litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 3





В. И. метлоВ

проблемы взаимоотношения
философского и научного
(к опытам создания философии науки)


Не очень долгий период относительно автономного существования специально-научного познания и философии, которым завершается стремление специальных дисциплин освободиться от фи-лософии, сменился на стыке XIX и XX столетий возвращением
философии в сферу интересов ученого-специалиста. Это было вызвано вовсе не абстрактным стремлением к спекулятивному освоению завершенного в своем развитии материала; оно диктовалось кризисной ситуацией, кризисом рационализма, кризисом, оказавшим потрясающее воздействие на умы исследователей. Он выражался в утрате той или иной научной дисциплиной предмета в отсутствие ясного представления о том, чем занимается та или иная отрасль научного познания. Обращение к философии в этих условиях рассматривалось как нечто способное вернуть поколебленное чувство уверенности в возможности рационального познания реальности. Значение философии состояло в данном случае в том, что она открывала возможность поставить вопрос об обретении предмета той или иной отрасли научного познания, то есть касалась существа дела. К философии обращались в надежде обрести корректное видение того, чем, собственно, занимается та или иная отрасль научного познания1.

Понимание этого положения вещей задает корректную историческую перспективу, в которой, как нам представляется, только и возможно решение вопроса о взаимоотношении философии и науки, по крайней мере в настоящее время. Эта перспектива принимает более осязаемые формы, когда мы осознаем, что движения в области взаимоотношений философского и специально-научного в самой непосредственной форме определяются характером отношений между субъектом и объектом познания, между материальным и идеальным.

Интерес к проблеме взаимоотношения философского и специально-научного стимулируется также и институциализацией проблемы в виде кандидатского минимума по курсу «история и философия науки». Новая программа кандидатского минимума для аспирантов и соискателей, заменившая экзамен по философии экзаменом по истории и философии науки, вызвала к жизни значительное количество учебников, учебных пособий и прочих материалов, призванных дать удовлетворительное решение поставленной задачи. Образовательная услуга оказывалась с большой степенью оперативности таким же примерно образом, как это имело место в связи с необходимостью создания курса «Концепции современного естествознания», также вызвавшего к жизни значительное количество работ. Надо сказать, что в этом стремительном ответе на возникшую потребность не следует непременно видеть свидетельство конъюнктурного подхода: отечественные исследования по философии, логике и методологии научного познания с достаточно давних пор пользуются заслуженным признанием как

в нашей стране, так и за рубежом.

Вместе с тем некоторые моменты взаимоотношения философского и специально-научного оставались невыясненными в тот, скажем, классический период исследования названной проблематики и в этом виде выступили в современный период. Институциализация названной проблематики сделала проблемой вопрос о предмете дисциплины, обозначаемой как «История и философия науки», который редко обсуждался в прежних исследованиях, занятых философскими проблемами тех или иных отдельных отраслей научного познания.

Иногда создается впечатление, что главной задачей, стоящей в настоящее время перед философами, является задача создания новой дисциплины. Между тем не очень далекий экскурс в историю взаимоотношения философии и специально-научного познания отчетливо свидетельствует о том, что проблемы философии в ее отношении к специальной науке оказались поставленными в видах разрешения трудностей, с которыми столкнулась в определенный период та или иная специальная наука. Физика и психология с соответствующими тезисами: «материя исчезла», «сознание испарилось» – весьма отчетливо характеризуют ситуацию: речь заходила, по существу, о предмете исследования той или иной специальной науки, и в этом случае отказ от философии в ее классической форме, характеризуемой как имеющая в качестве главного вопрос об отношении материального и идеального, или, напротив, обращение к ней казались способом спасения науки как рационального предприятия.

Интерес к философствованию по поводу науки, к проблеме взаимоотношения философии и науки не является, таким образом, праздным занятием спекулятивного мыслителя над вполне оформившимся, то есть характеризующимся ясным представлением о предмете и методе, знанием в определенной отрасли науки или в науке в целом; напротив, он возникает в условиях определенного рода растерянности, неясности в понимании самого предмета той или иной отрасли научного познания.

Это переживается иногда как кризис рационализма, в особенности когда речь заходит о кризисных ситуациях в основаниях наук, слывших цитаделью надежности. Замечательный математик

Г. Вейль говорил о том, что всю свою творческую жизнь он чувствовал себя подавленным и лишенным мужества перед лицом парадоксальных ситуаций, сложившихся в основаниях физики и математики. Обращение к философии становится, таким образом, жизненно важным для той или иной науки, оказываясь в сердцевине решения вопроса о самом предмете научного познания.

