litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 3 4
Атол Фугард



«ЗДЕСЬ ЖИВУТ ЛЮДИ»


Перевод В.Воронина


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:


Милли, йоханнесбургская домовладелица

Д о н, один из ее жильцов.

Шорти, другой ее жилец.

С и с с и, жена Шорти.



ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Кухня старого двухэтажного дома в Брамфонтейне, пригоро­де Йоханнесбурга. Две двери: одна во двор и в комнату Дона во флигеле, другая в коридор, куда выходят остальные помещения в доме. Окно на улицу. В центре сцены — стол и стулья; над столом — электрическая лампа, свисающая с по^-толка. В слабом освещении неясно видны стены, кухонный стол, полки и допотопная газовая плита в углу.

Начало холодного зимнего вечера. Кухня погружена в темно­ту, если не считать тусклого света, проникающего с улицы. Суббота, но еще не наступил тот час, когда машины с людь­ми, желающими развлечься в субботний вечер, потоком уст­ремляются к центру города. Лишь изредка за окном мелька­ет отсвет фар проносящегося мимо автомобиля. В двери, веду­щей в коридор, возникает неясная фигура. Смутно видно только белое пятно халата. Фигура стоит неподвижно, види­мо прислушиваясь, затем восклицает хрипловатым женским

голосом.

Женский голос. Эй! Кто-нибудь дома?

Пауза. Помогите!

Молчание. Женщина вдруг решительно направляется к двери, ведущей во двор. На полпути замирает, услышав слабый мяг­кий звон старинных напольных часов в глубине дома. Стоит, прислушиваясь. Часы четырехкратно вызванивают коротень­кую мелодию, предшествующую бою, после чего наступает тишина. Женщина поворачивается и выходит в коридор, от­куда доносится звук удара по корпусу старых часов, которые после этого начинают отбивать время. На четвертом ударе женщина опять появляется в дверях. Часы бьют еще три раза. Семь часов. Протягивается вверх рука. Вспыхивает свет. Мы видим Милли, женщину лет пятидесяти, одетую в старый стеганый халат, непричесанную, с опухшим от сна ли­цом. Она выжидает, словно надеясь, что загоревшийся свет и бой часов вызовут какой-нибудь отклик в безмолвном


доме.

Помогите!

Молчание. Женщина вдруг решительно направляется к двери, ведущей во двор. На полпути замирает, услышав слабый мяг­кий звон старинных напольных часов в глубине дома. Стоит, прислушиваясь. Часы четырехкратно вызванивают коротень­кую мелодию, предшествующую бою, после чего наступает тишина. Женщина поворачивается и выходит в коридор, от­куда доносится звук удара по корпусу старых часов, которые после этого начинают отбивать время. На четвертом ударе женщина опять появляется в дверях. Часы бьют еще три раза. Семь часов. Протягивается вверх рука. Вспыхивает свет. Мы видим Милли, женщину лет пятидесяти, одетую в старый стеганый халат, непричесанную, с опухшим от сна ли­цом. Она выжидает, словно надеясь, что загоревшийся свет и бой часов вызовут какой-нибудь отклик в безмолвном доме.

М и л л и: Шорти!

Тишина.


Внимательно смотрит на потолок и прислушивается. Убедившись, что наверху все тихо, подходит к двери во двор и, открыв ее, зябко поводит плечами и плотнее кутается в халат от прохладного вечерне­го воздуха!) Эй, Дон! (Громче.) Дон! (Машет ру­кой.) Ну и холодина, а? _

Голос. Я занят.

Милли. Настоящая зима. Ты что делаешь?

Голос. Оставите вы меня в покое?

Пауза.

Милли (ежится). Приходи кофе пить. Согре­ешься. У тебя в комнате, наверное, холодно, как в мертвецкой.

Голос. Нет. Отстаньте!


С напускным безразличием Милли затворяет дверь, затем на­клоняется и смотрит в замочную скважину. Удовлетворенная тем, что увидела, выпрямляется и прохаживается по кухне в поисках сигареты, хватая и отбрасывая пустые пачки, пока не находит нужную. Закуривает и выжидательно глядит на дверь черного хода. Входит Д о н и устремляется прямо в коридор.

Дон. Сейчас приду! (Уходит.)

