервые в нашей истории с петровско-ломоносовских времен была реализована вот эта старая идея сочетания образования и науки.

- И она диктовала особую идеологию образования? Да? Учебные планы?

Б. С. Ну конечно, конечно... Елютин пытался подобрать вообще академию под высшее образование, и все было подготовлено к этому, и была совместная коллегия Министерства и Президиума Академии наук с докладом Елютина, и все свелось по существу к тому, чтобы слить академическую науку с вузовской, поскольку формально научный потенциал в вузах страны более высок, чем в Академии наук. В чем высок? Количественно. Там больше кандидатов, там больше доцентов, там больше профессоров и т. д. В каждом городе есть хотя бы один педагогический вуз или что-то в этом духе, и с точки зрения Елютина все это и была наука.


Я помню, как Плотник впервые выступил с единственным возмущением против идеи Елютина. Тогда все было уже распечатано, семь человек Елютина поддержали. Я сказал, что эта идея никуда не годится. Я довольно давно начал толковать, и на заседаниях Президиума, что на протяжении всей истории советской власти наука в вузы не приходила, а из вузов уходила, и сейчас она сосредоточилась в академии и ведомственных институтах. Поэтому слить академическую науку с вузовской - это значит загубить науку в стране вообще. Тогда А. П. Александров сказал, что, очевидно, мы абсолютно не готовы к принятию решения по этому вопросу, и заседание закрылось вскоре после его начала без всякого результата, и продолжения не было.

А здесь возникла другая возможность, значительно более соблазнительная. Студенты учатся первые два или три года, проходя общие курсы и практику в университете, а вся специализация идет в академических институтах, где есть то, чего нет и не может быть в университете но нашей бедности. Два десятка, если не больше, специализированных институтов по всем областям знаний, передовых по всем вопросам науки, и, в конце концов, каждый разумный студент, мыслящий и интересующийся наукой, имеет полную возможность, знакомясь с институтами и проходя практические занятия там, участвовать в каких-то работах и выбирать себе направления. Короче говоря, можно вести «штучную» подготовку специалистов по любому направлению.

Если, скажем, в наших вузах, а я хорошо знаю Ленинградский, который кончал и в кото­ром преподавал многие годы, и Московский, там существует еще до сих пор соотношение преподаватель : студент =1:10 или что-то в этом духе, я не знаю другого. А в НГУ в то время была возможность иметь в ряде случаев 1:1. Многое начинало зависеть от самого студента. От его инициативы.

- Борис Сергеевич, поскольку это должен быть исторический очерк, то могли бы Вы охарактеризовать основоположников Академгородка, преподавателей и студентов?


Б. С. Основные преподаватели - это были опытные люди. Все преподавали. Например, Владимир Степанович Соболев, который вел петрографию и петрологию, преподавал многие годы во Львове в университете, Ю. А. Косыгин - в Нефтяном институте в Москве, я - в Ленинградском университете, А. Л. Яншин, хотя он никогда нигде не был штатным про­фессором, но по складу его характера он профессор, и его лекции постоянно были везде. Эти люди были связаны с педагогическим процессом, но вместе с тем и с наукой. Здесь не было, пожалуй, людей, которые взялись за педагогическую работу, не имея этого опыта раньше. И можно было, конечно, в чем-то экспериментировать в каких-то областях. Охарактеризовать в целом эту картину очень трудно, у каждого своя манера. Я вашему ректору говорил, что я, например, считаю, что профессор не имеет права, читая лекции по какому-либо предмету, излагать свою любимую точку зрения на тот или иной процесс, на то или иное явление в науке. Он обязан изложить все представления, все точки зрения, какие существуют с тем, чтобы не вдалбливать студенту что-то, может быть, просто ложное.

- А как же тогда школа создается?

Б. С. Школа создается временем, а не вдруг. Ни одна школа не создается вдруг. Таких школ вообще не бывало и не может быть. Профессор обязан до студента донести все представления в этой области науки. И если кто-то из студентов спрашивает, а как Вы думаете? Вот тут он может развернуться как угодно и изложить свою точку зрения. Так, я своим студентам во время моих лекций всегда разрешал перебивать меня в любой момент, если что-либо непонятно, и разъяснять сразу, тут же, и продолжать дальше. Меня это с мысли не сбивало, а представления студентов сразу вставали на место. Школа - это вещь очень серьезная. Я вообще это слово не люблю. Принято называть это школой, но как-то это...

