litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 ... 8 9


Министерство образования и науки Российской Федерации


ГОУ ВПО «Чувашский государственный педагогический

университет им. И. Я. Яковлева


АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ ПРОЗА

О ДЕТСТВЕ


Учебное пособие


  • Вводная лекция

  • Список произведений по художественной автобиографической прозе

  • Хрестоматия (отрывки из произведений)

  • Перечень примерных контрольных вопросов

  • Библиография



Чебоксары

2010


УДК 821.161.1.09:378

ББК 83.3 (2Рос=Рус)44 я 73

А 223


Автобиографическая проза о детстве : учебное пособие / сост. А. Н. Николаева. – Чебоксары : Чуваш. гос. пед. ун-т, 2010. – 115 с.


Печатается по решению ученого совета ГОУ ВПО «Чувашский
государственный педагогический университет им. И. Я. Яковлева»


Рецензенты:

Абрамов В. А., кандидат филологических наук, доцент кафедры
литературы ФГОУ ВПО «Чувашский государственный университет
им. И. Н. Ульянова»;


Журина М. И., кандидат филологических наук, доцент кафедры
литературы ГОУ ВПО «Чувашский государственный педагогический
университет им. И. Я. Яковлева»;


Королькова Г. Л., кандидат филологических наук, доцент кафедры
литературы ГОУ ВПО «Чувашский государственный педагогический
университет им. И. Я. Яковлева».


Пособие рассчитано для студентов факультетов русской и чувашской филологии (очной и заочной формы обучения), для оказания помощи в подготовке к практическим и семинарским занятиям по курсу «Детская литература». Студентам предлагается помимо обязательной литературы по автобиографической прозе также и дополнительная. Рекомендуется обращаться к Интернет-ресурсам.


© Николаева А. Н., составление, 2010

© ГОУ ВПО «Чувашский


государственный педагогический

университет им. И. Я. Яковлева», 2010

ОГЛАВЛЕНИЕ


Введение……………………………………………………………………………. 5

Раздел первый. Историография души в детской литературе. Художественная автобиография о детстве………………………………………………………….... 7

Раздел второй. Отрывки из художественных произведений…………………… 9

2.1. С. Т. Аксаков «Детские годы Багрова-внука»……………………………….. 9

2.2. Н. Н. Носов «Тайна на дне колодца»………………………………………... 19

2.3. К. Н. Паустовский «Книга о жизни. Далекие годы»……………………….. 34

2.4. Н. Г. Помяловский «Очерки бурсы»………………………………………… 45

2.5. Л. Н. Тостой «Детство»………………………………………………………. 75

2.6. И. С. Шмелев «Лето Господе»………………………………………………. 85

2.7. Л. Чуковская «Памяти детства»……………………………………………... 96

Раздел третий. Критики об автобиографической прозе……………………… 102

3.1. О творчестве С. Т. Аксакова……………………………………………….. 102

3.2. О творчестве Л. Н. Толстого……………………………………………….. 105

3.3. О творчестве И. С. Шмелева……………………………………………….. 108

Вопросы…………………………………………………………………………. 112

Библиография…………………………………………………………………... 113


Расскажи мне, облачко,

Расскажи пушистое –

Там, где пролетало ты,

Есть ли речка быстрая?

Высится ль над речкою

Горочка кудрявая,

Кругом окаймленная,

Молодой дубравою?


На горе у реченьки

Есть ли домик беленький?

Может, щиплет травушку

Рядом кролик серенький?

Не бежит ли к реченьке

С горки той тропиночка,

И по ней, не мчится ли

Мальчик с хворостиночкой?

Не поет ли песенку


Женский голос тоненький,

С грустью провожающий

День вечерней зоренькой?

Это место, облачко,

Детством называется.

Вдруг его встречало ты,

В мире все случается.


Почему ж ты дождиком

Теплым отзываешься?

Что ж молчишь ты, облачко?

Что ж удаляешься?


Андрей Балакирев


ВВЕДЕНИЕ


О КОНЦЕПЦИИ ДЕТСТВА В ХУДОЖЕСТВЕННОМ ВОПЛОЩЕНИИ


Курс детской литературы играет ведущую роль в подготовке будущих учителей-словесников. Он формирует у студентов способность правильно оценить, интерпретировать и использовать литературные произведения и детские книги в практике школьного преподавания, при подготовке школьников на уроках классного и внеклассного чтения.

Детская литература – это произведение искусства слова. В системе лекционно-семинарских занятий приоритеты отдаются анализу индивидуального стиля писателя. Самые совершенные по художественной форме, обладающие значительным воспитательным потенциалом, созвучные духу нашего времени автобиографические произведения о детстве отобраны и рекомендованы студентам в данном учебно-методическом пособии. Данный ракурс в изучении детской литературы позволит лучше узнать ребенка или подростка, понять концепцию детства русских классиков литературы.

К примеру, автобиографическая дилогия (см. также «Семейную хронику») С. Т. Аксакова, воспроизводившая жизнь трех поколений помещичьей семьи, строилась по законам художественно-документальной прозы с ее предельной верностью действительности, с минимальным участием вымысла, а также с повышенной ролью героя – рассказчика. Все повествование пронизано мыслью о семейной гармонии, согласии, «высокости» (Ю. В. Манн) всего строя семейных отношений; однако, фигурировало не отвлеченно, в виде декларации и тезисов, а развивалась на подлинном материале прожитой Аксаковым жизнью.


В «Очерках бурсы» Н. Г. Помяловский высказал свое отношение ко всей системе воспитания и образования, насаждавшееся правящими кругами России как в духовных, так и в светских учебных заведениях. С трудом сдерживая негодование, автор говорит о педагогической системе, призванной обезличить ребенка, отучить его думать, заставить слепо подчиниться чужой воле.

