litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 ... 28 29
ГРАНТ


Мемуарная повесть

Посвящается Хорену Казаряну

МАЙН ГРАНТ

Глава первая


Начало ереванского лета. Солнце еще не жжот, но уже жарко. Свежо и жарко. Мальчик пришел со школы домой. Мама вернулась с работы, говорит:

- Вот ты утверждаешь, что нет интересных книг современной прозы. В продажу поступили книжки Гранта Матевосяна. Поди, купи, почитай.

- Сейчас пойти?

- Лучше сейчас. Очереди нет, но раскупается быстро.

Я выбежал из дому и пошел в сторону площади Ленина, к центральному книжному. Там было душно, много людей. На прилавке книг Гранта не было видно.

- Грант Матевосян есть?

- Какую вам? – спросила продавщица, взглянув на меня, как мне показалось, с досадой.

- Обе.

Хорошо заранее знать, что спрашивать! Она нехотя вытащила из-под прилавка две книжки. Тут я заметил, что такие же книжки стояли на стенде за ее спиной, но издали были почти незаметны.

Одна была томиком средней толщины, типичная идеальная книга, как я ее и воображал. Как, наверное, ее воображал Пастернак, когда писал свое эссе о книге. Другая—маленькая. Я заплатил, забрал обе.

Заметив мои действия, некоторые посетители заинтересовались, приблизились. Одна женщина сунула нос в мою книжку, пока я расплачивался. Пришлось продавщице вытаскивать дополнительные экземпляры. Мне все казалось, она чем-то недовольна. Может, мной, может, Грантом, может, жарой.

Я вышел на площадь и пошел домой с книжками в руках. По дороге заглянул в каждую. Маленькая начиналась с рассказа «Зеленая долина». Про кобылу и волка где-то в деревне. Мне стало скучно. Не любил литературу о традиционных вещах: о деревне или исторические романы… Любил приключения, фантастику, сверхсерьезную прозу про нашу реальную жизнь, типа Фолкнера и, в связи с этим, языковые и стилистические фокусы, изыски, ухищрения. Саспенс приключений, детективов, фантастики или же саспенс языка, формы, композиции, драмы, философии.


Толстая книга Гранта казалась более многообещающей, чем тонкая: открывалась явно урбанистической повестью «Живой и мертвый» (в русском переводе: «Похмелье»). Повесть, правда, тоже начиналась с абзаца про что-то деревенское, но затем шла Москва, общежитие, флирт, столкновение идей, активность, реальная жизнь—то, что я люблю.

Площадь Ленина теперь называется Площадью Независимости. Энергичного Ленина работы Меркурова давно убрали.

Есть фотография, как его убирают—так же, как убирали Дзержинского с Лубянки.

Подвесили за голову к подъемному крану, как к виселице, подняли наверх. Пьедестал остался далеко внизу. Ленин взглянул с высоты на свои качающиеся металлические полые ноги и ужаснулся. У него случилось вертиго.

Наклонили, уложили на землю. Увезли. На кладбище памятников, вычеркнутых из истории.

Затем и постамент разобрали—тот, на котором стояло правительство во время парадов.

Дураки. Парады-то надо на чем-то принимать.

Несколько лет спустя на то место поставили временный большой деревянный крест—к 1700-летию принятия Арменией христианства. После празднеств крест сняли, хотя народ думал, что так и останется.

За Лениным начиналась Аллея Тысячи Фонтанов.

Так я и не узнал, что именно эти фонтаны символизируют: то ли возраст Еревана (в свое время, в моем глубоком детстве, праздновали 1750-летие крепости Эребуни), то ли убитых во время Великой Отечественной войны, то ли и то, и другое.

Там в середине есть Вечный Огонь. В детстве я думал, что он просто Вечный—горит себе ниоткуда. Но он был газовым. Он перестал гореть, когда начался конфликт с Азербайджаном, Армения попала в блокаду, газ стал дефицитом, город перестал обогреваться.

За Вечным Огнем и второй серией тысяч фонтанов находится другая скульптура Меркурова: Степан Шаумян. Как я объясняю гостям: это наш армянский, как бы, так сказать, «Ленин». Т.е. самый главный армянский большевик (чуть не написал боевик). Лидер Бакинской коммуны, расстрелянный вместе с остальными 26-ю коммунарами в 1918 году в Краснодоне(?), то ли британцами, то ли азербайджанскими мусаватистами, то ли туркменскими басмачами, то ли всеми вместе.


