litceysel.ru
добавить свой файл
1



В. Рабинович


О НЕКОТОРЫХ ИДЕОЛОГЕМАХ В СМИ

И … «СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ»


«Панславянский патриотизм», «коренные – некоренные народы», «традиционные – нетрадиционные религии», «враг внешний и враг внутренний»… Все эти расхожие идеологемы некоторые исследователи стараются вычитать из «Слова…». Более того. Чуть ли не всю последующую историю России стараются вычитать из него же. Не получается…

Предлагается новая интерпретация этого замечательного произведения Древней русской литературы, на открытие которой потратил столько лет Колумб этой литературы Дмитрий Сергеевич Лихачёв.


В начале было рокотаху

Что за рокотаху такое и почему оно в начале? А если в начале, то в начале чего? А может быть, это гул, восставший по-над водою, когда над нею носился Божий дух, а воды ещё не было, а была она лишь в замышлении второго дня,а дух уже носился над нею, вдохновляя творца на творческие дела?

Ветер дул, оттого и гул. И сулил «неслыханные перемены, невиданные мятежи», как предположил, правда, по другому случаю, Ал.Блок.

Итак, начинается песня о ветре,

О ветре, обутом в солдатские гетры,

О гетрах, идущих дорогой войны,

О войнах, которым стихи не нужны.


Войнам, согласно В.Луговскому, - да. А вот стихам? Не прорицают ли они всё на свете, в том числе и это лихо?

Но… рокотаху. Что это? Существительное, глагол, деепричастие? Самодеяние…

Когда я начинал навеянное «Цветочками» св. Франциска лет тридцать тому стихотворение «Ах, братец Одуванчик…», одуванчик и другие жители лугов мне отвечали так:

Себя не сознаваху,

Ни плоть свою, ни дух,

Они в ответ сказаху,

Пролепетаху вслух…


Что они мне тогда сказали, сейчас неважно; а важно то, что пролепетаху вслух.

А ещё раньше было «Слово о полку Игореве» (в школе и во второй раз - в Литературном институте), где струны «сами славу князьям рокотали» (по-ихнему - рокотаху). Так начиналось «Слово…» Так начиналась русская словесность. Так по «Слову…» (?) начиналась история моего отечества и меня в том числе.


И всё это - в рокотаху? Или всё-таки не всё? Или: так ли уж сами струны рокотаху или, может быть, кто-то их рокотал?

Сами - не сами… Но рокотаху.

А теперь и в самом деле начнём.

*

«Начаться же этой песне по былям нашего времени, а не по обычаю Боянову ». Так начинается «Слово о полку Игореве» о проигранном им сражении с половцами в 1185 году.

Кто сочинил «Слово…»?

Представлено два образа сочинителя. Два Бояна - два поэта. Один - давний - поёт по обычаю. Другой - летописный, поёт, так сказать, с натуры. Но начинает как истинный гусляр (аэд, рапсод, ашуг или акын). Как все всегда начинают, когда затевают песнь. Затевают летописание как песнопение. Но всё дело в том, как они это начинают.

Как начинает первый - вещий - Боян: «…если кому хотел песни слагать, то растекался мыслию по древу, серым волком по земле, сизым орлом под облаками, ибо помнил он, говорят, прежних времён усобицы. Тогда напускал он десять соколов на стаю лебедей, и какую лебедь настигал сокол - та первой и пела песнь старому Ярославу, храброму Мстиславу, зарезавшему Редедю перед полками косожскими, прекрасному Роману Святославичу». Такой вот был языческого замеса вещий Боян: язычески напускал соколов на лебедей, и первая смертельно раненая лебедь должна была славить вместе со всей его роднёй Мстислава, зарезавшего князя косогов (черкесов) Редедю. Вот какой был этот вещий Боян - поэт, славящий такое вот патриотическое зверство песнею умирающей лебеди:

…Пела древний киевский престол,

Поединок славила старинный,

Где Мстислав Редедю заколол

Со своей косожскою дружиной.

И Роману Красному хвалу

Пела лебедь, падая во мглу.


(Этот фрагмент дан в переводе поэта-лирика Н.Заболоцкого, хотя сам сюжет хамски языческий, варварски дик, но и лирически нежен - «пела лебедь, падая во мглу».)