«Тайна на дне колодце» Н. Н. Носова – последняя книга писателя. И для него совсем необычная книга – грустная, почти печальная. И хотя там много смешного, общий тон ее совсем невесел. Наверное, потому что Носов рассказывает о своем детстве и юности, которые пришлись на страшные годы гражданской войны и послевоенной разрухи.

Студент, изучающий детскую литературу, должен разбираться в
полифункциональности детской литературы (коммуникативной,
гедонистической, эстетической, воспитательной функции), в последовательном развитии детской литературы в дореволюционной России, ХХ и ХХI вв., знать критику о детской литературе, периодические издания (прошлые и
современные); разобраться в основных жанрах; владеть навыками
литературоведческого анализа; выпустить свой детский журнал, в котором должно быть воспоминание о детстве и написать рецензию на детскую книгу.

Студенту рекомендуется на выбор прочитать 2-3 произведения.


Список рекомендуемой литературы по автобиографической прозе1


1. Аксаков С. Т. (1791—1859). «Детские годы Багрова-внука».

2. Аксенов В. (1932—2009). «Ленд-лизовские».

3. Белых Г. Г. (1906—1938). Дом весёлых нищих»

4. Берггольц О. Ф. (1910—1975). «Дневные звёзды».

5. Бунин И. А. (1870—1953). «Жизнь Арсеньева».

6. Василенко И. Д. (1895—1966). «Жизнь и приключения Заморыша» (автобиграфическая повесть).

7. Воронский А. К. (1884—1943). «Бурса».

8. Гарин-Михайловский Н. Г. (1852—1906). «Детство Тёмы», «Гимназисты».


9. Гайдар А. П. (1904—1941). «Школа».

10. Грин А. С. (1880—1932). «Автобиографическая повесть».

11. Горький М. (1868—1936). «Детство», «В людях».

12. Герцен А. И. (1812—1870). «Былое и думы».

13. Гладков Ф. В. (1883—1958). «Повесть о детстве».

14. Искандер Фазиль (род. 1929). «Дерево детства».

15. Короленко В. Г. (1853—1921). «История моего современника».

16. Носов Н. Н. (1908—1976). «Тайна на дне колодца».

17. Паустовский К. Г. (1892—1968). «Повесть о жизни».

18. Помяловский Н. Г. (1835—1883). «Очерки бурсы».

19. Ремизов А. М. (1877—1957). «Мемуары о детстве. Подстриженными глазами».

20. Сладков Н. И. (1920—1996). «За пером синей птицы: Рассказ-воспоминание».

21. Толстой А. Н. (1883—1945). «Детство Никиты».

22. Толстой Л. Н. (1828—1910). «Детство». «Отрочество». «Юность».

23. Чарская Л. А. (1875-8?—1937). «Моя повесть о самой себе».

24. Чуковский К. И. (1882—1969). «Серебряный герб».

25. Чуковская Л. К. «Памяти детства».

26. Шмелёв И. С. (1873—1950). «Лето Господне».


Зарубежная автобиографическая проза


1. Ашкинази Л. (1921—1986), чешский. «Всюду встречались мне люди (этюды детские и недетские)».

2. Лем Ст. (1921—19?), польский. «Высокий замок».

3. Маршалл А. (1902—1984), австралийский. Трилогия «Я умею прыгать через лужи», «Это трава», «В сердце моем».

4. Сименон Ж. (1903—1989), французский. «Я вспоминаю».


РАЗДЕЛ ПЕРВЫЙ


ИСТОРИОГРАФИЯ ДУШИ В ДЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ. ХУДОЖЕСТВЕННАЯ АВТОБИОГРАФИЯ О ДЕТСТВЕ

В круг произведений, адресованных детям, входят художественные автобиографии, в которых писатель ставит своей задачей запечатлеть детство как источник и зеркало грядущей взрослой жизни. В произведениях такого рода ярко выражен документальный компонент. Автор предполагает полное доверие читателя, который воспринимает описываемые в рассказе, повести, романе события без сомнений, как подлинные факты жизни повествователя.


В ХVIII в. начало такого рода литературе было положено воспоминаниями Андрея Тимофеевича Болотова. «Записки Андрея Тимофеевича Болотова» характерны тем, что в них указывается адресат: «для своих потомков». Любопытно, что автор строит повествование в жанре письма-послания, тем самым «сокращая дистанцию» между собой и читателем. Мемуары эти, предполагающие своими читателями детей и внуков, и писаны как свидетельство доблести и достоинства дворянского рода, которые дети и внуки не имеют право посрамить.

ХIХ в. дает образцы собственно художественных автобиографий, среди которых выделяется книга С. Т. Аксакова «Детские годы Багрова-внука».

Быт, уклад жизни, семейные узы опоэтизированы в произведении. Образ повествователя становится часто и образом лирического героя. Не случайно в содержание романа вводится теперь ставшая знаменитой сказка «Аленький цветочек» с подзаголовком «Сказка ключницы Пелагеи». Внутренняя форма обретшей в России вторую родину сказки «Красавица и чудовище» указывает на способы преображения чужого «материала» в национально-русский. Произведение передает и подчеркивает внутреннюю силу образу русской жизни, где гармоническая жизнь достигается в ладу с природой, с семьей, с самим собой, с Богом.

Особой популярностью пользуется автобиографическая повесть Н. Г. Гарина-Михайловского «Детство Темы» (1892), являющаяся первой частью тетралогии. Довольно часто из всего объемного сочинения для чтения ребенка выбирается глава «Старый колодезь». Для такого выборочного чтения есть несколько оснований. Как ни в какой, пожалуй, художественно достойной повести о детстве, тут сходятся два ракурса, два взгляда на прошедшее. У Гарина-Михайловского педагогическое порой берет верх над собственно художественным, «адресат двоится», это и ребенок, и родители, воспитатели, педагоги.