- У Вас есть ученики, продолжатели?

Б. С. Их масса! Уж если говорить о каких-то школах, которые связаны с именем Бориса Сергеевича, это вот биостратиграфы, палеонтологи Сибири, тут их «наплодилось» с моей помощью и с помощью моих учеников порядочно. Они работают здесь везде. Ну, в конце концов, кому нравится, может называть это сибирской школой стратиграфов-палеонтологов Соколова. Затем, я занимался почти всю жизнь, в том числе и с Юрой (Юрий Иванович Тесаков), изучением древних ископаемых кораллов. На первый взгляд, это развлечение такое экзотическое - ископаемые кораллы. А на самом деле серьезнейшая проблема. Это огромный ископаемый мир древних организмов, они рифообразователи. А рифогенные структуры - это коллекторы нефти. Это выросло из общегеологической проблемы об одном из древнейших организмов на Земле, процессе его эволюции, развития. Ну, вот теперь во всем мире говорят о Соколовской школе кораллистов Советского Союза. У американцев это Соколовская школа СССР. Но я не создавал никакой школы, даже не задумывался над этим. Это формировалось совершенно постепенно. Люди втягивались в работу, входили в контакт друг с другом. Мы устраивали периодически годичные собрания, где делали доклады, приглашали увлеченных людей. Здесь я вообще впервые в истории организовал симпозиум по ископаемым кораллам, и этот симпозиум стал постоянным. Последний прошел в Испании.


Ю. И. Тесаков. Последний в Испании, предпоследний в Австралии.

Б. С. Началось это в 1963 году. У нас были и внутрисоюзные ежегодные съезды. Первый международный оказался настолько интересным, что и до сих пор эта ассоциация корралистов мира не прекратила своего существования. А на Вашингтонской сессии меня избрали почетным президентом-организатором на всю жизнь этой ассоциации. А началось все здесь, в Доме ученых, на первом заседании. Ну, я довольно много разбрасывался в разных областях науки. Мне пришлось заниматься совсем древними отложениями - это открытие новой геологической системы. Самое интересное - было обнаружено, что это специфический орга­нический мир, и вот к 1965 году стало уже ясно, что мы накопили столько новых знаний в области доисторической палеонтологии (считалось, что там и жизни-то никакой нет), что оказалось возможным созвать опять симпозиум.

Я созвал его здесь - как всесоюзный, с приглашением гостей из-за границы. Приехали представители из Англии, Франции, Дании, Германии, Польши, разных стран, и он стал знаменит введением понятия «палеонтология докембрия». В те годы, когда я учился в уни­верситете, словосочетание «палеонтология докембрия» считалось нонсенсом, считалось, что в докембрии никакой жизни не было. А тут огромная глава, захватывающе интересный этап эволюции, экологическая система, охватившая по существу весь мир, о существова­нии которой не подозревали. В геологической истории есть пробел - развитие органичес­кого мира.

- Это верхняя часть докембрия?

Б. С. Да, верхняя часть, конечно, последние 500 - 600 - 700 миллионов лет. Погранич­ный с кембрием. Прямой предшественник фанерозоя. То, что считалось всегда историчес­кой частью геологии. Все, что было до докембрия, было доисторической геологией. Ну вот, теперь мы эту доисторическую геологию сделали исторической почти на 4 миллиарда лет. Палеонтология докембрия стала мощно развиваться во всех странах и оказалась особенно богата микроископаемыми. Ископаемыми остатками древних растений особенно богат бактериальный мир и он прекрасно сохранился. На первых порах казалось, ничего не могло сохраниться, а природа устроила так, что сохранилось не хуже, чем современные организмы. Открылось новое поле деятельности для самих биологов. Сейчас прошло уже полвека с тех пор, как я придумал этот самый венд. Интерес, пожалуй, у биологов, части биологов, особенно микробиологов, к вендской жизни больше, чем у геологов, поскольку это вносит такие крупные коррективы в Дарвиновское представление об эволюции и вообще в историю Земли. Перестройку экологических систем и вообще глобальную экологию.


- Если вернуться к образованию, с Вашей точки зрения, что новое нужно привнести в образование?

Б. С. А Вы знаете, у нас не такое уж плохое образование. Я не знаю, что тут можно было бы коренным образом менять. Я думаю, что особенно существенно иметь средства на полевые работы. Геологи, палеонтологи т. д. не могут сидеть в четырех стенах.