Милли продолжает курить. Слышно, как спустили воду в уборной. Возвращается Д о н. У него некрасивое маловырази­тельное лицо с нечистой кожей. Фигура и движения лишены мужественности. Ему около двадцати лет. Одет в невзрачный серый костюм, который сидит на нем мешковато, и в рубаш­ку с мягким воротником без галстука. Он стоит в дверях, хмуро уставясь на Милли.


Дои. Как это выглядело со стороны?

Милли. Что?

Дон. Мое состояние.

Милли. Похоже, совсем уж невтерпеж было.

Д о н. Нет-нет. В комнате. Что вы увидели?

Милли. Тебя. Валялся на кровати и смотрел в потолок.

Д о н. Ничего необычного?

Милли. Чего уж тут необычного!

Дон. Во мне умерла воля к действию. Когда я лег в четыре часа, у меня была сотня причин, что­бы встать. А когда вы на меня смотрели, не оста­лось ни единой. Я отбросил их все, одну за другой. Сартр называет это состояние экзистенциальной тоской.

Милли. Все еще ищешь?

Дон. Я же объяснял вам: не ищу, а хочу обре­сти свое «я».

М и л ли. Какая разница?

Дон. У вас получается, как будто я что-то по­терял.

Милли. Ну, когда мне что-нибудь надо, я го­ворю, что ищу это, а уж коли я что-то ищу, то, значит, прежде потеряла.

Дон. Ну а у меня этого никогда и не было. Значит, и потерять я не мог!

М и л л и. Господи помилуй!

Дон. Вам этого не понять.

Милли. Плохи твои дела, дружочек.

Дон. Может, поговорим о чем-нибудь другом?

Милли. Только какое отношение все это имеет к экзаменам на бакалавра коммерческих наук?

Дон пытается игнорировать ее слова.

Потому что, какие же это занятия, честно-то го­воря? Уж хоть бы своих бедных родителей пожа­лел, выдержал бы на этот раз.

Дон. Это мое личное дело.

Милли. И их кровные денежки.

Дон. Все равно я решил бросить.

Милли. Вит как! Это почему же?

Дон. Завалил бухгалтерское дело.

Милли. Опять! В который раз?

Дон. Всего во второй.

Милли. По-моему, ты недостаточно стара­ешься.

Дон. С какой стати? Что общего имеет бухгал­терское дело с центральной дилеммой нашего ве­ка? Стану я тратить на это время! Я все рассчитал. Полсотни фунтов в месяц на прожитье — и полная свобода мыслить. В газете хватает объявлений о приеме на работу.


Милли. Только, по-моему, будущее себе так не обеспечишь.

Дон. Как можно толковать о каком-то буду­щем в Век кризиса! Вы еще хуже моих родителей.
Сейчас скажете: «Подумай о своей пенсии по ста­рости».

Милли. Что с тобой случится — это, дружок, меня не волнует! Платите деньги за квартиру, а там хоть горите вы все синим пламенем.

Дон. Ладно, договорились. Где кофе?

Милли (зевая). Я только проснулась. Где все?

Дон. Шорти — в спортивном зале.

Милли. Да! Сегодня же суббота. А он? (Пока­зывает на потолок.) Не видел, ушел он?

Дон. Нет.

Милли. На западном фронте без перемен. (Снова зевает.) Никак не проснусь. Пойти, что ли, прогуляться? Что ты делаешь сегодня вечером?

Дон. Ничего. И это меня вполне устраивает.

Милли. А я хочу переменить обстановку. Жи­венько оденусь сейчас — и на улицу. Пройдусь бод­рым шагом, подышу свежим воздухом. Тебе бы то­же не мешало проветриться. Полезно для здоровья. Ну, так как?

Дон. Воздух снаружи не такой уж свежий, как вы воображаете.

Милли. Все лучше, чем здесь. Смотри-ка, опять ты запрыщавел.

Д о н. Я же не утверждаю, что я красавец.

М и л л и. Может, слишком много сладкого ешь?

Дон. Может быть.

Милли. Но чем-то ты свое здоровье портишь.

Дон. Не ваше дело.

Милли. Спасибо.

Дон. Как насчет кофе?

Милли. Я бы не прочь поразвлечься сегодня вечерам. В кино сходить или еще куда. Весь день дома торчала.

Дон. Где же все-таки кофе?

Милли. Скоро будет. (Не трогается с места.)

Дон. Ко второму пришествию?