Важная линия в произведениях этого жанра выражается следующим образом: детство есть ключ к поэтическому творчеству, исток талантливости; всякий писатель родом из детства.


Таково «Детство» Л. Н. Толстого. Первые сцены – пробуждение героя в прямом и в переносном смысле этого слова, заключительная – смерть матери и прощание с ней, когда понимание смерти, постижение этой тайны делает ребенка взрослым человеком. Ни детские влюбленности, ни проступки, ни его собственные маленькие тайны, о которых повествует персонаж, а только постижение непостижимого переводит количество детских впечатлений в качественно новое состояние героя.

Некоторая затрудненность в восприятии детьми автобиографической детской литературы состоит в том, что взрослому человеку, писателю кажется бесконечно дорогим и богатым мир его внутренней жизни – «диалектика души», как характеризует путь души героя Н. Г. Чернышевский. А это представляет определенную трудность для ребенка. Он прекрасно воспринимает динамичный сюжет, быструю смену картин и настроения; но погружение в душевное состояние – прерогатива взрослого человека, способного к рефлексии и даже находящего в этом наслаждение. Так что даже лучшие автобиографические произведения следует преподносить детям дозировано.

Чтение автобиографической прозы И. С. Шмелева, Б. Зайцева,
М. М. Пришвина, В. Набокова – облагораживающее чтение. В нем, несомненно, продолжается толстовская, а еще раньше аксаковская традиция, давшая в 20-е гг. ХХ в. блестящую повесть другого Толстого, Алексея Николаевича. Повесть эта – «Детство Никиты».

Русская литература развила в ХХ в. в жанре художественных автобиографий еще одну чрезвычайно актуальную в воспитательном смысле линию – социально-нравственную. Повести А. М. Горького «Детство», К. И. Чуковского «Серебряный герб», А. П. Гайдара «Школа», продолжали линию, намеченную «Очерками бурсы» Н. Г. Помяловского.

В этих произведениях мир детства предстает как жестокая школа жизни, в которой, однако, есть светлые образы людей, и им герой обязан жизнелюбием, собственной жизненной позицией. Так будет у А. М. Горького, так будет и у других авторов. Среди «свинцовых мерзостей жизни» эти встреченные ребенком в детстве люди невольно представляются ему путеводными звездами.


В художественно-автобиографическом жанре сюжет довольно часто представляет собой «путешествие» во времени, где давнопрошедшее дается глазами юного героя, открывающего мир во всей его полноте и сложности. Автор прибегает к «портретированию» я в детстве (я – и семья, я – и окружающие люди, я – и природа, я – и мироздание).

Двойной или «стереоскопический взгляд» на былое создает лирико-романтический план повествования; когда ожидание счастья и состояние счастья естественны для ребенка.

Даже в пространных жизнеописаниях автору важно открыть для читателя «моменты духовного прозрения», указать на жизненные обстоятельства, способствующие им.

И. Г. Минералова (из кн.: Детская литература. – М. : ВЛАДОС, 2005).


РАЗДЕЛ ВТОРОЙ


ОТРЫВКИ ИЗ ХУДОЖЕСТВЕННЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ


2.1. С. Т. АКСАКОВ


Детские годы Багрова-внука


Внучке моей Ольге Григорьевне

Аксаковой



К ЧИТАТЕЛЯМ

Я написал отрывки из «Семейной хроники» по рассказам семейства гг. Багровых, как известно моим благосклонным читателям. В эпилоге к пятому и последнему отрывку я простился с описанными мною личностями, не думая, чтобы мне когда-нибудь привелось говорить о них. Но человек часто думает ошибочно: внук Степана Михайлыча Багрова рассказал мне с большими подробностями историю своих детских годов; я записал его рассказы с возможною точностью, а как они служат продолжением «Семейной хроники», так счастливо обратившей на себя внимание читающей публики, и как рассказы эти представляют довольно полную историю дитяти, жизнь человека в детстве, детский мир, созидающийся постепенно под влиянием ежедневных, новых впечатлений, - то я решился напечатать записанные мною рассказы. Желая, по возможности, передать живость изустного повествования, я везде говорю прямо от лица рассказчика. Прежние лица «Хроники» выходят опять на сцену, а старшие, то есть дедушка и бабушка, в продолжение рассказа оставляют ее навсегда... Снова поручаю моих Багровых благосклонному вниманию читателей.


С. Аксаков

  

ВСТУПЛЕНИЕ

  

Я сам не знаю, можно ли вполне верить всему тому, что сохранила моя память? Если я помню действительно случившиеся события, то это можно назвать воспоминаниями не только детства, но даже младенчества. Разумеется, я ничего не помню в связи, в непрерывной последовательности, но многие случаи живут в моей памяти до сих пор со всею яркостью красок, со всею живостью вчерашнего события. Будучи лет трех или четырех, я рассказывал окружающим меня, что помню, как отнимали меня от кормилицы... Все смеялись моим рассказам и уверяли, что я наслушался их от матери или няньки и подумал, что это я сам видел. Я спорил и в доказательство приводил иногда такие обстоятельства, которые не могли мне быть рассказаны и которые могли знать только я да моя кормилица или мать. Наводили справки, и часто оказывалось, что действительно дело было так и что рассказать мне о нем никто не мог. Но не всё, казавшееся мне виденным, видел я в самом деле; те же справки иногда доказывали, что многого я не мог видеть, а мог только слышать.

Итак, я стану рассказывать из доисторической, так сказать, эпохи моего детства только то, в действительности чего не могу сомневаться.