Ставить вопрос об отношении философии и специальной науки вне отношения к тому предмету, познание которого, собственно, и является целью, – абстрактная постановка вопроса. Можно сказать и точнее: это постановка вопроса лишь на языковом уровне, вне забот о том, что лежит за уровнем языка. Конечно, философия представляет собой рефлексию над наукой, но наука – это всегда предметное знание. В поле зрения рефлектирующего вольно или невольно должен попасть не только язык науки, но и тот предмет, который является предметом этой науки. В этой связи естественно полагать, что философия, представленная в этом качестве (рефлексии над наукой), оказывается вместе с тем и знанием о том же предмете, о котором идет речь в науке.

Конкретное выражение кризис приобретал в виде антиномических ситуаций, которые представляли собой столкновение положений, характеризующих аспекты некогда не порождавшего сомнений целого. Прежнее интуитивное видение предмета оказалось замененным противостоящими характеристиками. Предмет стал проблемой. «Не могло быть больше и речи о данном предмете; но также и о познании как простом (blosser) анализе данного. Напротив, как раз предмет оказывается задачей, является проблемой, уходящей в бесконечность (ist Problem ins Unendliche)», – писал
П. Наторп2.

В ходе исторического развития каждая из сторон антиномий, возникающих в специальных дисциплинах, оказывалась предметом той или иной дисциплины: первоначальной реакцией на упрощенный материализм физических теорий (Больцман, Лоренц) состояла в отбрасывании материализма, вообще предметности, провозглашение в качестве предмета движения без носителя (Оствальд, Бергсон).


В различных отраслях научного познания к этому времени уже
сложились направления, представлявшие разорванные аспекты некогда единого предмета, но выдающие этот аспект за весь предмет: меркантилизм и теория физиократов в политической экономии, формалистический и интуиционистский подходы к основаниям математики, корпускулярная и волновая картины реальности в физике, бихевиоризм и интроспекционизм в психологии, генетические исследования, вступившие в конфликт с эволюционной теорией, лингвистика синхроническая и лингвистика диахроническая, история индивидуализирующая и история универсализирующая, медицина, понимаемая как естествознание, и медицина как психоаналитическая теория (глубинная психология), словом, практически всюду сложились ситуации, где интерес к предметности оказывался противопоставленным интересу к развитию и его условиям.

Распад на направления, как видим, коснулся всех дисциплин, хотя в ряде случаев мы можем заметить и стремление к компромиссу, как это, скажем, имело место в формулировании квантово-волнового дуализма. Тем не менее опыты соединения крайностей носили случайный, методологически невыдержанный характер, а потому проблема оставалась вне адекватного осмысления. Распад доводился фактически до отделения обосновательных исследований от методологических, предметного – от исторического, пространственного – от временного.

В философии этого рода положение вещей известно со времен античности: Парменид и Гераклит представляют самым отчетливым образом противостояние субстанциального и связанного с движением. Знаменитая апория Зенона «летящая стрела», может быть, наиболее впечатляющим образом представляет этот распад единого на неподвижное бытие и чистое движение, без носителя.

В классической философии это приобретает характер распада на элементы и метод у Канта, в посткантовской традиции резюмируется в столкновении Шопенгауэра с Гегелем: отвергая возможность определения «вещи в себе» временем, Шопенгауэр настаивает на единственно значимом для него вопросе: что вместо откуда, как, куда. Субстанциальное противопоставляется тем самым историческому, временному.


Первое движение-реакция на кризис в основаниях специальных наук, в первую очередь в основаниях математики и физики, сводилось к поиску надежного фундамента научного познания и процедур перехода от исходного надежного уровня к обобщениям. Естественное недоверие к абстракциям, для которых не находилось эмпирического содержания, породило стремление к отождествлению надежного, обоснованного знания с эмпирическим уровнем; в особенности же трудности, привносимые в научное мышление основным вопросом философии, то есть метафизикой, приводили исследователей к мысли о необходимости искать надежный фундамент знания вне сферы значимости основного вопроса философии, к отбрасыванию именно метафизической проблематики.