Милли (глядя на потолок). Ты правда не ви­дел, что он вышел?

Дон. Зачем бы я стал врать?

Милли. А чтобы мне досадить.

Дон усмехается.

Да-да! Не думай, что я не замечаю. Есть в тебе это злорадство. (Снова сосредоточенно глядит на потолок.) Ничего не слышно.


Дон. Может, он умер.

Милли. Как бы не так.

Дон. Это я в шутку.

Милли. А мне не смешно, потому что этого не может быть. Похоже, удрал, пока я не видела. Знал, что я его караулю. Весь день у себя проси­дел! Ты заметил? Он не хочет со мной встречать­ся. Верный признак, что совесть у него нечиста! И стоило мне глаза закрыть, как он — шмыг за дверь! (Раздраженно гасит докуренную сигарету и привычным жестом закуривает новую.) Я ведь спать-то не собиралась. Легла, чтобы его подсте­речь. Понимаешь: он — к двери, а я тут как тут. Помню только, как орало радио — Сисси включила его на полную мощность. Бу-бу-бу! Вот черт! Такая тут меня злость взяла. Встань, Милдред, говорю я себе, встань, подымись наверх и выброси этот поганый ящик к чертям собачьим. Бу-бу-бу! И вот тут-то я, кажется, уснула, потому что открываю глаза, а в доме холодно, темно и... не знаю, не-приютно как-то. Пусто! До чего же холодно просы­паться в пустом даме. Особенно в старом. Куда ни поглядишь — голые стены. Господи, ну и то­ска! Выключишь свет — и ты все равно как в мо­гиле.

Дон достает карандаш и что-то записывает на одной из пус­тых сигаретных коробок. Милли наблюдает за ним.

Что я сказала?

Дон. О стенах. Голый лик ужаса.

Милли. Где-то у меня спрятаны какие-то картины. Надо будет развесить их по стенам. (Меняя тему.) И в любом случае...

Дон. Где же кофе

Милли. Погоди, дай мне с мыслями собраться.

Дон (взглянув на плиту.) Вы его что — еще не поставили?

Милли. Сейчас ставлю.

Дон. Вы же сказали, что поставили воду.

Милли. Я этого не говорила.

Дон. Милли, вы ясно сказали: «Воду я уже по­ставила».

Милли. Не ври!

Дон (пряча карандаш.) Ну, тогда...

Милли. Передохни, дружок. Все равно сегод­ня ты свое «я» не обретешь.

Дон. Я пришел, потому что вы сказали, что кофе готов.


Милли. Хорошо, хорошо, ставлю воду. (Встает.)

Дон. Позовете меня, когда кофе будет на столе.

Милли (не давая ему подняться). Шш! Заше­велился! (Торопливо подходит к двери и слушает.) Это он! Похоже, был в ванной. Ага! Наводит кра­соту! Ты помнишь, чтобы он когда-нибудь прини­мал ванну в субботу? Это он назло мне. Знать бы, куда он собрался! (Прислушивается к движениям в комнате наверху.) Идет к кровати. К гардеробу. К туалетному столику. Помадит волосы. Ты когда-нибудь видел, как он это делает? Если как-нибудь утром захочешь посмотреть — поднимись к нему, но только простись со своим завтраком. Порядочного человека от этого сразу наизнанку вывернет. Он прямо-таки моет свои лапищи в помаде, а потом прилижет пару волосков, которые еще торчат на его лысине, и скалится на себя в зеркало, доволь­ный результатом. Фу, гадость. И какой дрянью ма­жется! Зеленоватой такой, прямо мятный ликер.

Дон (вставая). Позовите меня, если все-таки надумаете поставить воду.

Милли. Ставлю, прямо сейчас, сию минуту! Доволен теперь? (Подходит к плите.)

Дон. Ладно, позовете тогда.

Милли. Сядь.

Дон. Потом.

Милли. Сядь! Я хочу тебе кое-что рассказать.

Дон. Я уже наслушался.

Милли. Ты же не знаешь, о чем я собираюсь говорить. А поэтому, будь добр, сядь!

Дон. Даю вам одну минуту. Ну?

Милли (глядя на потолок). О нем.

Дон. Так я и думал!

Милли. Ты знаешь, что он сделал?

Дон. Да!

Милли. И это, заметь, после десяти лет. Де­сяти!

Дон. Я знаю.