- Это проблема теперешнего времени, а не проблема образования.

Б. С. Ну конечно, не проблема образования. Нужны хорошие биологические станции, общие и для геологов, и для биологов, где могли бы специализироваться те и другие одновременно. Морские станции, как это было до Советской власти в Неаполе, например. Неаполитанская станция обеспечивала практику петербургских, московских воспитанников. Они там работали годами. Из них выходили хорошие специалисты. Неплохо было бы это иметь. Неплохо было бы иметь свои станции у нас на берегу Тихого океана. Там есть такие возможности. Сейчас ведется интересная работа в Дальневосточном отделении.

Затем что? Теперь стала совершенно новая исследовательская техника. Конечно, этим надо обеспечивать обучающихся, особенно в области микроскопии в исследовании микроорганизмов, которые играют огромную роль. Мы никогда не подозревали в прошлом, что микроорганизмы играют такую колоссальную роль в биосферном процессе, в истории формирования Земли, климата и т. д. Так что расширяться есть куда.

- Борис Сергеевич, Вы оканчивали геолого-почвенный факультет?

Б. С. Геолого-почвенно-географический. Я поступал на геолого -почвенно-географический, тогда он так назывался, в 30-х годах. А потом его разделили на биолого-почвенный, геологический и географический. В конце концов, произошло разделение по трем разным линиям. Я заканчивал нормальный геологический.

- В Томске еще в пятидесятые годы у геологов читали 2 семестра ботанику. С Вашей точки зрения, это лишние курсы?

Б. С. Абсолютно нет. Я могу сказать, как было у нас на кафедре палеонтологии. Это одна из лучших кафедр в России и первая университетская кафедра палеонтологии вообще в России. До того существовал первый в Сибири палеонтологический кабинет в Томске как кабинет увлекательной геологии Обручева, созданный Янишевским. Потом Янишевский создал кафедру палеонтологии в Петербургском университете, и там были первоклассные экспонаты. Их было немного, но все на вес золота.

Известный академик Орлов и член-корреспондент Христофович - все они наши классики, они вышли «из рук» Янишевского. «Из рук» Янишевского вышел и я. Сейчас я о нем написал большую статью. Это мой долг перед учителем. Профессор Янишевский и его школа, вот тут я говорю о школе и окружении.

- Он был последователем Карпинского, Наливкина?

Б. С. Сфера интересов совпадает. Да, если говорить о прямых связях, и Карпинского, и Чернышова, и Вернадского. Вообще профессоров у меня была масса, замечательных совершенно.

- Нужно ли преподавание каких-то других курсов естественных наук, кроме тех, что уже читаются геологам, или это сильно перегрузит программы?

Б. С. Это все очень индивидуально. Кому-то это мешает, кому-то нет. Я, например, по­явившись в Ленинграде, Был изумлен возможностью узнавать все что угодно. Пробыв, как полагается, в университете 5 лет, я, по сути дела, занимался на трех разных отделениях полноценно: на геологическом, 2 года на биологическом и целый год на географическом, даже больше. И сдал предметов в 1,5 раза больше, чем нормальному студенту полагается. За что получил ярлык летуна, который прыгает со специальности на специальность. А я просто попадал по собственной инициативе в руки умных профессоров, которым излагал, чего мне не хватает, чего я не знаю, где мне надо получиться. Они меня направляли то туда, то сюда. В конце концов, дело кончилось тем, что меня общественные организации обви­нили в связи с реакционной профессурой и не взяли в аспирантуру.


- В настоящее время в НГУ усиливаются гуманитарные курсы.

Б. С. Я считаю, что это очень правильно. Это абсолютно правильно, и делать это надо через учение В. И. Вернадского о биосфере. Ни одной более всеобъемлющей фундаментальной концепции в науке XX века, чем учение Вернадского о биосфере, вообще не созда­но. Это синтез всего естествознания, всего решительно, включая сюда и мироздание в це­лом. Охрана этой уникальной системы, которая существует только на Земле. Ничего этого нет нигде, ни на одной планете Солнечной системы. Только Земля имеет живой покров, только Земля имеет почву, только Земля имеет зеленые растения, и только это обеспечивает жизнь животного мира. Это уникальнейшее явление. Это специфика той биосферы, кото­рая образовалась на Земле. Ее существование, ее охрана, а это уже впрямую переходит в область нравственности, отношения человека к окружающему миру, к его восприятию. Это, конечно, столбовая дорога к совершенствованию души, ума и вообще гуманитарных пред­ставлений о своем месте на Земле. Я считаю, что здесь связь с гуманитарными науками должна расширяться, полагая, что XXI век во всем мире будет веком сильной гуманитаризации вообще всех наук. Иначе человечеству просто не выжить. Технократия нас задушит, если ориентироваться только на нее.