Мы не будем описывать эволюцию неопозитивистского движения в связи с таким решением этой задачи, это было вполне корректно и обстоятельно рассмотрено в отечественной и зарубежной литературе; обратим лишь внимание на то обстоятельство, что проблема оказалась неразрешимой в том виде, в каком ее решение виделось представителям движения, а именно: как построение уровня знания, выведенного из сферы значимости отношений «субъектное – объектное», «материальное – идеальное», то есть нейтрального по отношению к основному вопросу метафизики уровня. Эмпирическое во всех его возможных вариациях оказалось существенно нагруженным априорным, теоретическим, и это обстоятельство представляет собой одно из важных звеньев на пути разрушения логического эмпиризма. Демарш, характерный для логического позитивизма, неопозитивизма, в сущности, был повторен концепциями, которые едва ли возможно прямолинейно связать с ним. Тем не менее от формалистической системы оснований математики Д. Гильберта до грамматологии Ж. Деррида – один и тот же мыслительный ход, а именно – стремление отбросить отношения «субъект – объект», «материальное – идеальное», выйти к непосредственной данности: Гильберт критикует современные ему системы оснований математики, которые были существенно связаны с идеей сопоставления математики с действительностью, Деррида критикует лингвистические системы, положившие в свое основание отношение знака и вещи (фонологические системы).


Другим слабым звеном доктрины неопозитивизма оказалась проблема логического оправдания индукции. По этому пункту также существует обильная литература, но мы, как и в случае с проблемой эмпирического уровня, ограничимся замечанием следующего порядка: поставленная, естественно, в контексте логического эмпиризма как проблема логического оправдания, проблема индукции оказалась неразрешимой именно в этой ее постановке, в том числе и тогда, когда к ее решению привлекались довольно мощные средства различного типа вероятностных и индуктивных логик. Доктрина неопозитивизма, логического позитивизма, оказалась разрушенной в самых своих существенных пунктах. Это был кризис юмовского этапа развития взаимоотношения между философией и наукой.

Решение ни одной из названных проблем в том духе, который намечался движением, не удалось. Не удалось построить нейтральный, выведенный за пределы отношений «субъект – объект», «материальное – идеальное» базис, потерпели неудачу опыты логического оправдания индукции, даже предпринятые с использованием мощных средств различного рода вероятностных логик; наконец, оказалась неудовлетворительной программа формалистического обоснования математики, как это показали результаты К. Гёделя. Понимание математики как системы знаков, как лишь языка в новое время восходит к Д. Юму и соответствует именно позитивистскому видению проблематики.

Ясным прежде всего оказалось следующее: объективизм, объективистское понимание предмета научного познания предстало перед исследователями – учеными и философами – как несостоятельное. Осознание необычной роли субъекта в процессе познания, которым характеризуется становление науки в начале ХХ столетия, привело в целом и к осознанию фундаментальной роли отношений «субъект – объект», «материальное – идеальное» в решении вопросов специально-научного знания. К. фон Вайцзеккер подчеркивает необходимость уяснения позиции квантовой теории в основном вопросе философии, прежде чем обратиться к более специальным физическим проблемам3.


Именно возникающие в этой связи трудности привели, в частности, к тому, что первой реакцией на них было стремление избавиться от предмета. Быть может, наиболее впечатляющим образом такого рода позиция представлена взглядами уже упомянутых В. Оствальда и А. Бергсона. Оствальд с концепцией энергетизма одно время был хрестоматийным примером автора, отрывавшего движение от движущегося4. Но и Бергсон совершенно недвусмысленно говорил то же самое: «Существуют изменения, но за этими изменениями нет вещей, которые изменяются: изменение не нуждается в какой-то поддержке. Существуют движения, но нет инертного объекта, неизменного, который движется: (факт) движение(я) не имплицирует движущегося тела (mobile)»5. Это пример мыслителей, находящихся на противоположных полюсах философской палитры, но идентичным образом реагировавших на проблематику, выдвинутую фактически еще элейской школой.

Этот объективизм должен был завершиться логическим позитивизмом, чтобы оказалась логически корректно показанной его неудовлетворительность. Кризис объективизма сопровождался осознанием роли субъектного, субъективного фактора в качестве фактора становления изучаемой предметной реальности, в качестве фактора, обеспечивающего научную объективность.