Милли. А это большая часть человеческой жизни. Так это или не так?

Дон. Ну, так.

Милли. Еще бы не так! Отдали бы мне обрат­но эти десять лет, и черта с два он получил бы их снова.

Пауза.

Я еще не все сказала! (Помолчав.) У нас же так было заведено, Дон. Каждый субботний вечер. Как квартирная плата. Пиво и сосиски на две персоны в «Фениксе». До сегодняшнего вечера.


Дон. Теперь все сказали?

Милли. Да. Нет! Погоди. Я только хочу спро­сить у тебя одну вещь: разве это порядочно? Ну-ка ответь мне. Мазаться своей вонючей дрянью! Раз­ве это порядочно?

Дон. Нет.

Милли. Тогда пойди и скажи ему. Мужчина ты или не мужчина? Подымись наверх и скажу ему, что порядочные люди так не делают. А потом врежь ему. Дело идет о чести женщины. О десяти годах ее жизни! Врежь ему за это. (Напряженным тоном.) Встретился со старым другом из Герма­нии, как бы не так! Знаем мы этих старых друзей! Да и откуда бы ему взяться — после десяти лет и мировой войны? А купленный на той неделе но­вый костюм? Он что: решил приодеться ради ста­рого друга? Из Германии? Я не вчера на свет роди­лась. Я тоже понимаю, что к чему и чем это пахнет.

В двери, ведущей из коридора, показывается Шорти Ланг е в е л ь д, невысокий, но крепкий парень лет двадцати пяти.

На нем форма почтальона — китель и брюки; в руках — чемоданчик и боксерские перчатки.

Шор т и. Эй, Милли.

Милли. Иди к черту, я занята.

Дон (к Милли). Ну, и что же дальше?

Милли (поняв, что наговорила лишнего). А, так теперь тебе интересно слушать?

Дон. Чем же это пахнет?

Милли. Как-нибудь в другой раз.

Дон. Почему не сейчас?

Милли. Сейчас не время.

Шорти. Эй, слышьте, Сисси ушла?

Милли. Что, я твоей жене в няньки нанялась? Хотя нянька ей ох как нужна! Да и тебе тоже. Оба несмышленыши. Муж и жена — это подумать! (Дону.) Слыхал ты что-нибудь подобное?

Шорти. Милли, чего вы злитесь?

Милли (грозит ему пальцем). Ты язык не рас­пускай, Шорти Лангевельд! А ну, забирай отсюда свои манатки! Сколько раз тебе повторять, что кух­ня — не боксерский ринг.

Шорти выходит, унося чемоданчик и перчатки.

У, размазня! Просто видеть его не могу.

Дон, чей пристальный взгляд смущал Милли, теперь разра­жается смехом, видя ее явное замешательство.

Что тут смешного?

Дон. Как-нибудь в другой раз.

Милли. Можешь не трудиться. (Закуривает новую сигарету.)

Возвращается Шорти.

Шорти. Вот бы кофейком согреться, а, Милл?

Милли. Отстань! (Идет к двери.)

Шорти (шепотом). Что это с ней?

Милли (в дверях). Я все слышу.

Дон. Ну, как боксировал?

Шорти. Сегодня был спарринг. Майор Джефрис говорит, что я слабоват в защите, но зато у меня мощный прямой левой, когда я стараюсь. Он подбирает команду для рождественского матча со сборной грузчиков Дурбана.

Дон. Думаешь в нее попасть?

Шорти. Постараюсь, Дон. Хотя вот сегодня один парень — Джекобс его фамилия — здорово ме­ня достал. Левой-правой, левой-правой, потом — рраз! Прямой левой — и привет! Будь это настоя­щий бой, лежать мне в нокдауне.

Дон. В следующий раз пусти в ход свою ле­вую.

Шорти. Он так и сказал: «У тебя мощный прямой левой». Эх, найти бы мне партнера для тре­нировки из туземцев! Лучше бы всего зулуса. Вот уж держат удар! Представляешь, их невозможно нокаутировать. До того у них крепкие головы. Товил нашел себе такого. Я спрашивал Эмили, не согласится ли кто из ее братьев, и она обещала ра­зузнать. А как ты, Дон? Может, как-нибудь побоксируем? Два-три раунда, а?

Дон. Я занимаюсь борьбой.

Шорти. Дзюдо?

Дон. Харакири и все такое прочее.

