litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 3 4

На rendez-vous с эпохой: советский интеллигент в поисках идентичности



Наталия Козлова и "советские люди"

В 20-е гг. Лидия Гинзбург писала: "В данный момент я и люди, которых я обучаю на рабфаке, любопытным образом уравновешены. То, что они учатся и вообще чувствуют себя полноценными людьми, соотнесено с тем, что у меня отнята какая-то часть моей жизненной применимости; то, что они читают "Обломова" … соотнесено с тем, что я не могу напечатать статью о Прусте"1. Советский интеллигент, выходец из крестьян2, "оттянувший" на себя культуру и воспеваемый всеми трубами и горнами ушедшей эпохи, впоследствии был припечатан тавром "совок". Сперва он был предметом восхваления, потом – насмешки, но объектом антропологического анализа становился редко. Пожалуй, лишь Наталии Никитичне Козловой – талантливому, проницательному и, увы, рано умершему автору – удалось описать его языком антропологии – без восхваления и без стигматизации. Находясь в позиции человека, жившего в СССР и наблюдавшего его распад, она имела возможность пользоваться своим опытом знания "советских людей" (ее посмертно изданная книга и называется "Советские люди") и причастности к их миру. Материалы, с которыми работала Козлова, – письма, дневники "строителей коммунизма" – говорящие: они дают представление о превращении "просто человека" в "советского человека". Взгляд исследователя обращается к повседневным практикам "рядового труженика", его взаимодействиям с собой, другими и с властью. Средство проявления, а значит, и постижения таких подспудных тактик – язык, в той точке, где он вырывается из органического круга человека и соприкасается с "языками власти", и наоборот, в той, где "выныривает" из идеологических контекстов во внутреннее смысловое поле актора. Такое исследование почти непосильно: семантические доминанты советской ноосферы и человеческого "бытия собой" нерасторжимы, а включение ученого в этот континуум еще более усложняет задачу. Несмотря на это, Козловой удалось поставить нас в позицию лицом-к-лицу с homo soveticus. В позицию не осуждения. И не восхваления. Понимания.


Главная тема Козловой – идентичность в том виде, в каком ее отстраивает человек, одновременно и "винтик", и незаменимый ингридиент, благодаря усилиям которого только и могло взойти "тесто", заключенное в форму системы. Поле, на котором эта проблема разрешается, – биография человека, в которую впаяна история страны. Основной вопрос – кто он, этот человек, и какова в нем мера соответствия сущего и "должного", т.е. данного сверху? Каково соотношение личного и идеологического в его самосознании? Каким образом на традиционную идентичность наслаивается "модерный проект"? К этому можно добавить вопросы, не затронутые или почти не затронутые Н.Н.Козловой, – о корреляции этнического и интернационального, "советского" и "русско-культурного" компонентов идентичности; о том, какое призвание приписывалось советскому интеллигенту и в какой мере и насколько искренне он ему соответствовал. Один из центральных вопросов Козловой звучит так: каким образом люди незаметными муравьиными практиками помогают государству существовать? Но не менее интересно и другое: как люди, мобилизованные государством, создают свой личный мир? Что в идеологии тоталитарной державы может найти человек, с тем, чтобы инкорпорировать это "нечто" в свою внутреннюю жизнь? И наконец, откуда он черпает это "нечто"?

Эта статья – своего рода диалог с Наталией Никитичной Козловой, к сожалению, диалог запоздавший. Источник моих размышлений – письма 1941-1944 г.3 Их автор – белорусский журналист и начинающий поэт Т., в те годы работавший в Москве4. Адресат – его жена, эвакуированная в Курган. Но прежде, чем приступить к анализу писем, поставим вопрос: что представляет из себя идентичность "нового советского интеллигента" как особая структура?