  

ОТРЫВОЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ

  

Самые первые предметы, уцелевшие на ветхой картине давно прошедшего, картине, сильно полинявшей в иных местах от времени и потока шестидесяти годов, предметы и образы, которые еще носятся в моей памяти, - кормилица, маленькая сестрица и мать; тогда они не имели для меня никакого определенного значенья и были только безыменными образами. Кормилица представляется мне сначала каким-то таинственным, почти невидимым существом. Я помню себя лежащим ночью то в кроватке, то на руках матери и горько плачущим: с рыданием и воплями повторял я одно и то же слово, призывая кого-то, и кто-то являлся в сумраке слабоосвещенной комнаты, брал меня на руки, клал к груди... и мне становилось хорошо. Потом помню, что уже никто не являлся на мой крик и призывы, что мать, прижав меня к груди, напевая одни и те же слова успокоительной песни, бегала со мной по комнате до тех пор, пока я засыпал. Кормилица, страстно меня любившая, опять несколько раз является в моих воспоминаниях, иногда вдали, украдкой смотрящая на меня из-за других, иногда целующая мои руки, лицо и плачущая надо мною. Кормилица моя была господская крестьянка и жила за тридцать верст; она отправлялась из деревни пешком в субботу вечером и приходила в Уфу рано поутру в воскресенье; наглядевшись на меня и отдохнув, пешком же возвращалась в свою Касимовку, чтобы поспеть на барщину. Помню, что она один раз приходила, а может быть и приезжала как-нибудь, с моей молочной сестрой, здоровой и краснощекой девочкой.


Сестрицу я любил сначала больше всех игрушек, больше матери, и любовь эта выражалась беспрестанным желаньем ее видеть и чувством жалости: мне все казалось, что ей холодно, что она голодна и что ей хочется кушать; я беспрестанно хотел одеть ее своим платьицем и кормить своим кушаньем; разумеется, мне этого не позволяли, и я плакал.

Постоянное присутствие матери сливается с каждым моим воспоминанием. Ее образ неразрывно соединяется с моим существованьем, и потому он мало выдается в отрывочных картинах первого времени моего детства, хотя постоянно участвует в них.

Тут следует большой промежуток, то есть темное пятно или полинявшее место в картине давно минувшего, и я начинаю себя помнить уже очень больным, и не в начале болезни, которая тянулась с лишком полтора года, не в конце ее (когда я уже оправлялся), нет, именно помню себя в такой слабости, что каждую минуту опасались за мою жизнь. Один раз, рано утром, я проснулся или очнулся, и не узнаю, где я. Все было незнакомо мне: высокая, большая комната, голые стены из претолстых новых сосновых бревен, сильный смолистый запах; яркое, кажется летнее, солнце только что всходит и сквозь окно с правой стороны, поверх рединного полога, который был надо мною опущен, ярко отражается на противоположной стене... Подле меня тревожно спит, без подушек и нераздетая, моя мать. Как теперь, гляжу на черную ее косу, растрепавшуюся по худому и желтому ее лицу. Меня накануне перевезли в подгородную деревню Зубовку, верстах в десяти от Уфы. Видно, дорога и произведенный движением спокойный сон подкрепили меня; мне стало хорошо и весело, так что я несколько минут с любопытством и удовольствием рассматривал сквозь полог окружающие меня новые предметы. Я не умел поберечь сна бедной моей матери, тронул ее рукой и сказал: «Ах, какое солнышко! Как хорошо пахнет!». Мать вскочила, в испуге сначала, и потом обрадовалась, вслушавшись в мой крепкий голос и взглянув на мое посвежевшее лицо. Как она меня ласкала, какими называла именами, как радостно плакала... этого не расскажешь! Полог подняли; я попросил есть, меня покормили и дали мне выпить полрюмки старого рейнвейну, который, как думали тогда, один только и подкреплял меня. Рейнвейну налили мне из какой-то странной бутылки со сплюснутым, широким, круглым дном и длинною узенькою шейкою. С тех пор я не видывал таких бутылок. Потом, по просьбе моей, достали мне кусочки или висюльки сосновой смолы, которая везде по стенам и косякам топилась, капала, даже текла понемножку, застывая и засыхая на дороге и вися в воздухе маленькими сосульками, совершенно похожими своим наружным видом на обыкновенные ледяные сосульки. Я очень любил запах сосновой и еловой смолы, которую курили иногда в наших детских комнатах. Я понюхал, полюбовался, поиграл душистыми и прозрачными смоляными сосульками; они растаяли у меня в руках и склеили мои худые, длинные пальцы; мать вымыла мне руки, вытерла их насухо, и я стал дремать... Предметы начали мешаться в моих глазах; мне казалось, что мы едем в карете, что мне хотят дать лекарство и я не хочу принимать его, что вместо матери стоит подле меня нянька Агафья или кормилица... Как заснул я и что было после - ничего не помню.


Часто припоминаю я себя в карете, даже не всегда запряженной лошадьми, не всегда в дороге. Очень помню, что мать, а иногда нянька держит меня на руках, одетого очень тепло, что мы сидим в карете, стоящей в сарае, а иногда вывезенной на двор; что я хнычу, повторяя слабым голосом: «Супу, супу», которого мне давали понемножку, несмотря на болезненный, мучительный голод, сменявшийся иногда совершенным отвращеньем от пищи. Мне сказывали, что в карете я плакал менее и вообще был гораздо спокойнее. Кажется, господа доктора в самом начале болезни дурно лечили меня и наконец залечили почти до смерти, доведя до совершенного ослабления пищеварительные органы; а может быть, что мнительность, излишние опасения страстной матери, беспрестанная перемена лекарств были причиною отчаянного положения, в котором я находился.