- А гуманитарные курсы, в смысле преподавания литературы, истории и т. д.?

Б. С. Это все надо, потому что и литература, и все на свете - это необходимые вещи. Я говорю о более глубоких вещах. О строе ума человека предстоящего будущего, который должен быть не только литературно образованным, грамотным, начитанным. Знать литера­туру, поэзию отечественную, не отечественную, он должен понимать, какое место в духов­ной жизни человека это занимает. А вот глубина понимания этого зависит от того, что Че­ловек оказался в силу обстоятельств, природы, творца, кого хотите поселенцем Земли -этой уникальнейшей планеты, которая неповторима. Мы не знаем, есть ли во вселенной что то похожее на Землю. И это, по-моему, на весь склад ума человека будущего должно влиять очень сильно.


Ю. И. Тесаков. Вы много задавали вопросов по поводу формирования школ. Так как я с Борисом Сергеевичем очень давно знаком (Вы еще не были доктором, тогда были доцентом, кандидатом наук), формирование его школы происходило как раз на моих глазах. И вот самое интересное, может быть, для молодежи и студентов, что Борис Сергеевич своей энергией и эрудицией, внутренним свечением привлекал к себе народ. И это выражалось в том, что Борис Сергеевич был всегда Борисом Сергеевичем.

Б. С. Это точно.

Ю. И. Тесаков. Он никогда не был Борей, у него не было никогда никакой клички. Это был всегда Борис Сергеевич. Как я его знаю с тех пор, так до сих пор Борис Сергеевич, Борис Сергеевич.

Б. С. Кличка у меня, Юра, была когда Михаил Эрастович Янишевский, наш учитель, появлялся на кафедре, а я сидел у Глумова в кабинете, сделанном из старой уборной, я всегда слышал голос: «А Бориска уже пришел?» (смеются).

Ю. И. Тесаков. Все эти школы начинались с его окружения, учеников, которые замыкались на Борисе Сергеевиче, которых он обучал. И вот что самое, наверное, главное сейчас для студенчества в наше время - учатся и уходят в коммерцию, куда угодно.

Б. С. Да это обстоятельства сейчас такие.

Ю. И. Тесаков. И очень мало остается. Даже есть очень умные ребята, которые могли бы войти в школы, но в силу обстоятельств уходят. А у Бориса Сергеевича всегда формировался коллектив, и таких коллективов в разных местах все больше.

Б. С. Милый Юрочка, надо поправку делать на время. Современная обстановка заставляет людей сильно меняться в силу обстоятельств.

Ю. И. Тесаков. По коралловой школе. Сначала был один аспирант, второй аспирант. Потом из других городов стали замыкаться на Бориса Сергеевича, как на знающего кораллы. Затем весь Союз: Магадан, Средняя Азия, вся наша европейская часть, Прибалтика -это все ученики Бориса Сергеевича, которые составляют эту школу.


Второе, Вы спрашивали, когда Борис Сергеевич здесь появился? Он появился здесь в 1958 году, но его интересы к Сибири гораздо раньше появились.

Б. С. Ну конечно.

Ю. И. Тесаков. И в 1956 году Борис Сергеевич еще из Ленинграда объехал практически всю Восточную Сибирь. От Байкала до севера нашего Заполярья по Енисею, по Лене все посмотрел...

Б. С. Между прочим, с Юрием Ивановичем (смеется).

Ю. И. Тесаков. Да! А откуда же я все знаю! И поэтому вот эта уже геологическая ситуация, обстановка, когда образовалось Сибирское отделение, Борису Сергеевичу все было уже известно и все подготовлено. Может быть, даже это как раз Андрея Алексеевича Трофимука и сориентировало на приглашение Бориса Сергеевича.

- Это было не начало, а продолжение?

Ю. И. Тесаков. Да, под продолжение научного процесса.