Их арестовали, паромом перевезли через Каспийское море— там, где газопровод пройдет - пересекли море посерединке, по горизонтали—и расстреляли. Мой папа рассказывал, что только один спасся—Анастас Микоян. А как спасся—большой секрет. Секрет этот знал только папин родственник—дядя Казар. Поэтому-то дядя Казар и исчез в 37-м году.

Я путал Краснодон с Красноводском(?)—местом действия «Молодой гвардии».

Степан Шаумян—из бело-розоватого камня, мрамора, что ли, стоит, как человек, поставленный к стенке, с гордым наклоном головы, жилы на шее вздулись, в простой рабочей рубахе, в штанах, плотно прилегающих к ногам, но вздутия между ног нет. Классическая статуя.

В Армении у коней между ног все, что есть, обязательно рельефно лепят. Получаются маленькие, но мощные и сердитые, тяжеленькие пушечки.

Гений Ерванд Кочар лепил рельефные пушечки к коням своих памятников (о нем смотри далее).

А вот Шаумяна вздутия под штанами Меркуров совсем лишил, беднягу.

Хорошо, что не снесли Шаумяна, хоть и без вздутия.

Наверное, не снесли, так как все же был армянин. А то бы снесли.

Его именем названы Степанакерт в Карабахе, Шаумяновский район, потерянный армянами, отданный азербайджанцам во время войны, город Степанаван в Армении, большая деревня в Грузии, в Марнеульском районе, населенном азербайджанцами, и т.д., наверное, около десятка топонимов.

Кроме Ленина и Шаумяна в Ереване, Меркуров собирался еще поставить полукилометровую статую Ленина в Москве, на месте взорванного Храма Христа-Спасителя, где по проекту должен был возвыситься Дворец Советов или что-то такое.

На этом самом дворце, по идее Меркурова, должен был стоять Ленин, возвышаясь надо всея Москвой, причем совершенно голый.

Интересно, предполагал ли Меркуров у голого Ленина вздутие или нет.

А в голове его (Ленина) должен был быть кабинет Сталина.

Меркуров был двоюродным братом Гюрджиева, авантюриста, философа, мага, вначале революционера, затем эмигранта, создавшего во Франции свою секту то ли школу, который, говорят, и посоветовал Меркурову эту идею.


Учение Гюрджиева я так и не понял, также, как и учение Блаватской.

Знаю только, что некоторые антропософы—последователи Рудольфа Штайнера—принимают Гюрджиева как правильного, верного мистика.

А другие считают, что он был авантюрист и бизнесмен.

Я в этих тайных мистических учениях ничего не понимаю и как-то в них не верю.

Ни в масонов-каменщиков, ни в Рериха-отца.

Его картины мне тоже так особенно не нравятся, хотя нагие женщины на картинах его сына иногда нравятся. Но не очень.

Кто был Гюрджиев по национальности? Гюрджи по-турецки: грузин. Он был то ли грузином, то ли курдом, то ли греком, то ли ассирийцем, то ли езидом, т.е. тоже курдом, но другого вероисповедания. То ли смесью этого всего.

Может, и армянская кровь в нем была. Во всяком случае, армянский он, говорят, знал, наряду со всеми другими языками.

А Меркуров уж точно, хотя бы частично, был армянин.

Но его убили, и он не смог создать кабинет Сталина в голове голого Ленина, по совету Гюрджиева. А может, наоборот: он не смог создать, и его арестовали и убили.

А вместо Дворца Советов на месте Храма Христа Спасителя воздвигли бассейн «Москву».

А затем пришли другие времена, Лужков и Церетели, и восстановили Храм Христа Спасителя.

Через еще один квартал после статуи Шаумяна, в конце аллеи, в Ереване значительно позже, чем памятник Шаумяну, уже, наверное, на рубеже 80-х, поставили памятник другому армянскому главному большевику—Мясникяну. Этот памятник еще более розовый, чем Шаумян.

Мясникян и в жизни, наверное, был крупный, мясистый. В фильме, снятом о нем в свое время Фрунзиком Довлатяном («Возрождение»), его играл Хорен Абрамян.

Фрунзик Довлатян—главный армянский мейнстрим режиссер 60-х и 70-х, на пару с Генрихом Мальяном.

Хорен Абрамян—главный актер-киногерой, на пару с Сосом Саркисяном.

Сос Саркисян на первых выборах армянского президента выдвинулся кандидатом от партии Дашнакцутюн. И проиграл с треском, так как он не политик—так, был просто подставным лицом этой партии.


Режиссер Генрих Мальян снял два из трех главных армянских хитов-фильмов 60-х: «Треугольник» и «Мы и наши горы». Последний—по сценарию Гранта. Сос и Хорен играли в этом фильме.