Что же получается? Редедя мертв (так ему и надо). Мертва и лебедь, павшая жертвой языческого ритуала. А Боян растекается себе мыслию по древу, серым волком рыщет по полю и под облаком парит орлом. Мог бы и лебедь заклевать своим орлиным клювом - под стать тому языческому соколу. Вот каким мог быть поэт «Слова…» Такая возможность, не реализованная в «Слове…», аукнулась в «Скифах» Блока:


…Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет

В суровых нежных наших лапах?!


Варварская - скифская - на голубом глазу невинность, а по сути хамский нахрап.

А Боян - поэт «Слова…» - иной. Он - поэт-лирик. И представлен он так.

В оригинале:

«Боян же, братие, не десять соколов на стадо лебедей пущаше, нъ своя вещиа пръсты на живая струны въскладаше, они же сами князем славу рокотаху».

В переводе В.Жуковского:

«Боян же, братия, не десять соколов на стадо лебедей пускал, он вещие персты свои на живые струны вскладывал. И сами они славу князьям рокотали».

В переводе О.Творогова:

«А Боян, братья, не десять соколов на стаю лебедей напусал, но свои вещие персты на живые струны возлагал, а они уже сами славу князьям рокотали».

В переводе Н.Заболоцкого:


Но не десять соколов пускал

Наш Боян, но, вспомнив дни былые,

Вещие персты он подымал

И на струны возлагал живые, -

Вздрагивали струны, трепетали,

Сами князям славу рокотали.


Каждый переводчик предпочитает в чём-то одном быть точным, соглашаясь на приблизительность в чём-то другом. Но все они точны в том, что не сам Боян - вещий (в отличие от языческого предшественника), а персты его вещие. Они вещают. На ощупь точны. Точно возлагают себя на струны. Жуковский вдобавок точен в переводе глагола «въскладаше»: «вскладывал». Но у всех переводчиков струны живые и рокочут сами.

Почти бесконтактно (так сказать, «лёгким манием руки») рождается каждое слово поэмы - славословное, словославное… Невоинственное. Чистое. «В звонко-звучной тишине» (В.Брюсов). На всю Русь. Но не великую, не третьеримскую. Не «от Москвы до самых до окраин». Славословие - словославие из пусть большого, но одного гнезда - с Киевом на Днепре посередине. А в небольшом отдалении Тмутаракань, Корсунь, Тамань, Сурож, Путивль и малые речки-притоки днепровские и донские. Вот и вся Русь. Семейная. Которую можно петь и каждого в ней князя - сына, брата, шурина, деверя, отца или деда - любить и славить. Хорошо! А если воспарить орлом или белой лебедью, или нежною голубкой, или чайкой плачущей, то можно всю землю разом обозреть - милую и родную. Вот она, возможность лирического слова!


Но замесы варварской прапамяти сшибаются и клокочут. Зарезанный Редедя-черкес на виду у своих - чужих. Сокол клевачий. И лебедь, поющая свою последнюю песню. Велесова прапамять жива. А вещий Боян, внук Велеса, будь он автором «Слова…», спел бы: «Кони ржут за Сулой - звенит слава в Киеве! Трубы трубят в Новгороде, стоят стяги в Путивле…» И вот уж не соколы, а стая галок несётся к Дону. Войско наизготове. Но солнце затмилось. А страсть воина князю ум охватила, и желание изведать Дона Великого оказалось сильнее предзнаменования. «Хочу, - сказал, - копьё преломить на границе поля Половецкого, с вами, русичи, хочу либо голову сложить, либо шлемом испить из Дона».

А можно было бы, вняв природному страху-предзнаменованию, петь и петь себе, внимая рокоту струн. Ведь они сами вздрагивали и сами трепетали, оставаясь у начала песни - при своём рокотаху. И эта возможность тоже аукнется в русском стихе ХХ века. У Мандельштама, который «Лепет из опыта лепит// И лепет из опыта пьёт». Или у Окуджавы, удивлённого тем, «как умеют эти руки // эти звуки извлекать!» Единственное, что умеют хорошо делать русские люди (русские поэты) на своей русской земле!

Но… неймётся. Но… шлея под хвост. Руки чешутся. Лирическое скучает по эпическому. И тогда лира - по барабану. Рокотаху самозабвенного гусляра забили орлы своим клёкотом: «Зверей на кости зовут». А «лисицы брешут на червлёные щиты». Ещё одна возможность - на этот раз имперская - отзовётся через века: державинская «птичка военна снегирь».