Я иногда лежал в забытьи, в каком-то среднем состоянии между сном и обмороком; пульс почти переставал биться, дыханье было так слабо, что прикладывали зеркало к губам моим, чтобы узнать, жив ли я; но я помню многое, что делали со мной в то время и что говорили около меня, предполагая, что я уже ничего не вижу, не слышу и не понимаю, - что я умираю. Доктора и все окружающие давно осудили меня на смерть: доктора – по несомненным медицинским признакам, а окружающие – по несомненным дурным приметам, неосновательность и ложность которых оказались на мне весьма убедительно. Страданий матери моей описать невозможно, но восторженное присутствие духа и надежда спасти свое дитя никогда ее не оставляли. «Матушка Софья Николаевна, - не один раз говорила, как я сам слышал, преданная ей душою дальняя родственница Чепрунова, - перестань ты мучить свое дитя; ведь уж и доктора и священник сказали тебе, что он не жилец. Покорись воле божией: положи дитя под образа, затепли свечку и дай его ангельской душеньке выйти с покоем из тела. Ведь ты только мешаешь ей и тревожишь ее, а пособить не можешь...». Но с гневом встречала такие речи моя мать и отвечала, что, покуда искра жизни тлеется во мне, она не перестанет делать все, что может, для моего спасенья, - и снова клала меня, бесчувственного, в крепительную ванну, вливала в рот рейнвейну или бульону, целые часы растирала мне грудь и спину голыми руками, а если и это не помогало, то наполняла легкие мои своим дыханьем – и я, после глубокого вздоха, начинал дышать сильнее, как будто просыпался к жизни, получал сознание, начинал принимать пищу и говорить, и даже поправлялся на некоторое время. Так бывало не один раз. Я даже мог заниматься своими игрушками, которые расставляли подле меня на маленьком столике; разумеется, все это делал я, лежа в кроватке, потому что едва шевелил своими пальцами. Но самое главное мое удовольствие состояло в том, что приносили ко мне мою милую сестрицу, давали поцеловать, погладить по головке, а потом нянька садилась с нею против меня, и я подолгу смотрел на сестру, указывая то на одну, то на другую мою игрушку и приказывая подавать их сестрице.

Заметив, что дорога мне как будто полезна, мать ездила со мной беспрестанно: то в подгородные деревушки своих братьев, то к знакомым помещикам; один раз, не знаю куда, сделали мы большое путешествие; отец был с нами. Дорогой, довольно рано поутру, почувствовал я себя так дурно, так я ослабел, что принуждены были остановиться; вынесли меня из кареты, постлали постель в высокой траве лесной поляны, в тени дерев, и положили почти безжизненного. Я всё видел и понимал, что около меня делали. Слышал, как плакал отец и утешал отчаянную мать, как горячо она молилась, подняв руки к небу. Я все слышал и видел явственно и не мог сказать ни одного слова, не мог пошевелиться – и вдруг точно проснулся и почувствовал себя лучше, крепче обыкновенного. Лес, тень, цветы, ароматный воздух мне так понравились, что я упросил не трогать меня с места. Так и простояли мы тут до вечера. Лошадей выпрягли и пустили на траву близехонько от меня, и мне это было приятно. Где-то нашли родниковую воду; я слышал, как толковали об этом; развели огонь, пили чай, а мне дали выпить отвратительной римской ромашки с рейнвейном, приготовили кушанье, обедали, и все отдыхали, даже мать моя спала долго. Я не спал, но чувствовал необыкновенную бодрость и какое-то внутреннее удовольствие и спокойствие, или, вернее сказать, я не понимал, что чувствовал, но мне было хорошо. Уже довольно поздно вечером, несмотря на мои просьбы и слезы, положили меня в карету и перевезли в ближайшую на дороге татарскую деревню, где и ночевали. На другой день поутру я чувствовал себя также свежее и лучше против обыкновенного. Когда мы воротились в город, моя мать, видя, что я стал немножко покрепче, и сообразя, что я уже с неделю не принимал обыкновенных микстур и порошков, помолилась богу и решилась оставить уфимских докторов, а принялась лечить меня по домашнему лечебнику Бухана. Мне становилось час от часу лучше, и через несколько месяцев я был уже почти здоров; но все это время, от кормежки на лесной поляне до настоящего выздоровления, почти совершенно изгладилось из моей памяти. Впрочем, одно происшествие я помню довольно ясно; оно случилось, по уверению меня окружающих, в самой средине моего выздоровления...

Чувство жалости ко всему страдающему доходило во мне, в первое время моего выздоровления, до болезненного излишества. Прежде всего это чувство обратилось на мою маленькую сестрицу: я не мог видеть и слышать ее слез или крика и сейчас начинал сам плакать; она же была в это время нездорова. Сначала мать приказала было перевести ее в другую комнату; но я, заметив это, пришел в такое волнение и тоску, как мне после говорили, что поспешили возвратить мне мою сестрицу. Медленно поправляясь, я не скоро начал ходить и сначала целые дни, лежа в своей кроватке и посадив к себе сестру, забавлял ее разными игрушками или показываньем картинок. Игрушки у нас были самые простые: небольшие гладкие шарики или кусочки дерева, которые мы называли чурочками; я строил из них какие-то клетки, а моя подруга любила разрушать их, махнув своей ручонкой. Потом начал я бродить и сидеть на окошке, растворенном прямо в сад. Всякая птичка, даже воробей, привлекала мое вниманье и доставляла мне большое удовольствие. Мать, которая все свободное время от посещенья гостей и хозяйственных забот проводила около меня, сейчас достала мне клетку с птичками и пару ручных голубей, которые ночевали под моей кроваткой. Мне рассказывали, что я пришел от них в такое восхищение и так его выражал, что нельзя было смотреть равнодушно на мою радость. Один раз, сидя на окошке (с этой минуты я все уже твердо помню), услышал я какой-то жалобный визг в саду; мать тоже его услышала, и когда я стал просить, чтобы послали посмотреть, кто это плачет, что "верно, кому-нибудь больно", -- мать послала девушку, и та через несколько минут принесла в своих пригоршнях крошечного, еще слепого, щеночка, который, весь дрожа и не твердо опираясь на свои кривые лапки, тыкаясь во все стороны головой, жалобно визжал, или скучал, как выражалась моя нянька. Мне стало так его жаль, что я взял этого щеночка и закутал его своим платьем. Мать приказала принести на блюдечке тепленького молочка, и после многих попыток, толкая рыльцем слепого кутенка в молоко, выучили его лакать. С этих пор щенок по целым часам со мной не расставался; кормить его по нескольку раз в день сделалось моей любимой забавой; его назвали Суркой, он сделался потом небольшой дворняжкой и жил у нас семнадцать лет, разумеется уже не в комнате, а на дворе, сохраняя всегда необыкновенную привязанность ко мне и к моей матери.