Б. С. Ну, вообще перед Вами сидит личность очень нетипичная. Я ведь никогда не был в аспирантуре. Никогда не был в докторантуре. Никогда не писал никаких диссертаций. Я защищал готовые работы. Главное дело научного работника - сидеть и заниматься наукой! А придет время - напишешь хорошую работу - защищай. Поэтому я никогда не был особенно в восторге от этого института аспирантуры и тем более докторантуры. А уж в научно-исследовательском институте вообще считаю это полным эгоизмом. Если ты научный работник научно-исследовательского института, то тебе все дано для того, чтобы писать диссертацию. Зачем еще докторантура, с какой стати? Пиши хорошую работу, публикуй. Жди оценки этой работы и защищай! Вот мой пример, может быть, он не характерен, но я пришел к такому убеждению давным-давно.

- Это дар божий - умение преподавать?

Б. С. Это ведь приходит со временем. Уметь преподавать - это значит уметь доносить свои представления до аудитории, чтобы она не зевала, а тебя слушала. Затем какая-то внутренняя готовность к тому, чтобы не терять голову от ужаса, что выступаешь перед аудиторией, а быть собранным. Это опять приходит с опытом. Я отлично помню свое первое выступление в Палеонтологическом обществе в нашем Геологическом комитете в Петербурге. Я еще был студентом, а Федор Михайлович Даль сказал: «Борис Сергеевич, Вам надо выступить в обществе с докладом». И вот я вижу перед собой аудиторию, не очень большой зал седых и лысых очень почтенных и уважаемых людей, и первое, что я испытал -это как сердце ушло в пятки, и я не знаю, какую же первую фразу произнести. Теперь мне это большого труда не составляет.


- Вы давно и глубоко знаете предмет, чего же тут бояться?

Ю. И. Тесаков. Конечно, Борис Сергеевич свой предмет знает. Но, что любопытно и характерно, к каждой лекции Борис Сергеевич готовится не часами, а днями и неделями, и даже на протяжении всего года. Подбирает материал, чтобы студентам дать самые новейшие данные.

Б. С. Да, это в какой-то степени достоинство, но и очень крупный недостаток. Я из своей долгой жизни лет 30- 35 занимался педагогикой в Ленинградском и Новосибирском университетах, и эпизодически читал лекции в Московском университете, но я не написал не только ни одного учебника, ни одного учебного руководства. Я не в состоянии повто­рить «тик в тик» одну и ту же лекцию второй раз.

Лекция - это импровизация?

Б. С. Ну да. Импровизация.

Ю. И. Тесаков Нет. Это подготовка серьезная.

Б. С. Это верно. Конечно, это импровизация. Серьезная импровизация. Но к этой импровизации человек готовится всю жизнь. Вот кончится какая-то лекция, скажем, по ордовикской системе, и она меня интересует на протяжении года. Я всякие заметки, высказывания, доклады, которые касаются этой темы, в свою копилку откладываю. Всякие записки, оттиски, статьи, складываю в папку. Поэтому, когда наступает время чтения этой главы исторической геологии, я ее не могу прочитать, как в прошлом году. Я знаю что-то другое или то, что я рассказывал в прошлый раз, - это уже совсем неточно, а надо взглянуть на этот вопрос с другой стороны. Отсюда идет мое убеждение - профессор не должен навязывать свой взгляд студентам. И это не есть школа, если он, не дай бог, какую-то ложную концепцию для студентов приспособил. А у нас таких немало, я их знаю. Они как заколдованные. Прилипнет к какой-то системе взглядов или явлений - это и есть догма.

- Студенты ездили с Вами в экспедиции по Сибири?

Ю. И. Тесаков. Борис Сергеевич очень много ездил и студенты ездили.


Б. С. Больше ездили, пожалуй, когда я в Ленинграде работал. Я был помоложе. И здесь ездили каждый год. Студенты были всегда, но не всегда они составляли главную часть выезжающих групп. Чаще это были сотрудники моих лабораторий. У меня их было когда-то чуть ли не восемь штук в отделе палеонтологии и стратиграфии Сибирского отделения.

Ю. И. Тесаков. Самая яркая поездка была по Енисею на катере от Красноярска до Поляр ья.

- Ваше отношение к платному образованию?

Б. С. К платному? По-моему, это беда. Образование, как и посещение музеев, художественных галерей и библиотек, должно быть бесплатным и общедоступным. Умное государство только к этому и стремится.