Шорти. Разыгрываешь! Что делаешь сегодня?

Дон. Ничего.

Шорти. Я тоже. Ты ведь, знаешь Сисси! (До­стает конверт с заработной платой.) День получки!

Дон. Ого, ты при деньгах!

Шорти (со смехом). Да! Есть у нас один па­рень— Джордж, он на телеграммах сидит, — так он говорит: с получки уж свое получишь! С ним жи­вотики надорвешь от хохота. Всегда он что-нибудь отмочит! Только мне сегодня не до шуток. Из деся­ти фунтов девятнадцати шиллингов и шести пен­сов вычесть один фунт десять шиллингов — это бу­дет девять фунтов девять шиллингов и шесть пен­сов, правильно?


Милли (подходит к столу). И еще вычти че­тыре фунта десять шиллингов за комнату и завт­рак за неделю, плюс шесть шиллингов за стирку.

Шорти. Пять.

Милли. Шесть. Один шиллинг — штраф. Эми­ли жалуется, что очень уж воняли твои носки на этой неделе.

Шорти. Это от ходьбы, Милли. Ноги потеют.

Милли. Шесть шиллингов!

Шорти (отдавая ей деньги). Сдачу не забудь­те.

Милли. Это ты на что же намекаешь?

Голос (внезапно доносится из коридора сов­сем рядом с дверью). Шорти!

Шорти. Сисси!

Голос. Шорти!

Шорти. Я тут, Сисси.

Голос. Я жду!

Шорти. Иду. (Дону.) Ну все, началось! Те­перь только держись! (Торопливо выходит.) Трам­вая не было, Сисс. Я ждал, ждал...

Голос. Ты же сказал, что придешь в семь. Где деньги?

Милли ставит на стол два блюдца, две чашки. Кладет в каж­дую чашку по ложке растворимого кофе. Затем наливает в чашки сгущенное молоко из консервной банки с двумя отверстиями в крышке.


Милли. Сучка она, вот что. А он простофиля.

Дон. По-моему, он знает.

Милли. Тогда это еще хуже. Как только ему не стыдно!

Дон. Отчего же, стыдно.

Милли. Так почему же он ничего не делает?

Дон. Например?

Милли. По-моему, это ясно как божий день. Вздул бы ее хорошенько для начала.

Дон. Насилием он ничего не добьется.

Милли. Вот именно. Потому что у него кишка тонка.

Дон. Терпеть этого выражения не могу. Что значит «кишка тонка»?

Милли. А ты что, не знаешь? Ну тогда, дру­жок, мне тебя просто жаль. (Наливает в чашки кипяток из чайника, кладет сахар и садится.) Если у человека кишка не тонка... ну, словом, так. (По­молчав.)

«Тогда он встал,

Отвесил Оплеуху

И подлеца пришиб, как муху».



(Удовлетворенно посмеивается.) Хорошо сказано! И подлеца пришиб, как муху! Вот у такого кишка не тонка. А если человек не может отвесить кому надо оплеуху, то ему впору лечь и лапки кверху.

Дон тем временем вытащил из кармана трубку — совершенно новую — и пытается ее раскурить. Голоса Сисси и Шорти за сценой.

Шорти. Сисси...

Сисси. Нет.

Шорти. Но ведь...

С исси. Нет!

Шорти. Ну, пожалуйста, Сисси.

Входит Сисси. Ей лет восемнадцать. Бледное лицо, прямые пепельные волосы. Одета с дешевой крикливостью. Она вхо­дит босиком, держа в руках туфли и сумочку.

Сисси (входя). Сказано тебе, нет! Эти твои шелковичные черви вот у меня где сидят! И вооб­ще ты говорил, что выбросил их.

Шорти (входя вслед за ней). Я и выбро­сил, Сисси. Тех, которых ты проткнула. Они подохли.

Сисси. Ах, вот как! Значит, остальных ты пря­чешь? От кого? От меня? Это, по-твоему, хорошо? А ведь они, между прочим, мои. Джосси их мне по­дарила.

Шорти. Тебе они не были нужны. Ты их и не кормила ни разу.

Сисси. А теперь нужны. Где они?

Пауза.

Шорти Лангевельд, где мои шелковичные черви?

Шорти не двигается с места.

Знаешь, ты кто? Бяка.

Шорти. Если ты принесешь для них свеколь­ных листьев, то я...