Выздоровленье мое считалось чудом, по признанию самих докторов. Мать приписывала его, во-первых, бесконечному милосердию божию, а во-вторых, лечебнику Бухана. Бухан получил титло моего спасителя, и мать приучила меня в детстве молиться богу за упокой его души при утренней и вечерней молитве. Впоследствии она где-то достала гравированный портрет Бухана, и четыре стиха, напечатанные под его портретом на французском языке, были кем-то переведены русскими стихами, написаны красиво на бумажке и наклеены сверх французских. Всё это, к сожалению, давно исчезло без следа.

Я приписываю мое спасение, кроме первой вышеприведенной причины, без которой ничто совершиться не могло, - неусыпному уходу, неослабному попечению, безграничному вниманию матери и дороге, то есть движению и воздуху. Вниманье и попеченье было вот какое: постоянно нуждаясь в деньгах, перебиваясь, как говорится, с копейки на копейку, моя мать доставала старый рейнвейн в Казани, почти за пятьсот верст, через старинного приятеля своего покойного отца, кажется, доктора Рейслейна, за вино платилась неслыханная тогда цена, и я пил его понемногу, несколько раз в день. В городе Уфе не было тогда так называемых французских белых хлебов – и каждую неделю, то есть каждую почту, щедро вознаграждаемый почтальон привозил из той же Казани по три белых хлеба. Я сказал об этом для примера; точно то же соблюдалось во всем. Моя мать не давала потухнуть во мне догоравшему светильнику жизни: едва он начинал угасать, она питала его магнетическим излиянием собственной жизни, собственного дыханья. Прочла ли она об этом в какой-нибудь книге или сказал доктор – не знаю. Чудное целительное действие дороги не подлежит сомнению. Я знал многих людей, от которых отступались доктора, обязанных ей своим выздоровлением. Я считаю также, что двенадцатичасовое лежанье в траве на лесной поляне дало первый благотворный толчок моему расслабленному телесному организму. Не один раз я слышал от матери, что именно с этого времени сделалась маленькая перемена к лучшему.

  

ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ

  

После моего выздоровления я начинаю помнить себя уже дитятей, не крепким и резвым, каким я сделался впоследствии, но тихим, кротким, необыкновенно жалостливым, большим трусом и в то же время беспрестанно, хотя медленно, уже читающим детскую книжку с картинками, под названием «Зеркало добродетели». Как и когда я выучился читать, кто меня учил и по какой методе – решительно не знаю; но писать я учился гораздо позднее и как-то очень медленно и долго. Мы жили тогда в губернском городе Уфе и занимали огромный зубинский деревянный дом, купленный моим отцом, как я после узнал, с аукциона за триста рублей ассигнациями. Дом был обит тесом, но не выкрашен; он потемнел от дождей, и вся эта громада имела очень печальный вид. Дом стоял на косогоре, так что окна в сад были очень низки от земли, а окна из столовой на улицу, на противоположной стороне дома, возвышались аршина три над землей; парадное крыльцо имело более двадцати пяти ступенек, и с него была видна река Белая почти во всю свою ширину. Две детские комнаты, в которых я жил вместе с сестрой, выкрашенные по штукатурке голубым цветом, находившиеся возле спальной, выходили окошками в сад, и посаженная под ними малина росла так высоко, что на целую четверть заглядывала к нам в окна, что очень веселило меня и неразлучного моего товарища – маленькую сестрицу. Сад, впрочем, был хотя довольно велик, но не красив: кое-где ягодные кусты смородины, крыжовника и барбариса, десятка два-три тощих яблонь, круглые цветники с ноготками, шафранами и астрами, и ни одного большого дерева, никакой тени; но и этот сад доставлял нам удовольствие, особенно моей сестрице, которая не знала ни гор, ни полей, ни лесов; я же изъездил, как говорили, более пятисот верст: несмотря на мое болезненное состояние, величие красот божьего мира незаметно ложилось на детскую душу и жило без моего ведома в моем воображении; я не мог удовольствоваться нашим бедным городским садом и беспрестанно рассказывал моей сестре, как человек бывалый, о разных чудесах, мною виденных; она слушала с любопытством, устремив на меня, полные напряженного внимания, свои прекрасные глазки, в которых в то же время ясно выражалось: «Братец, я ничего не понимаю». Да и что мудреного: рассказчику только пошел пятый год, а слушательнице – третий.

