litceysel.ru
добавить свой файл
  1 ... 22 23 24 25 26

Глава тринадцатая,

еще одна



ПИТЕР (ПОЛ)





В такую непогоду, когда природа-мать

Так бесится и злится,

Они покойны и тихи.

Как после отцеубийства.

Как после матереубийства.

Как после славного братоубийства.

i


Наша уверенность ни на чем не основывалась. Эта островная нация доказала, что ее действительно чрезвычайно трудно одолеть, как и предрекали многие наши адмиралы и генералы. Но ее все-таки одолели. И на мне, изгнанном, но не сломленном, лежит обязанность описать это великое поражение.

Вы, все вы, наверняка знаете эту душераздирающую историю до мельчайших подробностей. Мне очень тяжело рассказывать ее, и все же это мой долг. Не для вас, мои несчастные современники, но для будущего поколения, для свободного поколения, не столь ослепленного светом извращенной логики, которую использует фюрер. Для молодого племени, которое, оставаясь английским до мозга костей, сможет, когда придет наконец его благословенное время, выработать промеж себя честное и чистое соглашение. И потому прошу простить мне, что начинаю я с утомительных и всем известных подробностей. Эти беззакония во веки веков не должны быть забыты, им суждено остаться в нашей памяти и в наших мыслях. Ибо из этого ада поражения, последствия коего столь ужасающи, а результаты простираются столь далеко, мы однажды выкуем закаленную и крепкую сталь. И тогда мы предадим мечу того, кто некогда стал победителем. И милосердие, какое мы повсюду проповедовали, придется, увы, на время отставить в сторону — ибо нужно исполнить долг, пусть и кровавый долг, и довести дело до самого конца.

Три месяца над нашими головами бушевала битва за Британию. Длинные белые полосы, которыми истребители расчерчивали небо, свидетельствовали о непрекращающейся войне. Часто мы видели, как наши отважные летчики падают с облаков, похожие под своими шелковыми спасительными шатрами на отцветающие одуванчики. Как гордились наши английские женщины, в равной степени простолюдинки и аристократки, тем, что их нижнее белье более не является баловством, но в этот самый миг решает вопрос жизни и смерти. Лишив себя шелков и неги, наши дамы заплатили не самую высокую цену за молодые и отважные жизни, которые их жертва помогла спасти.


Люди тайком и в открытую говорили, что не следовало так уж сильно удивляться. Возможно, в те первые месяцы нам действительно следовало понять, что враг пытается завоевать наше небо, дабы наземные войска смогли осуществить быструю высадку. Быть может, нам следовало быть внимательнее и точнее интерпретировать зловещие призраки предстоящего вторжения. Нам казалось, что невозможно сосредоточить на английской земле столь большие силы вермахта, чтобы они представляли серьезную угрозу нашему национальному суверенитету и целостности. Но это запоздалые сожаления, бесплодные сожаления, ибо все сожаления таковы. При всем том, учитывая все случившиеся и те ужасающие последствия, которые оно имело, мы не вправе забывать о тех, первоначальных, надеждах. В те блаженные дни казалось, что мы столь же близки к полной победе, сколь близок к ней фюрер сейчас. Но ныне, в эти черные дни нашего упадка, мы не будем забывать об одном простом факте: нас предали.

Немецкий флот двинулся на нас под покровом ночи, вытянувшись в длинную линию, вдоль всего юго-восточного побережья от Дувра до Лайм-Реджиса. Против такой могучей силы не мог устоять даже Ла-Манш, наш верный защитник. В наступлении принимали участие корабли общим водоизмещением в два миллиона тонн, это было самое грандиозное морское наступление за всю историю войны. Немцы дали операции кодовое название «Морская собака». День вторжения должен был войти в историю под названием М-день.

На самом западе вдоль корнуоллского побережья ночи напролет наблюдатели, напрягая зрение, вглядывались во тьму. Нужно сказать, что сигнальная система костров на вершинах холмов работала идеально. В Нортумберленде костры предупредили о нападении всего через двадцать минут после того, как в Брайтоне был замечен противник. Зенитные орудия, получив предупреждение, зазвучали по всему кентскому и южному побережью. На холмах над Дувром и Портсмутом была сосредоточена тяжелая артиллерия. К этому времени ясное утреннее небо закрыли самолеты люфтваффе, взлетевшие с аэродромов оккупированной Франции. Ястребами пикировали из облаков бомбардировщики, повторяя тактику блицкрига, которая принесла такие опустошения в Европе. «Мессершмиты» обстреливали наши аэродромы смертоносным пулеметным огнем.


К половине пятого того горестного дня первая волна кораблей приблизилась к побережью и первые группы немецких войск высадились на берег. Одни лишь моторные катера переправили три дивизии. Кровавую компанию им составили четыре батальона танков-амфибий. Сначала образовались небольшие пятачки, а затем целые плацдармы, которые все расширялись и расширялись. Впервые нацистские кованые сапоги оставили ненавистные следы на британской земле. Мы не хотели отдавать ни единой пяди этой земли, но нас неумолимо теснили все дальше и дальше.

Уже на этой первой стадии мы понесли тяжелые и до сих пор невосполнимые потери. Был отрезан Гастингс, место действия не одного исторического поражения. В наших войсках царило смятение. Сигнал тревоги «Вторжение неминуемо» так и не прозвучал. Условный код «Уинстон Черчилль» так и не дошел до наших войск. А потому береговые оборонительные порядки, вопреки ожиданиям, не смогли доблестно исполнить свой долг.