Идентичность "нового" интеллигента: к проблеме топографии

Резервуар, из которого человек извлекает основания идентичности, –"прецедентные тексты"5 эпохи. Это символически актуальные, психологически интегрированные в сознание человека тексты (сакральные предания, законы, произведения фольклора и профессиональной культуры и т.д.)., в соответствии с которыми он отстраивает свою идентичность, модели мыслечувствия и поведения. Главное их качество – воспроизводимость в культуре вкупе с ограниченным резервом для трансформаций. Они разделяются всеми представителями группы (некоторые принадлежат всей общности, другие – ее подсистемам) и являются основанием группового единнства. В совокупности прецедентные тексты составляют социальный запас знания. Это знание имеет "фоновый" характер, т.к. они известны всем представителям символического подуниверсума. Потому в поисках идентичности "нового" советского интеллигента мы должны отмечать явные и неявные отсылки к таким текстам.


Но какая именно идентичность имеется в виду? Идентичность – не константа и не монолит, а спектр различных идентичностей, определяющих разные сегменты жизни человека – кратко- и долговременные, гендерные, возрастные, и др. Представляется интересной мысль Я.Ассмана о наличии в идентичности человека трех компонентов: индивидуальной (образ своих отличительных черт, изначально основанный на телесности и дополняемый за счет качеств характера, духовных устремлений и т.д.); личной (совокупность социальных ролей, принимая которые человек включается в общественные коллизии) и, наконец, коллективной – символической, живущей в сознании людей как воображаемая величина6. С этой точки зрения, увлекательно попытаться выявить биографическую схему автора писем в контексте схемы войны – и в том виде, в котором последняя была сконструирована идеологией, и в том, в каком реально вторгалась в жизнь человека. Это шаг к тому, чтобы проследить соотношение субъекта и актора в одной личности – с одной стороны, ответственного деятеля, выкроившего себя по нововременному лекалу (модерному проекту советского образца), а с другой – человека, несомого по волнам повседневности и привычно играющего по правилам, созданным не им.

Ассмановскую структуру идентичности можно представить в виде карты. Ее границы будут размыты, но сущность карты состоит не только в положении объектов7, но и в связях между ними. Результат будет схематичным, как и любая карта, но он поможет нам в ответе на вопрос о типе идентичности "нового интеллигента". Два предшествующих типа, на синтез которых он претендует, – крестьянская (в широком смысле слова "народная") и идентичность классического интеллигента. Новый интеллигент представляется себе рупором, озвучивающим извечные народные8 чаяния, но в то же время и суверенным субъектом, вооруженным идеалами будущего. Он говорит для народа, от имени народа, словами народа – и при удачном сочетании этих компонентов народ обновляет свое прецедентное поле с учетом его текстов. При этом его – пусть нехотя, обреченно – принимает и "прежний" интеллигент. "Никаких чувств, кроме самых добрых, – пишет Гинзбург, – я к ним (рабфаковцам. – Курсив мой. Ю.Ч.) не испытываю. Во-первых, потому, что у нас у всех неистребимое народничество в крови; во-вторых, потому, что мы жадны на современное; в-третьих, потому, что профессиональная совесть и профессиональная гордость ученого и педагога не терпит нереализованных знаний; в-четвертых, потому, что если пропадать, то лучше пропадать не зря"9. Так дискурс "нового интеллигента" входит в языково-социальное пространство эпохи и становится основным: именно на его поле переходит игра, его словесные обороты спускаются в толщу "народного" дискурса и используются интеллектуалами – хотя бы исходя из самоцензуры, в целях собственной безопасности. Но карта идентичности нового интеллигента по сравнению с картами двух этих страт наименее органична: поле его языковых игр складывается на обочине их языковых полей, а самосознание – на кромке их самосознаний.


Специфика самосознания каждой из страт определяется тем, какой из пластов идентичности выдвигается в центр, а какой отходит на периферию. В крестьянской идентичности центральным является "мы-чувство". О нем невозможно говорить без компонента "они". Образ "они" в самосознании крестьянина имеет множество градаций, но общее между ними – от "дивьих людей" и до соседа, отличающегося религией или происхождением, – то, что "они" не "как все"10, т.е., не как "мы". Соответственно компонентом традиционного самосознания является "я–как­–все". Но это еще не коллективная символическая идентичность, т.к. эти "все" реальны, знакомы и немногочисленны: здесь не остается простора для символического воображения. Личная идентичность важна как средство утверждения принципа "как все" своею жизнью. Индивидуальная же в основном определяется "записью на теле": отпечатке эпохи – чаще болезненном (голода, рабства, страданий) – на человеке.