Я сказал уже, что был робок и даже трусоват; вероятно, тяжкая и продолжительная болезнь ослабила, утончила, довела до крайней восприимчивости мои нервы, а может быть, и от природы я не имел храбрости. Первые ощущения страха поселили во мне рассказы няньки. Хотя она собственно ходила за сестрой моей, а за мной только присматривала, и хотя мать строго запрещала ей даже разговаривать со мною, но она иногда успевала сообщить мне кое-какие известия о буке, о домовых и мертвецах. Я стал бояться ночной темноты и даже днем боялся темных комнат. У нас в доме была огромная зала, из которой две двери вели в две небольшие горницы, довольно темные, потому что окна из них выходили в длинные сени, служившие коридором; в одной из них помещался буфет, а другая была заперта; она некогда служила рабочим кабинетом покойному отцу моей матери; там были собраны все его вещи: письменный стол, кресло, шкаф с книгами и проч. Нянька сказала мне, что там видят иногда покойного моего дедушку Зубина, сидящего за столом и разбирающего бумаги. Я так боялся этой комнаты, что, проходя мимо нее, всегда зажмуривал глаза. Один раз, идучи по длинным сеням, забывшись, я взглянул в окошко кабинета, вспомнил рассказ няньки, и мне почудилось, что какой-то старик в белом шлафроке сидит за столом. Я закричал и упал в обморок. Матери моей не было дома. Когда она воротилась и я рассказал ей обо всем случившемся и обо всем, слышанном мною от няни, она очень рассердилась: приказала отпереть дедушкин кабинет, ввела меня туда, дрожащего от страха, насильно и показала, что там никого нет и что на креслах висело какое-то белье. Она употребила все усилия растолковать мне, что такие рассказы – вздор и выдумки глупого невежества. Няньку мою она прогнала и несколько дней не позволяла ей входить в нашу детскую. Но крайность заставила призвать эту женщину и опять приставить к нам; разумеется, строго запретили ей рассказывать подобный вздор и взяли с нее клятвенное обещание никогда не говорить о простонародных предрассудках и поверьях; но это не вылечило меня от страха. Нянька наша была странная старуха, она была очень к нам привязана, и мы с сестрой ее очень любили. Когда ее сослали в людскую и ей не позволено было даже входить в дом, она прокрадывалась к нам ночью, целовала нас сонных и плакала. Я это видел сам, потому что один раз ее ласки разбудили меня. Она ходила за нами очень усердно, но, по закоренелому упрямству и невежеству, не понимала требований моей матери и потихоньку делала ей все наперекор. Через год ее совсем отослали в деревню. Я долго тосковал: я не умел понять, за что маменька так часто гневалась на добрую няню, и оставался в том убеждении, что мать просто ее не любила.


Я всякий день читал свою единственную книжку «Зеркало добродетели» моей маленькой сестрице, никак не догадываясь, что она еще ничего не понимала, кроме удовольствия смотреть картинки. Эту детскую книжку я знал тогда наизусть всю; но теперь только два рассказа и две картинки из целой сотни остались у меня в памяти, хотя они, против других, ничего особенного не имеют. Это «Признательный лев» и «Сам себя одевающий мальчик». Я помню даже физиономию льва и мальчика! Наконец «Зеркало добродетели» перестало поглощать мое внимание и удовлетворять моему ребячьему любопытству, мне захотелось почитать других книжек, а взять их решительно было негде, тех книг, которые читывали иногда мой отец и мать, мне читать не позволяли. Я принялся было за «Домашний лечебник Бухана», но и это чтение мать сочла почему-то для моих лет неудобным; впрочем, она выбирала некоторые места и, отмечая их закладками, позволяла мне их читать; и это было в самом деле интересное чтение, потому что там описывались все травы, соли, коренья и все медицинские снадобья, о которых только упоминается в лечебнике. Я перечитывал эти описания в позднейшем возрасте и всегда с удовольствием, потому что всё это изложено и переведено на русский язык очень толково и хорошо.

Благодетельная судьба скоро послала мне неожиданное новое наслаждение, которое произвело на меня сильнейшее впечатление и много расширило тогдашний круг моих понятий. Против нашего дома жил в собственном же доме С. И. Аничков, старый богатый холостяк, слывший очень умным и даже ученым человеком; это мнение подтверждалось тем, что он был когда-то послан депутатом от Оренбургского края в известную комиссию, собранную Екатериною Второй для рассмотрения существующих законов. Аничков очень гордился, как мне рассказывали, своим депутатством и смело поговаривал о своих речах и действиях, не принесших, впрочем, по его собственному признанию, никакой пользы. Аничкова не любили, а только уважали и даже побаивались его резкого языка и негибкого нрава. К моему отцу и матери он благоволил и даже давал взаймы денег, которых просить у него никто не смел. Он услышал как-то от моих родителей, что я мальчик прилежный и очень люблю читать книжки, но что читать нечего. Старый депутат, будучи просвещеннее других, естественно, был покровителем всякой любознательности. На другой день вдруг присылает он человека за мною; меня повел сам отец. Аничков, расспросив хорошенько, что я читал, как понимаю прочитанное и что помню, остался очень доволен: велел подать связку книг и подарил мне... О счастие!.. «Детское чтение для сердца и разума», изданное безденежно при «Московских ведомостях» Н. И. Новиковым. Я так обрадовался, что чуть не со слезами бросился на шею старику и, не помня себя, запрыгал и побежал домой, оставя своего отца беседовать с Аничковым. Помню, однако, благосклонный и одобрительный хохот хозяина, загремевший в моих ушах и постепенно умолкавший по мере моего удаления. Боясь, чтоб кто-нибудь не отнял моего сокровища, я пробежал прямо через сени в детскую, лег в свою кроватку, закрылся пологом, развернул первую часть – и позабыл всё меня окружающее. Когда отец воротился и со смехом рассказал матери всё происходившее у Аничкова, она очень встревожилась, потому что и не знала о моем возвращении. Меня отыскали лежащего с книжкой. Мать рассказывала мне потом, что я был точно как помешанный: ничего не говорил, не понимал, что мне говорят, и не хотел идти обедать. Должны были отнять книжку, несмотря на горькие мои слезы. Угроза, что книги отнимут совсем, заставила меня удержаться от слез, встать и даже обедать. После обеда я опять схватил книжку и читал до вечера. Разумеется, мать положила конец такому исступленному чтению: книги заперла в свой комод и выдавала мне по одной части, и то в известные, назначенные ею, часы. Книжек всего было двенадцать, и те не по порядку, а разрозненные. Оказалось, что это не полное собрание «Детского чтения», состоявшего из двадцати частей. Я читал свои книжки с восторгом и, несмотря на разумную бережливость матери, прочел все с небольшим в месяц. В детском уме моем произошел совершенный переворот, и для меня открылся новый мир... Я узнал в «рассуждении о громе», что такое молния, воздух, облака; узнал образование дождя и происхождение снега. Многие явления в природе, на которые я смотрел бессмысленно, хотя и с любопыт-ством, получили для меня смысл, значение и стали еще любопытнее. Муравьи, пчелы и особенно бабочки с своими превращеньями из яичек в червяка, из червяка в хризалиду и наконец из хризалиды в красивую бабочку – овладели моим вниманием и сочувствием; я получил непреодолимое желание всё это наблюдать своими глазами. Собственно нравоучительные статьи производили менее впечатления, но как забавляли меня «смешной способ ловить обезьян» и басня «о старом волке», которого все пастухи от себя прогоняли! Как восхищался я «золотыми рыбками»!