Довлатян фильмов по Гранту не снимал, даже наоборот, один из своих последних фильмов снял по сценарию антипода и главного конкурента Гранта тех времен—Вардгеса Петросяна. По роману «Одинокая орешина». Но этот фильм не получился таким сильным, как «Возрождение», а тем более—как «Здравствуй, это я»--фильм начала 60-х, третий из главных армянских хитов.

«Треугольник», «Мы и наши горы» и «Здравствуй, это я»--три главных хита-символа 60-х, оттепели, возрождения свободы в Армении.

«Здравствуй, это я» снят по сценарию Арнольда Агабабова—сценариста и режиссера, которого самого фильмы особого успеха не имели, кроме, разве что, фильма «Аревик», который до сих пор иногда демонстрируется даже по российскому телевидению.

Арнольд Агабабов, дядя Арик, умер, едва досняв первый армянский сериал. Этот сериал я не видел, и почти никто его не видел.

Это уже произошло после распада Союза. Начал он его снимать до распада, а закончил после.

Теперь его сын ищет возможность сделать фильм по оставшемуся от его отца сценарию, про Мисака Манушяна—французского армянина-партизана, героя Сопротивления.

В фильме «Здравствуй, это я» играют Джигарханян, Терехова и Ролан Быков. Говорят, это одни из самых первых ролей, если не самые первые, Тереховой и Быкова в кино.

Тереховой там, наверное, 18 лет. Я в нее так и влюбился с детства, и когда Тарковский снял «Зеркало», было ясно, что там должна быть Терехова и только Терехова. И, конечно, Янковский. Это было попаданием в мое мировоззрение.

Еще я видел ее вживую в театре, когда она играла Офелию. Конечно, кто, кроме Тереховой, мог быть Офелией? Она, бормоча заклинанья, перебирала лепестки и тонула, поя песенку. А Гамлетом был, если помню верно, Миронов. Это было гениально. Я был счастлив, что живу на свете.


Таким же попаданием был Янковский в «Полетах во сне и наяву» Романа Балаяна. Роман Балаян был молодым киевским другом Параджанова, а Параджанова посадили, якобы за гомосексуализм и спекулянтство. В его защиту написали коллективное письмо четыре главных режиссера мира, кажется, Бергман, Феллини, Антониони и Куросава. Но по их просьбе Параджанова не выпустили. Ни по чьей просьбе не выпустили.

Когда же его все же выпустили, ему в Армении тогдашний первый секретарь, Демирчян, не позволил снимать кино. Испугался.

А секретарь Грузии, Шеварднадзе, позволил, и Параджанов снял в Грузии «Легенду о Сурамской крепости».

Тем они и отличались друг от друга в те времена, Демирчян и Шеварднадзе: хозяйскостью, властностью, достоинством.

Демирчян бесславно ушел с поста в конце 80-х, когда национальное движение набрало силу.

Затем он вернулся в середине 90-х, стал кандидатом в президенты после Тер-Петросяна. Придя на выборах вторым после Кочаряна, стал председателем парламента.

Существенная часть населения хотела президентом его, и только его. Они забыли, что это при нем страна дошла до катастрофического конфликта с Азербайджаном.

Они помнили только, что во время застоя им, якобы, жилось хорошо.

Мне не жилось хорошо. Мяса не было, колбасы не было, а я их люблю. Папа по утрам ходил в магазин, становился в очередь за мороженым мясом, чтобы купить мяса для Рыжика—нашего кота. Рыжик ел только мороженое мясо. Да другого и не было. Потому он и полюбил мороженое мясо, что другого в его кошачьей жизни ему не довелось испробовать.

У ближайшего к нашему дому магазина, так называемого «шоферского» (в старые времена там продавались товары для водителей, и с тех пор кличка прилипла), к Новому Году очереди выстраивались за мороженым мясом загодя—за день до того, как мясо собирались подвезти. Люди, не отходя от дверей магазина, чтобы не пропустить свою очередь, жгли костры на улице и грелись, плясали вокруг них, как девушки на празднестве «Трндез» (когда прыгают над костром, дабы не остаться в девках).


Свободы слова тоже не было.

Возжелавшим Демирчяна обратно народом двигала ностальгия по прошлому, по любому прошлому. По чувству безопасности: что хоть как-то, плохо ли, хорошо ли, но жили безопасно. Вот что, видно, двигало возродившейся любовью народа к Демирчяну.

Но публика—дура: не было безопасности. Не жили они безопасно. Если б жили, так бесславно бы не закончилась та эпоха. То был самообман. И теперешняя ностальгия по тем временам—тоже самообман.