Идентичность классического интеллигента основывается, в первую очередь, на биографии (индивидуальная идентичность), а социальная, по Ассману, "личная" ее сторона (роли, диспозиции и т.д.) понимается как средство утверждения индивидуальности. Следствие – то, что коллективная идентичность абстрагируется, кристализуется в надэмпирический идеал. Поэтому достижение желанного "мы" дислоцируется в далеком времени и / или в далеком месте. Именно эта утопия – объект высокого служения, и потому любовь к будущему (или прошлому как образцу желанного будущего) и к далекому – непременный атрибут дискурса интеллигенции. Однако утопия не предполагает проекта – только "прожект": отсюда горькая дефиниция интеллигенции как группы, объединяемой идейностью задач и беспочвенностью идей11. Попытки реализовать реальное "мы" приводят к организации анклава и созданию "малой коллективной идентичности" (Studia Humanitatis, литературные группировки серебряного века, субкультура авторской песни в СССР и мн.др.). Образ чужого (как и другого) здесь разнопланов и ситуативен: он имеет индивидуальный или групповой характер, но не распространяется на интеллигенцию в целом12, т.к. говорить о ней "в целом" вряд ли возможно. Однако существует "кодекс интеллигенции", определеный прецедентными текстами. Несмотря на то, что в каждую эпоху и в каждой группе он различается, в него непеременно входят некоторые ценностные доминанты, пусть бинарные, но неделимые. Если говорить не об "интеллектуалах", а именно о классической интеллигенции, то этот кодекс, по Г.С.Кнабе, включает в себя ответственность перед общественным целым – и "лирическое" переживание принадлежности к нему; сочетание этнического и всечеловеческого; приверженность идеальному целому (миф) – и индивидуальную рефлексию по поводу этого целого13.


Идентичность формирующегося советского интеллигента более раздроблена – хотя бы потому, что складывается из осколков разных дискурсов. Обреченность на "единство противоположного" заложена уже в самом понятии "народная интеллигенция". Противоречие усугубляется тем, что дискурсы обеих страт ему не слишком хорошо известны. Объективная причина незнакомства с родным ему традиционным крестьянским сословием – та, что уже в пору детства нашего героя оно, как таковое, было разрушено. Традиционная повседневность была сметена революцией, а крестьянство припечатано клеймом "последнего капиталистического класса" (И.Сталин). Лишь в годы войны – в мобилизационных целях – оно было реабилитировано, но к этому времени во многом забыло себя. Есть и личный аспект: биография нового интеллигента начинается с той точки, когда он отрывается от крестьянства, и потому единственный способ причащения к нему – обращение к разрозненным фрагментам детской памяти. В силу всего этого его крестьянское самосознание молчит, а участие в соответствующем дискурсе достигается путем "подручных средств" – клише. Классический интеллигентский дискурс, тем более знаком нашему герою понаслышке, чисто "литературно". Отсюда опять же использование спасительных клише, только уже не "народных", а "элитарных" или тех, которые он принимает за таковые.

Итак, позиция нового интеллигента заведомо неорганична и поверхностна. Тем не менее именно он совершил значимое дело – и это удалось ему именно в силу дискурсивной всеядности: пусть на время, но создал реально действующее поле, где все три уровня идентичности были объединены, где коллективное нерастожимо слилось и с индивидуальным, и с социально-личным. Не случайно и уход зимы, и двадцатипятилетие Красной Армии, и любовь как весеннее чувство, и работа во имя победы у будущего героя нашей статьи Т. совмещаются в одном абзаце. Эти разнородные элементы связаны не только на письме, но и в сознании, вернее: в сферу сознания они перенесены из сферы словоупотребления. Слово магично. Еще Леви-Брюль писал, что для туземца олень, гикули и пшеница – одно и то же, т.к. они объединены общим ритуалом. Эта партиципация, магическое сопричастие, таящееся в глубинах языка, – прием, с помощью которого разнородные дискурсы и уровни идентификации соединяются в целое. Роль механизма магической интеграции в текстах нового интеллигента играет вездесущее клише: не будь штампован каждый из образов, их было бы труднее привести к общему знаменателю.