- Общественная жизнь ранее считалась навязываемой студентам, но она все-таки была в виде комсомола, шефства над детскими домами, тех же концертов. Интернеделя была ярким эпизодом жизни. Теперь ничего этого нет. Как Вы считаете, нужно ли как-то влиять на общественную жизнь студентов? Или пусть все идет само собой?

Б. С. Думаю, что полезно выявлять таких людей, способных играть роль затейников, скажем так. Есть способность и, слава богу, пусть он этим занимается. Но, наверное, навязывать это нельзя.

- Ну а направлять? Стихийно все идет по линии дискотек и ночных клубов.

Б. С. По-моему, это все гнусно, и только.

- Может быть, все-таки надо что-то навязывать?

Б. С. А это надо начинать с семьи и с детского сада.

Человек формируется в семье и в детстве. Меня только что просили ответить на десяток вопросов журнала «Вестник истории естествознания и техники» - великолепный совершенно журнал издает Академия наук. Ну и там несколько вопросов было, и один из них: «Какие обстоятельства толкнули Вас на путь науки?»; «Величайшие достижения науки XX века, и что нас ждет?» Начал я на вопросы отвечать и по сути дела застрял на первом вопросе. Мне казалось, что, отвечая на первый вопрос, я ответил на главный: «Какие обстоятельства сделали из меня ученого?»


Детство. У меня все это сформировалось к восьми - десяти годам максимум, скорее, к шести - восьми годам. Это окружающая природа - величайший фактор формирования личности. Затем, хорошая литература (я слушал просто в мамином чтении Пушкина), собственный интерес, окружающие знакомые, друзья дома, разносторонне образованные. И это начинает формировать личность и интерес. Уже к окончанию первой ступени (а я учился в сельской школе около Верхнего Волочка, мой батюшка заведовал там медицинским пунктом) я четко понимал, что все, что относится к области техники, меня не интересует абсолютно. А все, что относится к естествознанию самому разнообразному, меня интересует чрезвычайно. Поэтому это такая демаркационная линия технических и естественноисторических знаний мне была ясна. Затем школа. Хорошие преподаватели. Действительно знатоки преподавательского дела, но тут, опять-таки, это скорее везение. Я кончал среднюю школу в Верхнем Волочке. Это замечательный уездный город между Петербургом и Москвой. Когда взбаламученное революцией море выгнало массу интеллигенции из городов, она стала приспосабливаться к жизни в уездных городках, где можно было быть недалеко от столицы, прокормиться и выжить. Вот я попал в компанию этих учителей. Там были замечательные учителя. Тогда Луначарский ввел систему образования по дальтон-плану, который во всей России превратился в идиотскую систему бригадного метода обучения. Создается бригада из нескольких студентов, получает задание. Проходит какое-то время, и бригада идет сдавать часть курса. Бригадир отвечает, а отметку ставят всем. Этот бригадный метод, который был принят в СССР на протяжении многих лет, искалечил жизнь очень многих людей. А вот у нас было все наоборот. Если один из нашей пятерки чего-то не знал, то гнали всю бригаду, потому что вы не сумели помочь товарищу знать предмет так же хорошо, как лучший из вас. Были очень умные преподаватели.

Общественная жизнь бурлила. Стенные газеты, сколько было одаренных ребятишек, писали прекрасные стихотворения, рассказы. Стенной журнал (я даже не знаю, были ли прежде стенные журналы), помимо газеты, огромное полотнище во всю стену вывешивается раз в месяц. Затем «синие блузы» - это такие театральные кружки в школах. Писали тексты на злобу дня по текущей политике, и все это исполнялось на сцене с хорошей музыкой. У нас был очень хороший преподаватель немецкого языка из соседнего имения - Лугов Андрей Михайлович, он играл на рояле. К текстам наших синеблузников он подбирал музыку. Я спустя некоторое время понял, что он к тому же был хороший юморист. Тема была «Ликвидация кулачества как класса», а мелодию он брал из «Веселой вдовы».

Общественная жизнь - это, наверное, необходимо, но опять таки необходимо тем, кого туда тянет.

Меня лично это особенно никогда не привлекало. Такие большие компании, туризм, походы, песни у костра. То, что у молодежи называется романтикой полевой жизни. Для меня романтика - настоящий полевой труд, очень часто рискованный для жизни.

Апрель 1999