Сисси (топнув ногой). Говорю тебе: нет! Нет и нет. Свекольных листьев ему! Спрашивать в ка­кой-нибудь старой китайской лавчонке, нет ли у них свекольной ботвы? В субботний вечер? Ты в своем уме?

Ш о р т и (протягивая бумажный пакет). Ну, несколько листиков, Сисс. Положишь их сюда, ни­кто и не заметит.

С и с с и. А как я буду выглядеть? Пойду в кино с бумажным пакетом! Набитым свекольной ботвой. Что подумает Билли? «Это свекольная ботва, Бил­ли. Для Шорти». Да, я так ему и скажу: «Шорти ест свекольную ботву, Билли». И он будет над то­бой смеяться. Опять скажет мне, что я вышла за недоделанного.


Шорти (готов претерпеть и это). Пускай.

С и с с и. А! Что с тобой говорить! (С раздраже­нием отворачивается, идет к плите и снимает су­шившиеся там чулки.)

Милли и Дон, попивая кофе, с отвлеченным интересом наблю­дают за этой сценой.

Милли. Это с каких же пор моя плита стала твоей бельевой веревкой?

С и с с и. Они намокли. А у меня только одна па­ра. По его вине. (Показывает на Шорти.) Вот его и ругайте. Это он обязан содержать семью! (Снова обращаясь к Шорти.) Между прочим, у Джосси пять пар. Пять. А ведь у нее даже мужа нет. (Приготовясь надеть чулки, поворачивается к Шорти, который с пристыженным видом смотрит на нее.) Можно ли быть таким невоспитанным? Ну-ка от­вернись!

Шорти поворачивается к ней спиной.

Я хотела бы спросить у тебя, Шорти Лангевельд, одну вещь: какой прок от мужа, если он не прино­сит домой сполна даже те жалкие гроши, которые ему платят?

Шорти (продолжая стоять спиной к ней). Да ну же, Сисси.

Сисси. Что это за почтальон, который вечно теряет письма? Ну, отвечай же, интересно будет послушать.

Шорти. Сисси!

Сисси. А, стыдно? (Дону и Милли.) Конечно, он вам не сказал. У него вычли из получки фунт десять шиллингов, потому что он опять потерял письма. Это уже не в первый раз! Вот он стоит. Спросите у него. Ты сказал маме, что обеспечишь меня. Ничего себе супружеская жизнь! (К этому моменту надела чулки.) Теперь можешь смотреть! (Надевает туфли, затем достает губную помаду, зеркальце и пудру.) Но я тебя предупредила. Ты знаешь о чем. Так вот, я не шучу. Еще раз — и все. Попробуй только принести еще раз неполную по­лучку, и я сделаю это. Честное слово, сделаю. И тогда ты меня никакими слезами не разжало­бишь.

Шорти. Сисси, не надо!

Сисси. Да-да, он плакал. Этот большой маль­чик плакал. «У-у-у... у-у-у...» Следы рекой текли. «Не надо, Сисси! Ну, пожалуйста, Сисси! Честное слово, Сисси!»


Шорти все еще стоит спиной к ней.

Я же сказала: теперь можешь смотреть. Повер­нись.

Он поворачивается. Это только раззадоривает ее.

Иди-ка сюда. Сейчас мы наведем тебе красоту.

Шорти (прикрывая рот ладонями). Не надо!

Сисси. Расскажи Милли и Дону, каким кра­савчиком мы делаем тебя у нас в комнате. Алые губки, розовые щечки! (Дону и Милли.) У нас-то наверху он мне это позволяет. (Шорти.) Неужто ты им не рассказывал? Что же ты скрываешь от своих друзей столько интересного? Знаешь, ты кто? Знаешь? (Внезапно подается вперед и что-то пишет губной помадой у него на лбу.) Вот ты кто! (Подхватив сумочку, выбегает из комнаты.)

Шорти стоит, понурив голову. Милли и Дон смотрят на него.

Милли. Шорти! Подойди сюда.

Он подходит к Милли. Она рассматривает его лоб.

«Бяка».

Дон тоже рассматривает надпись и затем что-то записывает на задней стороне все той же сигаретной коробки.

Почему ты ее не ударил? Ты же боксер. Вот бы и дал ей как следует!

Дон. Кто такой Билли?