С некоторого времени стал я замечать, что мать моя нездорова. Она не лежала в постели, но худела, бледнела и теряла силы с каждым днем. Нездоровье началось давно, но я этого сперва не видел и не понимал причины, от чего оно происходило. Только впоследствии узнал я из разговоров меня окружавших людей, что мать сделалась больна от телесного истощения и душевных страданий во время моей болезни. Ежеминутная опасность потерять страстно любимое дитя и усилия сохранить его напрягали ее нервы и придавали ей неестественные силы и как бы искусственную бодрость; но когда опасность миновалась – общая энергия упала, и мать начала чувствовать ослабление: у нее заболела грудь, бок, и наконец появилось лихорадочное состояние; те же самые доктора, которые так безуспешно лечили меня и которых она бросила, принялись лечить ее. Я услыхал, как она говорила моему отцу, что у нее начинается чахотка. Я не знаю, до какой степени это было справедливо, потому что больная была, как все утверждали, очень мнительна, и не знаю, притворно или искренно, но мой отец и доктора уверяли ее, что это неправда. Я имел уже смутное понятие, что чахотка какая-то ужасная болезнь. Сердце у меня замерло от страха, и мысль, что я причиною болезни матери, мучила меня беспрестанно. Я стал плакать и тосковать, но мать умела как-то меня разуверить и успокоить, что было и не трудно при ее беспредельной нравственной власти надо мною.

Не имея полной доверенности к искусству уфимских докторов, мать решилась ехать в Оренбург, чтоб посоветоваться там с доктором Деобольтом, который славился во всем крае чудесными излечениями отчаянно больных. Она сама сказала мне об этом с веселым видом и уверила, что возвратится здоровою. Я совершенно поверил, успокоился, даже повеселел и начал приставать к матери, чтоб она ехала поскорее. Но для этой поездки надобно было иметь деньги, а притом куда девать, на кого оставить двух маленьких детей? Я вслушивался в беспрестанные разговоры об этом между отцом и матерью и наконец узнал, что дело уладилось: денег дал тот же мой книжный благодетель С. И. Аничков, а детей, то есть нас с сестрой, решились завезти в Багрово и оставить у бабушки с дедушкой. Я был очень доволен, узнав, что мы поедем на своих лошадях и что будем в поле кормить. У меня сохранилось неясное, но самое приятное воспоминание о дороге, которую мой отец очень любил; его рассказы о ней и еще более о Багрове, обещавшие множество новых, еще неизвестных мне удовольствий, воспламенили мое ребячье воображение. Дедушку с бабушкой мне также хотелось видеть, потому что я хотя и видел их, но помнить не мог: в первый мой приезд в Багрово мне было восемь месяцев; но мать рассказывала, что дедушка был нам очень рад и что он давно зовет нас к себе и даже сердится, что мы в четыре года ни разу у него не побывали. Моя продолжительная болезнь, медленное выздоровление и потом нездоровье матери были тому причиной. Впрочем, мой отец ездил прошлого года в Багрово, однако на самое короткое время. По обыкновению, вследствие природного моего свойства делиться моими впечатлениями с другими, все мои мечты и приятные надежды я рассказал и старался растолковать маленькой моей сестрице, а потом объяснять и всем меня окружавшим. Начались сборы. Я собрался прежде всех: уложил свои книжки, то есть «Детское чтение» и «Зеркало добродетели», в которое, однако, я уже давно не заглядывал; не забыл также и чурочки, чтобы играть ими с сестрицей; две книжки «Детского чтения», которые я перечитывал уже в третий раз, оставил на дорогу и с радостным лицом прибежал сказать матери, что я готов ехать и что мне жаль только оставить Сурку. Мать сидела в креслах, печальная и утомленная сборами, хотя она распоряжалась ими, не вставая с места. Она улыбнулась моим словам и так взглянула на меня, что я хотя не мог понять выражения этого взгляда, но был поражен им. Сердце у меня опять замерло, и я готов был заплакать; но мать приласкала меня, успокоила, ободрила и приказала мне идти в детскую – читать свою любимую книжку и занимать сестрицу, прибавя, что ей теперь некогда с нами быть и что она поручает мне смотреть за сестрою; я повиновался и медленно пошел назад: какая-то грусть вдруг отравила мою веселость, и даже мысль, что мне поручают маленькую мою сестрицу, что в другое время было бы мне очень приятно и очень лестно, теперь не утешила меня. Сборы продолжались еще несколько дней, наконец всё было готово.

1858


2.2. Н. Н. НОСОВ


Тайна на дне колодца