И вот уже третий Боян - натуральный автор «Слова…» - затянул свою летописно-эпическую песню, соскользнув с того, с чего начал Боян № 2, - с нежнейшего рокотаху в глухую поножовщину боя. Тоже песня, но кровавая песня войны.

Вернуться бы к лире - лепечущему рокотаху, мурлыкающему лепету!


*

И вправду: лирическое рокотаху настраивает на лирический лад иные голоса поэмы: златословие увещевательной мудрости Святослава и ритуальный плач Ярославны на городской стене, чтобы у всех на виду. Эти два голоса назначены окоротить-приструнить кимвалы бряцающие.


Само лиётся умнословие Святослава, точится слёзолитие Ярославны. Но - всем князьям на послух. Но - любимому мужу, хотя и на миру, предназначен этот красивый взрыд.

Святослав - князьям: «Не вздымайте более стягов своих, вложите в ножны мечи свои затупившиеся […] в своих распрях начали вы призывать поганых на землю Русскую, на достояние Всеславово. Из-за усобиц ведь началось насилие от земли Половецкой! […] Не было тут ни брата Брячислава, ни другого - Всеволода, так он один и изронил жемчужную душу из храброго своего тела через золотое ожерелие. Приуныли голоса, сникло веселье. Трубы трубят городенские».

Заболоцкий это место переложит так:

И в смертный час на помощь храбру мужу

Никто, о братья, в бой не поспешил.

Один в степи свою жемчужну душу

Из храброго он тела изронил.

Через златое, братья, ожерелье

Ушла она, покинув свой приют.

Печельны песни, замерло веселье,

Лишь трубы городенские поют.


Золотой плач Святослава под аккомпанемент «труб городенских» как бы без трубача. Плач по тихой возможности жить и радоваться. Жить - дружно, а радоваться - тоже вместе. По-семейному. По-родственному.

Выпавшую из тела израненую душу услышала Ярославна и на виду у всей малой Руси ответила плачем: «Полечу […] чайкою по Дунаю, омочу шелковый рукав в Каяле-реке, оботру князю кровавые его раны на горячем его теле». Пусть далее восплачет Заболоцкий слезами несчастной Ярославны, не желающей прирастать чужими землями, хотя и вражескими Половецкими, но чужими.

И вновь лирическая инвектива природным - языческим - силам. Схождение двух Боянов в мелосе Ярославны. Но солирует голос Бояна второго, когда плачет сам плач. Пусть ритуально. Но сам! В лирической подпевке рёву стихии:

«Что ты, ветер, злобно повеваешь,

Что клубишь туманы у реки,

Стрелы половецкие вздымаешь,


Мечешь их на русские полки?

Чем тебе не любо на просторе

Высоко под облаком летать?

Корабли лелеять в синем море,

За кормою волны колыхать?

Ты же, стрелы вражеские сея,

Только смертью веешь с высоты.

Ах, зачем, зачем моё веселье

В ковыли навек развеял ты?»


*

Великая Русь ещё только будет. А Российское царство с Москвою-Римом (хотя и третьим) и в страшном сне не мнится.

Но… памятники литературы Древней Руси - это литература, хотя и средневековая, великой России, со всеми банальными идеологемами прицеплеными к этому величию (в смысле величины) и захватившими в свой идеологический полон даже гениального Лихачёва - Колумба этой литературы. Вот что он пишет: «В “Слове о полку Игореве” остро ощущается воздух Русской истории». Отсюда «монументальный исторический стиль ”Слова…”».

Я бы сказал не «воздух Русской истории», а воздух Русской поэзии всего русского поэтического тысячелетия. И поэтического авангарда тоже - «рокотаху». И Лихачёв это тоже чувствует: «… монументальность и глубокий средневековый историзм, придающий «Слову» при всей его лиричности (курсив мой. - В.Р.) своеобразную эпичность: это как бы плач и слава всей Русской земле в её огромных пределах, в её глубокой исторической перепективе» (Памятники литературы Древней Руси: ХП век. М.: Художественная литература. 1980. С. 19. - Д.С.Лихачёв. Литература эпохи «Слова о полку Игореве»).