Первые движения в уяснении роли субъективного фактора оказались существенно связанными со становлением антиномий кантовского типа в различных отраслях современного научного познания. Но антиномия – это синоним (свидетельство, признак) недоступности «вещи в себе», изучаемого предмета для субъекта, исследователя. Преодоление антиномичности, где бы она ни выступала, является вместе с тем обретением доселе недоступной вещи. Опыт этого рода, представленный классической немецкой философией,

в высшей степени и самым непосредственным образом имеет отношение к проблемам взаимоотношения философии и науки: столкновения антиномии чистого разума Канта повторились в материале современного научного познания.


В общем виде реакция на кризисные состояния в науке имеет и вполне определенное историко-философское выражение: метафизика становления (А. Н. Уайтхед говорил о том, что прояснение тезиса «все вещи изменяются» – главная задача метафизики) существует наряду с метафизикой (неподвижного) бытия, аналитика сознания – наряду с аналитикой бытия. Едва ли, однако, позиция такого рода окажется комфортной, скажем, для историка общества или для биолога-эволюциониста, да и вообще в наше время для любого ученого: здесь вопрос о том, что такое то, что находится в движении, в процессе, скажем, проблема предмета истории, проблема вида, представляет собой вопрос о жизни и смерти их дисциплины. Впрочем, и в философии названная односторонность вместе с другой, ей противостоящей, оказывается достаточно корректно преодоленной, например, в послекантовской традиции. Р. Коллингвуд и Э. Майр дают очень хорошие примеры понимания важности корректной характеристики предметной реальности и более того – достаточно корректного решения проблемы.

С примирением с антиномичностью, с отсутствием представления о том, каким же образом выглядит в этом случае объект, мы имеем дело в принципе дополнительности Н. Бора. Нельзя не отметить кантовское содержание и кантовский характер происхождения этого принципа, с той лишь разницей по сравнению с Кантом, что Бором эта антиномичность принимается как собственное содержание науки, тогда как у Канта это граница, за которую не смеет заходить научное познание.

Луи де Бройль после долгих лет исповедывания копенгагенского символа веры осознал неудовлетворительность копенгагенской интерпретации квантовой механики, пришел к пониманию необходимости синтеза возникающих в связи с кризисом прежней физической картины крайностей: снятие для него происходит на объектном уровне. «Теория ведения (guidage) частицы волной (теория волны-пилота) позволяет понять, ‹...› почему вероятность присутствия частицы в какой-либо точке в определенный момент представлена квадратом амплитуды нормированной функции ψ. Но на деле теория ведения недостаточна для того, чтобы доказать строго этот хорошо установленный факт, и мои размышления об этом привели меня к мысли о необходимости введения следующей гипотезы: в дополнение к движению ведения, которое навязано частице распространением волны, частица должна также быть одушевленной произвольным (aléatoire) движением, которое имеет своим действием суперпозицию на движение ведения возмущения (agitation), аналогичное броуновскому движению. Тогда оказываемся приведенными к мысли, что любая частица находится в постоянном контакте с неким скрытым термостатом, который непрерывно обменивается с ней энергией в форме теплоты»6.

в этой связи следует заметить, что традиционно рассматриваемый как прогресс в развитии метанаучных исследований переход от неопозитивистского понимания науки и ее развития к постпозитивистскому этапу представляет собой в такой же мере односторонность, что и позитивистский подход к науке. К эволюционному пониманию научной реальности перешли, как представляется, просто в порядке оппозиции логическому позитивизму, без анализа условий возможности такого эволюционного, исторического, по существу, подхода. Можно себе представить, чем мог оказаться такой подход в концепции К. Поппера с характерным для этого автора отношением к историзму. Главное, на что здесь следует обратить внимание, – это отношение к эволюционной теории в биологии: эволюционный подход к анализу знания К. Поппера связан с существенной деформацией биологической концепции эволюции, деформацией, осуществляемой под влиянием общеметодологических принципов. Принципы же эти отмечены существенным антидиалектическим пафосом, который приводит их автора к отрицанию значения обосновательного момента в развитии знания (а это представлено в биологической теории эволюции методически корректным определением вида), к отрицанию закономерности движения, развития знания – а в биологической теории эволюции ставятся именно эти вопросы. Если в позитивизме главной задачей полагалась задача обеспечения надежности знания, его обоснованности (нейтральный эмпирический уровень, логическое оправдание индукции), то в постпозитивизме противоречия позитивистского подхода к научному познанию не были разрешены, в частности задача обоснования оказалась просто отброшенной. В этих условиях проявляются противоречия такого односторонне методологического, направленного на уяснение особенностей развития научного знания подхода. К. Поппер в своей работе «Объективное знание. Эволюционный подход» довольно отчетливо представляет эту противоречивость. Она выражается прежде всего в том, что неудовлетворительным образом объясняет развитие, рост знания, и именно в силу пренебрежения аспектом обосновательным, предметным. Проблема развития, роста знания становится здесь проблемой языковой, оторванной от предметной реальности, что, впрочем, достаточно определенно выражено и Поппером, и Куном. Эволюционный подход к проблемам развития, роста знания у Поппера оказывается эволюционным подходом, в котором совершенно игнорируется вопрос о том, что, собственно говоря, эволюционирует, совершенно отсутствует вопрос о предмете знания.