Однако это общее идентификационное поле осталось бы грезой, миражом советского интеллигента, не будь оно – пусть с оговорками – принято и "элитой" и массой". Помимо знания, что именно этот слой "новых" людей устанавливает правила на прецедентном поле эпохи (а все остальные обязаны по этим правилам играть), здесь имели значение еще два обстоятельства. Первое в том, что этот – пусть наивный и схематичный проект идентификации – оказался единственным, который утверждал спаянность и правоту всех перед лицом общей беды. Предлагаемый некоторыми немногочисленными группами вариант сотрудничества с нацистами во имя победы над коммунизмом не был и не мог быть принят, т.к. ситуация оценивалась людьми не как борьба тоталитарных систем, а как "смертный бой" с врагом Родины и человечества. В этой точке второе обстоятельство связывается с первым. Любое "мы" возникает и формируется как оппозиция некоему "они". Особенно это усугубляется в периоды активной социальной мобилизации, например, в войну, когда образ "они" кристаллизуется в "образ врага", на фоне которого сглаживаются групповые трения. Такой образ был выработан именно новым интеллигентом. Средствами агитации, гражданской лирики, военных очерков он создал ходульную, но яркую и, главное, лишенную каких бы то ни было человеческих черт14 фигуру "немецкой сволочи", которая была принята и массами, и интеллигенцией. Даже в очерках интеллектуалов (Эренбурга, Симонова), а также в книгах и в кино образ врага создан по "новоинтеллигентскому" трафарету. Но кто же он, этот новый интеллигент, создавший общее прецедентное поле, и из каких компонентов складывается его собственная идентичность? Пришла пора обратиться к нашему герою Т.

Герой: предыстория к биографии

Когда началась война, Т. было 30 лет. Как преимущественая часть белорусов его поколения, он родился и вырос в деревне. Отец его был книгочей, мало приспособленный к сельским занятиям, потому жизнь семьи была очень бедной. После революции ситуация изменилась к лучшему: отца как самого грамотного выбрали председателем колхоза.


Т. не получил высшего образования: закончив профтехшколу, он работал слесарем на заводе, затем в заводской многотиражке, в редакциях провинциальных газет. Писал стихи: первое опубликовали, когда автору было 17 лет. В середине тридцатых он переезжает в Минск, где работает в молодежных газетах и продолжает сочинять стихи. В 1936 году женится на начинающей актрисе О. Начало этого романа романтическое настолько же, насколько и советское: Т. влюбляется в тот миг, когда чернокудрая девушка темпераментно декламирует Маяковского. В 1937 г. у них рождается сын В., в 1939 г. – дочь Н. В дисциплинированной биографии Т. есть, впрочем, "серая зона": глухо упоминаемый в письмах 1937 г., когда его, комсорга газеты, обвинили в недоносительстве на бывшего коллегу. На время Т. с семьей переезжает в далекий от Минска поселок. Этот период недолог: ситуация рассасывается, и наш герой вновь возвращается в город. В сумятице первых дней войны он расстается с женой и детьми и лишь зимой 1941 г. узнает, где они. С этого момента и начинается их переписка, которая длится вплоть до освобождения Белоруссии и воссоединения семьи. Все это время Т. работает в белорусских газетах и журналах, расквартированных в Москве.

Письма, открытки, записки на обороте почтовых переводов освещают быт, мысли и мечты Т. подробно – благо, пишет он их ежедневно. Вкупе они представляют собой сагу – с ее неспешной, рефреновой темпоральностью – но не только; это и эпистолярный роман; и многотомная листовка; и дневник; и стихи в прозе; и "нравственные письма". Повествование многопланово, и это порождает простор для интерпретаций биографии Т. – в свете соотношений "общего – личного", "советского – русско-культурного – белорусского", "интеллигенции – народа ". Паспарту, в рамках которого сменяют друг друга эти оппозиции, можно представить как дихотомию "война – мир".



следующая страница >>