Милли. Она говорит, будто это ее двоюродный брат. Понимаешь?

Дон (Шорти). Ты с ним знаком?

Шорти. Вроде бы.

Дон. Знаком или нет?

Милли. Отвечай ему.

Шорти. Нет.

Милли. У, дурак! Ладно, иди умойся.

Шорти выходит.

Убедился? Она ему в рожу плюет, а он только ути­рается. И поверь моему слову, ничего другого он от нее и не видит. Ты же слышал, что он говорил. Если уж женщина стерва, она во всем стерва. Черт побери, уж на что на что, а на это Шорти право имеет.

Дон (поднимая глаза от своих записей). Агрес­сивная самка и покорный самец. Потеря мужской потенции и женский бунт. Невроз нашего времени.

Милли. О ком ты?

Дон. О Шорти и Сисси.

Милли (изумленно). Когда?


Дон. Сейчас. Под самым нашим носом.

Милли. Вот эта сцена-то? Брось трепаться.

Дон. Подводные течения, Милли. Скрытые то­ки. Неужели вы их не почувствовали? Эта комната превратилась в динамо. Еще немного, и я бы не выдержал.

Милли. Да что тут было-то? Только давай по­проще.

Дон. Она пыталась возбудить Шорти.

Милли. Чушь. Билли — вот кто ей нужен. Я такого навидалась. Шорти — дурак, ничего не по­нимает.

Дон. Он прекрасно все понимает.

Милли. Так чего же он терпит?

Дон. Потому что мысль о Билли и Сисси воз­буждает его.

Милли. И откуда, скажи на милость, ты взял эту чушь? Честное слово, ты иной раз такое отмо­чишь...

Дон. Дайте мне кончить. Это еще не все. Она же знала, что я тут. Меня она тоже пыталась воз­будить.

Милли. Ну да?

Дон. Уж я-то знаю.

Милли. Сучка она, вот и все.

Дон. Мне хотелось ее ударить.

Милли. Да так, чтобы она почувствовала.

Дон. Она возбудила во мне неистовое желание схватить ее и ударить. Как она натягивала чулки? Заметили? Мне были даже подвязки видны. По-моему, она это сделала умышленно.

Милли. Похоже, я много чего не заметила.

Дон. Тут полно материала. (Снова погружа­ется в свои записи.)

Возвращается Шорти, умытый, с большими черными бо­тинками в руке. Достает с полки в глубине кухни коробку с ваксой, сапожной щеткой и прочим, усаживается на стул и принимается чистить ботинки.

Милли (Дону). Давай обмозгуй, а потом ска­жешь мне. Что-то тут происходит, и мне это не нра­вится. Никаких безобразий под моей крышей я не потерплю. Будете тут безобразничать —выгоню. (Невидящим взглядом смотрит на Шорти.)

Шорти. Плюй и чисть до блеска! По-сол­датски.

Милли (с внезапно проснувшимся подозрени­ем). Покажи-ка.

Шорти подает ей ботинки.


Сорок четвертый размер!

Шор т и. Это мистера Алерса. Он просил их так начистить, чтобы смотреться можно было.

Милли. А, так ты ему помогаешь?

Шорти (не догадываясь ни о чем). Он куда-то собрался, вот и попросил меня: окажи, говорит, мне маленькую любезность, наведи глянец на эти ботинки. А то он уже свой новый костюм надел.

Милли. И ты их чистишь? Помогаешь моему злейшему врагу?

Шорти. Да это так, маленькое одолжение.

Милли. На чьей же ты стороне?

Шорт и. На вашей.

Милли. А сам у меня за спиной оказываешь одолжения ему! Выходит, и ты тоже мне враг.

Шорти. Я не хотел никому сделать плохо.

Милли. Ну и нахальство. Сесть прямо передо мной в моей кухне и чистить его ботинки. Не на­дейся, что это сойдет тебе с рук! Погоди, голубчик. Час близится... и тогда уж никаких тебе правил, все средства будут хороши. (С негодующим видом отходит от стола, но не покидает комнаты.)

Шорти (Дону). Как ты думаешь, чистить мне их?

Дон. Валяй чисть. Не поддавайся ей.