Карен Демирчян был убит в 1999 году на заседании парламента, когда туда, в зал, залезли с автоматами Наири Унанян со своей группой.

Наири Унанян был студентом, когда я преподавал в университете. Я, правда, ему не преподавал, но участвовал в переговорах, когда он возглавлял студенческую делегацию, а я был в составе преподавательской: студенты бастовали, и переговоры были об их требованиях.

Затем Наири оказался не у дел, ходил вокруг, просил должностей у национального движения за свои прошлые заслуги, ему ничего не давали.

А несколько лет спустя Наири убил Демирчяна и Вазгена Саркисяна, который тогда, в 1999м, в момент убийства, был Премьером, а до того Министром Обороны.

Вазген тоже был писателем. Физкультурником и писателем. Его короткий рассказ (не знаю, как перевести, типа:) «Такова се ля ви, что такова се ля ви», или «Этого ума мы, поэтому-то и этого ума мы», про отсутствие оружия в карабахскую оборону был в конце 80-х хитовым примером новой литературы, ничего равного этому рассказу не было тогда. Да тогда и вообще армянской литературы почти уже не производилось.

Написал Вазген рассказ. Затем постепенно стал министром обороны, чуть ли не хозяином Армении.

В процессе на моих глазах избил двоих во дворе Дома Правительства, после чего я понял, что современная политика—это когда лидеры избивают людей лично, а также, что вообще не могу иметь дела с политикой, хоть и не смог остаться в стороне полностью…


И друга моего Вазген тоже избил, когда громил редакцию его газеты: друг мой тогда был главным редактором оппозиционной газетенки, мои странные эссе там печатал.

Газетенку Вазген прикрыл, разгромил, заодно и одну-две оплеухи другу моему дал…

Избил—избил, большие дела, может и лучше, что Он избил, отеческой, так сказать, рукой, нежели подонок какой-нибудь… Но я, будь я министром обороны, не избивал бы своих сограждан—стыдно… Но я не буду министром обороны. Может, и поэтому.

Разве что я могу стать министром нападения.

Вазген был сильной фигурой, интересным лидером. Про него, как и полагается, анекдоты возникали.

Один такой: в Карабах с инспекционной поездкой должен приехать Вазген. Карабахская армия в ажиотаже. Ребята думают, как бы что-то такое ему показать, чтоб остался доволен?

Спрашивают прапора Шмавона. Прапор говорит: «Сделайте бульбулятор. Вазген увидит, начнет им играть и останется доволен». Ребята говорят: «А что такое бульбулятор»? Шмавон говорит: «Я покажу».

Начинают делать бульбулятор. Берут арматуру, запаивают крест-накрест, делают решетку такую тяжелую металлическую, а вокруг—жестяную рамку. Когда бульбулятор готов, делают презентацию для карабахского главкома. Главком смотрит и говорит: «А что это такое?». «Это бульбулятор», говорит Шмавон: «Опускаешь на воду, он делает «буль-буль» и постепенно тонет. А вокруг—пузырьки».

«Да вы что, с ума посходили?» Орет генерал. «Какой-такой еще бульбулятор? Вы же самого Вазгена встречать собираетесь! Хватит ерундой заниматься, е-мое! Киньте это к черту!»

Делать нечего: кидают бульбулятор в ближайшую придорожную канаву, забывают о нем, а сами начинают драить казармы и т.д., в общем, приводить все в порядок к приезду Вазгена.

Наконец появляется кавалькада машин Вазгена. Не доезжая до военной части, Вазген требует остановиться на обочине: «Стой, стой!». Кавкалькада останавливается. Вазген вылезает из своего черного джипа, бежит к канаве и укоряюще гремит: «Это что такое? Такой хороший бульбулятор в канаве валяется! Кто допустил? Как можно?».


Эк, куда заехал! От Гранта до Вазгена. Целая эпоха. Целая жизнь. Причем прошедшая. Грант тоже иногда позволял себе так писать: уместить все истории на кончике пера, одновременно, душно, аврально…

Как, скажем, в произведении «Деревья» (в русском переводе «Твой род») или, тем паче, в своей главной последней опубликованной вещи: «Ташкент» (дословный вариант одного из армянских названий: «Сдождившиеся облака»). Я, конечно, не Грант, но вот, одно имя другое тянет, одно событие—другое за собой… Не остановиться…

Хорен Абрамян, к примеру, ведь еще и в фильме «Хозяин» Баграта Оганесяна играл главную роль—по киноповести Гранта «Хозяин».

А киноповесть эта—облегченный вариант последнего, все еще ненапечатанного, незаконченного даже романа Гранта «Боров».