Д.С.Лихачёв не может не отметить лиричность «Слова…». Но - «как бы плач». Не как бы, а просто плач! А перспектива из «Слова…» не следует. Она - задним числом, потому что «Слово…» - чистая лирика с возможностями поэтического во всём разнообразии форм и тропов: природного, хищного; миролюбиво-бранчливого - внутрисемейного; героического. Но прежде всего - это лирическая поэма, которая начинается с плача - самострунного рокотаху, им же - рокотаху - и заканчивается. Плач во славу…



*

Что же получается?

Слово sacraвенно. Творяще и творимо сразу. Оно - любвеобильно, потому и филологично. Естественно, то есть логично. Как любовь. Гнездо речевых жестов.

Культура же возделывает Землю. Объемлет пространства и времена. Вселюдна и всесветна. Жива в каждом отдельно, поселяя их всех как родных во времена и пространства. Становится фонетической средой для этих самых речевых жестов.

Но слово генетически начальней. Оно индуцирует пространства и времена - то одну в них культуру, то другую. Во множестве географий, представ-ленных разными биографиями. Жизнями поэтов, которые по-разному струк-турируют (= центрируют) пространства. У Блока, Мандельштама и Окуджавы мы это уже видели. Прибавим к сему метафорику Кавказа, например, как она дана Пушкиным («Кавказ подо мною») или Пастернаком («Кавказ был весь как на ладони,//Он был как смятая постель»).

Если слово (повторю ещё раз) филологично, то культура культурологична. Но вторая индуцирована первым - музыкальным рокотаху как первословом. А далее - выбор: либо то, либо другое.

А.Межиров:

Какая музыка была,

Какая музыка играла,

Когда и души, и тела

Война проклятая попрала!


Но у него же и там же:


Играли яростно, на взрыд,

Одной единой страсти ради,

На полустанке инвалид

И Шостакович в Ленинграде.


Так окликнулось «Слово…» спустя восемь столетий.

Каждый отмеряет свой путь, идёт своей дорогой. Но тракт истории общий. Совпадут ли?..

Прошёл слух о поэте Пушкине по всей великой Руси, а внук славян, дикий тунгус и степной калмык славят его порознь и каждый по своему.

«Тихая моя родина» Н.Рубцова или село Радово С.Есенина и всесветный СССР Маяковского - это тоже та же страна. Выбирай любую! Покуда моя родная страна всё ещё широка.


И тогда история (политическая, культурная и всякая другая, то есть историческая культурология) - всего лишь иллюстративный материал к поэтическому, то есть лирическому по преимуществу? Ретроспектива как перспектива? Так или иначе? Иначе или всё-таки так?

Россия маленькая - Россия великая - Россия улица или двор. Россия дома или семьи… Потому и любимая.

«Приуныли голоса, сникло веселье, трубы трубят городенские». Рокочут…

*

А теперь приличествующие случаю мои стихи - «Происхождение бубна».


Равен самому себе

И проверен в ратном деле,

Бубен полковой в себе

Слушал лепеты свирели.

Зрил: вдоль медленной реки,

Может быть, в районе Истры,

Молодые шли быки,

Не вполне ещё басисты.

Бубенцами шли, звеня,

Что играли меж рогами.

Глянцевые зеленя

Росными цвели звездами.

Пламенел тюльпан-цветок

Под шмелём, гудящим трубно.

Солнца дымный ободок

Отдавал себя для бубна.

Неба голубая жесть

В такт бубенчикам бренчала.

Майским утром, ровно в шесть,

Вспомнил все свои начала.

Так он, старый, представлял

Посреди небес и мая,

Как он, юный, вырастал,

Ничего ещё не зная,

Из прекрасного добра

С лентой красно-голубою,

Предназначен для добра,

А назначенный для боя.

Вспомнил. И вострепетал,

Воспротивясь назначенью

Своему… Возлепетал,

Приглашая к примиренью.

Заключив мечи в ножны,

В дула ружей вставив розы,

Стали маршалы нежны,

А солдаты лили слёзы.

Их солдат и наш солдат,

От вражды едва опомнясь,

Засмолили самосад

И откупорили ёмкость.

Маршал их и маршал наш

Трубку мира раскурили,

Оперлися на палаш

И шампанское распили…

Млеко, вересковый мёд,

Росы, ковыли, зефиры,

Стада медленного ход,

Ливней золотые лиры…

Жить забвением начал

Или сгинуть при начале?

Сочиняйте по ночам

Розовые пасторали.