Шорти (чистя ботинки). Ну и вечерок! А ведь я стараюсь как лучше. Знаешь, Дон... вот опять же взять женщин. Я прямо ума не приложу. Чего они хотят? Ты из кожи вон лезешь, а они все равно несчастны. Как Сисси. Она несчастна, я знаю. Но что же мне делать? В жизни всегда приходится крутиться, правда же? Я и говорю ей. Сисси, го­ворю, в жизни приходится крутиться.

Дон. А она что говорит?

Шорти. «Ну и давай крутись больше!» А? Уж я ли не потею, Дон! Когда таскаю почту. А на рождество три раза обойди участок да еще по­сылки доставь! Вот когда я потею! Знаешь, в чем тут, по-моему, дело? Женщине требуется много времени, чтобы полюбить. А ты помалкивай себе и жди.

Милли (подходя к Шорти, сидящему возле стола). У него вид напуганный, а? У Алерса?

Шорти. Нет.


Милли. Зря! Можешь так ему и сказать, когда пойдешь отдавать ботинки. Прежде чем он выйдет сегодня из этого дома, я намерена получить от него ясный ответ на несколько простых вопросов.


Шорти. Я скажу ему, Милли.

Она снова отходит от стола.

Дон. Ты давно женат?

Шорти. Полгода скоро. Я у ее матери с ней познакомился. В Бойсенсе, Веренигинг-роуд, сорок девять. Тогда я еще телеграммы доставлял. Пони­маешь, дед у нее помер. Так вот, Дон, отдаю я ее мамаше телеграмму, а она прочла и как заплачет. Стоит там на заднем крыльце и плачет. А Сисси во дворе была. Там у них старая шина к дереву подвешена — вроде качелей. Она как раз качалась. Вот, значит, ее мать плачет на крыльце, а Сисси кричит оттуда: «Что случилось, ма?» Тут я снимаю фуражку, подхожу к ней и говорю про телеграмму. Она спросила, как меня зовут. Вот так мы с ней и подружились. (Все это время он чистит ботинки.) С полгода дружили, встречались, а потом я решил: пора бы нам пожениться. Поговорил с Сисси, и она согласилась. Ей хотелось замуж—все-таки пе­ремена. Ее мамаша спрашивает, достаточно ли я получаю, и я отвечаю «да». Тогда, говорит, она не против и бог мне в помощь. (Молчит. Ставит бо­тинки на пол.) Но есть тут, Дон, одна загвоздка. Мы не венчались в церкви. Нас в мэрии зарегист­рировали. Ей, понимаешь, поскорей хотелось. Че­ловек, который нас записывал, сказал, что все в порядке и мы теперь муж и жена. Потому что это законный брак, понимаешь? Мне и свидетельство выдали. Только больно уж быстро это делается! Все равно как если бы на работу нанимался. Наде­ваешь костюм, берешь с собой документы, папашу, мамашу и невесту. Тебе задают пару вопросов, че­го-то еще напишут... и ты думаешь: вот я и женат. Но когда мы пришли домой — мы поселились в ме­довый месяц на улице Де Корте, в пансионе Шемли, — так вот, когда мы пришли туда, мы уже не были так уверены в этом. Вот в чем беда, Дон, По-моему, Сисси до сих пор не очень верит, что мы по-настоящему женаты. Она боится.

Дон. Сколько времени ты даешь себе?

Шорти. Ты это о чем?

Дон. О твоем браке. Как долго он, по-твоему, продлится?

Шорти. До конца жизни.


Д о н. Несмотря на все это!.. (Углубляется в свои заметки.)

Ш о р т и. Мы же любим друг друга.

Дон. Обсудим это объективно. Как ты думаешь, что такое любовь?

Шорти. Ну, по-моему, когда тебе кто-то очень нравится, больше всего на свете. А по-твоему?

Дон. Предположим, я скажу — секс.

Шорти. Ты о?..

Доп. Да. Скажем так: сердце любви бьется ниже пояса. Отлично! (Записывает.) Ты согла­сен?

Шорти (решительно). Нет!

Милли (вернувшись к столу). Во-первых, ма­ленький вопрос о тех пятидесяти фунтах, про кото­рые он так вовремя забыл. Зато я не забыла. И ес­ли он пройдет сегодня через ту дверь, я потребую их обратно — наличными плюс проценты за десять лет. Можешь и это ему передать. Он сказал, куда идет?

Шорти. Нет.

Милли. Не отвечай сразу «нет»! Подумай...

Шорти. Он только сказал, что уходит.

Милли


следующая страница >>