Боров—он и есть хозяин, или «хазэин», как говорят в разговорном армянском, толстый такой, дышащий со скрипом и свистом, огромный. Хорен хорошо его играл.

Это был второй фильм Баграта по Гранту. Первый—«Осеннее солнце».

А Сос Саркисян тоже с Грантом сотрудничал: сыграл главную роль архитектора в пьесе «Нейтральная зона», про дни, непосредственно предшествующие первой мировой войне, на границе Оттоманской и Российской Империй.

Пьеса эта, плюс ко всему, интересна тем, что русскоязычные армяне там, приезжающие инспектировать работу архитектора, занятого раскопками древней столицы Ани (чьи руины в теперешней Турции, как и Арарат, как и Арарат), говорят на русском.

Целые страницы текста армянскими буквами—на русском. И среди персонажей один русский, профессор, что ли—говорит на чистейшем армянском. Выучился, ибо специалист.

Профессор из пьесы «Нейтральная зона» говорил: «В Рязани растут грибы с глазами. Их ядят—а они глядят». Он переводил эту пословицу дословно на армянский. Грант переиначил смысл пословицы. По-русски это—просто небылица. У Гранта же получалось, что это—про дураков, про тех, кто глядит, как его ядят.


Это такой лейтмотив у Гранта: образ деревьев из одноименной повести-то ли романа (в русском переводе: «Твой род») о том же: дерево ты, говорит мать альтер эго Гранта, Агун, ему (альтер эго): пока стоишь—стоишь, значит еще не срубили. Если не стоишь—значит уже срубили. Коль не срубили—стоишь, коль не стоишь—нет уж тебя, значит, срублен ты.

...Но мы говорили о памятнике Мясникяну, работы, если не ошибаюсь, Ара Шираза.

Тогда эту статую много ругали, дали ей кличку: «бастурма», так как торс Мясникяна там—розовый и толстый, как полено армянской бастурмы. Но теперь смотришь—в сравнении с рядом новых памятников—очень даже и ничего. Есть содержание.

Мясникян, или Мясников—большевик, который был первым секретарем компартии Белоруссии, затем был послан в только что советизированную Армению, лежащую в руинах после войны, полную беженцев от геноцида—и пытался ее поднять. Рано умер, году эдак в 1924-м, если не ошибаюсь. Устроили авиакатастрофу, почетно убрали, как полагается.

В последний мой приезд в Ереван в части аллеи между статуей Шаумяна и статуей Мясникяна я увидел фотографию Гранта—большую, на рекламном щите. Курящий Грант. Чуть дальше—фотография Вильяма Сарояна. Ничего они не рекламируют, по-моему. Видно, просто как напоминание вывесили—вот наши писатели, знайте. Нашли место между революционерами. Вот Грант уже и классиком стал: его портреты на улице вывешивают…

Почему Наири смог расстрелять парламент? Как он смог это сделать? Кто его подослал? Все гадают, ищут объяснение, а я знаю: он подошел к охранникам, а они играли в нарды. Он сказал им «привет» и со своим скарбом—кучей калашниковых, завернутых в холщовый мешок, прошел мимо. «Привет, Наир, сказали охранники. Как дела?». «Ты куда?», спросил один из них, на секунду отвлекшись от нард. «Туда», неопределенно кивнул он подбородком в сторону зала заседаний. И прошел «туда».

Объяснение мое в том, что власть к тому моменту была так великолепно поделена между президентом Кочаряном, премьером Вазгеном и спикером Демирчяном, что вся верхушка власти чувствовала себя в полнейшей безопасности. И это, конечно, отражалось на их охранниках. Они не ожидали никаких нападений—ни извне, так как границы на замке, ни изнутри, так как оппозиции не осталось.


Они только забыли одно: народ-то не дремлет, как бы он ни был незаметен и ненужен. Они забыли, что про народ-то забыли. И вот сумасшедшее крыло этого народа—в лице Наири Унаняна—вылезло вдруг и их расстреляло. И затем вновь умолкло надолго.

В один из моих прошлых приездов в Ереван, копаясь в старых бумажках, я нашел клочок с двумя номерами телефона и двумя именами: Наири Унанян, было написано под одним номером, и Тигран Нагдалян—под другим. Видно, еще году эдак в 1992-м второпях записал, опять-таки в связи со студенческими волнениями.

Тигран был блестящий журналист и студенческий лидер. Он казался очень умным и казался мне неприятным. Может, из-за своего ума и самоуверенности. Затем он стал известным журналистом. А затем его убили. Тоже.

Так я нашел клочок бумажки из прошлого с двумя номерами телефонов: одного убийцы и одного убитого.



следующая страница >>