Следует отметить, что уроки, извлекаемые из эволюционной парадигмы в биологии методологами науки, более чем скромны по сравнению с тем, что может дать современная эволюционная теория: у методологов полное непонимание того, что современная биологическая теория эволюции фактически осуществила синтез предметного и связанного со становлением, то есть решила задачу, с которой еще предстоит справиться в современной философии.

Сомнительна, между прочим, и польза, которая может быть принесена методологией науке. М. Вебер по этому поводу писал так: «Методология может быть всегда лишь осознанием средств, которые оправдались в практике, а что они явно осознаны, также мало является предпосылкой плодотворной работы, как знание анатомии – предпосылкой “правильной” ходьбы. Действительно, как тот, кто хотел бы шаг за шагом контролировать свою походку сведениями из анатомии, столкнулся бы с опасностью, точно то же самое может встретиться ученому специалисту при попытке определить цели своей работы на основе методологических соображений. Если методологическая работа – как это, естественно, и является ее намерением – в каком-либо пункте может непосредственно оказать услугу практике историка, то это возможно именно потому, что она его делает способным раз и навсегда избавиться от очарования философски украшенного дилетантизма. Только через выявление и разрешение предметных (sachlicher) проблем обосновывались науки и развивается их метод, напротив, никогда не были решающими чисто теоретико-познавательные или методологические соображения» (курсив наш. – В. М.)7. М. Вебер, как видим, очень определенно подчеркнул связь, органическую зависимость предмета и метода. Между прочим, в тенденциях связать философию науки с философией техники просматривается именно стремление к предметности, к оставлению односторонне языкового подхода.

Разложение на фундаменталистские и методологические подходы, характерное с некоторых пор и для наших дней, завершилось достаточно поздно, когда в качестве реакции на крах позитивистских попыток построения (единого) научного знания оформилось собственно антиюмовское, прокантовское движение в метанаучных исследованиях, представленное прежде всего работой К. Поппера «Logik der Forschung» (1934).


Методологическое движение вкупе с фундаменталистскими подходами, представленными логическими позитивистами, лишь резюмировало в этом противопоставлении позитивизму сложившееся в науке в целом положение вещей. Оно оказалось закреплением в метанаучных исследованиях нашего времени того распада, который характерен для кантовских «Критик», а именно – распада на учение об элементах и учение о методе. Констатация этого положения вещей важна в той мере, в какой мы достаточно определенно представляем себе опыт преодоления кантовской ситуации в истории философии.

Провозглашаемый в методологии науки, в постпозитивистской традиции эволюционизм, как мы уже отметили, оказался односторонним, существенно искаженным по сравнению с тем эволюционизмом, который сложился в биологических исследованиях, существенно отставшим от его уровня. Сказанное позволяет понять, что переход от позитивистского, точнее сказать, неопозитивистского освоения темы «философия и наука» к методологии был не преодолением позитивизма, но простым отбрасыванием его, а следовательно, подчеркнем это еще раз, методологический подход оказался такой же односторонностью, что и отвергаемый им логический позитивизм.

Мы можем констатировать, что во взаимоотношениях философии и специально-научного познания имеет место вполне определенная логика и что эта логика в точности воспроизводит движение в философии от Юма к Канту и, как нам кажется, дальше, к Гегелю и Марксу. Это позволяет высказать догадку, что главной задачей

в случае с взаимоотношением философии и науки, так же, как и в названном периоде развития философии, является


следующая страница >>