К полудню на берег высадилось тринадцать дивизий. В Хайт, Рай и Истбурн вторглась Шестнадцатая армия, отплывшая из портов Роттердама и Булони. Пляжи буквально кишели захватчиками в серой форме и касках, похожих на ведерки для угля; враг набегал на берег, точно волна за волной, и скоро на суше его солдат стало едва ли не больше, чем на море. Увы, к нашему несчастью, сражение за Брайтон агрессор выигрывал. Над Уортингом уже реяла свастика. Девятая армия накрыла Хоув плотным артиллерийским огнем. Несколько небольших участков на самом побережье и в прилегающих к нему районах оказали упорнейшее сопротивление и какое-то время держались. Сколь же велики были наши потери, сколь много доблестных солдат пало за правое дело — в Ист-Уиттеринге и Ху-Коммон, в Писмарше и Гестлинг-Грине, в Криппс-Корнере и Аппер-Диккере. Но пришло время оторвать взгляд от этой картины, какой бы чудовищно завораживающей она ни была. Обратим взоры к населенному пункту, который может кому-то показаться небольшой и не особо значимой деревушкой: к Эмплвику.



ii


Пройдет две недели, прежде чем силы вермахта выиграют сражение за Мейдстоун, обогнут Лондон, Сент-Олбанс, Ньютон и продвинутся на север вплоть до самого Мидфордшира.

Но благодаря разветвленной шпионской сети немецкое верховное Командование узнало о стратегическом значении Эмплвика. В этом населенном пункте служили три самых храбрых английских парня — точнее, так тогда считалось. (Дальнейшие события показали, что лишь двое доказали свою доблесть и не уронили честь. Третий же, пусть его имя будет вовеки проклято, предал нас всех.)

Нацисты знали: как бы стремительно они ни продвигались вперед, если Эмплвик не покорится им, то их господство в других местах не имеет никакого смысла.

Именно здесь Англия должна была выстоять или пасть; здесь, где, как считалось, бьются самые верные и отважные сердца.

Поэтому враг предпринял внезапную атаку, с парашютистами и планерами. Первоначально силы вермахта развернулись вокруг маленького дома, в котором проживал я с родителями. В донесениях нацистской разведки говорилось, что из всех троих именно Восток был самым слабым звеном, именно его легче всего подкупить или запугать. В М-день, вскоре после рассвета, парашютисты 7-й дивизии приземлились рядом с домом и блокировали оба конца Тупика. Слабое сопротивление местных сил самообороны оказалось сломлено прискорбно быстро. Противник потерь не понес.

Когда началось вторжение, я спал, а потому не смог организовать полноценную оборону. Одного из моих родителей-предателей, моего отца, послали разбудить меня. У меня тотчас возникли подозрения, что здесь что-то не так Ведь обычно меня будила мать. Но обстоятельства складывались так, что я не мог действовать, основываясь лишь на своих подозрениях.

Под дулом пистолета меня отвели вниз, на кухню. Понадобилось совсем немного времени, чтобы понять, от кого нацисты получали сведения. За кухонным столом сидела Альма, эта женщина с немецким именем. Рядом с ней сидел командир 241-й Команды СС и что-то доверительно нашептывал в ее предательское ухо. Они привязали меня к пластиковому стулу. Затем мать отослали, не позволив сказать ни слова. Я остался один в заботливых руках гестапо. Свет на кухне был нестерпимо ярок. Шпионка Альма, не теряя времени, приступила к допросу.


— Мы знаем, чем вы занимаетесь, — сказала она.

Что это было — мое смятение или в ее голосе действительно звучал отчетливый нацистский лай?

— И мы знаем, что вы собираетесь сделать, — продолжала она.

Я молчал.

— Мы также знаем, что ты вовсе не плохой мальчик Судя по тому, что я слышала, ты вовсе не хотел, чтобы случилось такое.

— Я не знаю, о чем вы говорите,— ответил я.

Ну что ж, начал я достаточно храбро, но смогу ли продолжать в том же духе?

— Питер, — сказал командующий Команды СС, — понимаешь, все это очень-очень серьезно.

Разумеется, я понимал, что это очень-очень серьезно. Произошло вторжение. Что может быть серьезнее. На мгновение меня захлестнула беспомощность. Конечно, Сопротивление будет действовать и без меня, по крайней мере пока. Но хорошо бы передать весточку остальным.

— После того как мы закончим здесь, — сказала шпионка Альма, — мы отправимся к Эндрю, а затем к Полу. Если ты расскажешь нам, чем вы занимаетесь, нам будет проще принять верное решение.

Очевидно, изменница имела в виду их планы оборонительных действий. Я обязан был сохранить их в тайне — Совершенно Секретно. Я подумал об Архивах, тщательно спрятанных наверху. Я вспомнил о пожаре, из которого я их спас. Немыслимо, невозможно, чтобы теперь я с такой легкостью, с такой скоростью поддался на обман и предал своих соратников и наше общее дело.

— Я не знаю, о чем вы говорите, — сказал я.

Шпионка Альма и Бригадир СС в отчаянии переглянулись.

Меня обласкал слабый прилив надежды. Первая контратака проведена успешно.

Шпионка Альма встала. Мне стало ясно, что она в бешенстве, но ей не хотелось, чтобы я понял, что она в бешенстве. Именно такой мне и хотелось ее видеть: более слабого положения для взрослого человека не существует. Если бы я еще чуть-чуть постарался, она бы пришла в такую ярость, что вообще потеряла бы способность говорить.


Бригадир СС жестом приказал шпионке Альме выйти вместе с ним из кухни. На страже остался один офицер СС, звания его я не знал.

Почти сразу же в кухню впустили мать с отцом.

— Ты должен им сказать, — сказала мать. — Что бы ты ни сделал, мы все равно тебя любим и мы простим тебя за это, обещаю, но ты должен им сказать.

— Слушай хорошенько, что мама говорит, — добавил отец.

Подослать родителей — давняя тактика допроса, но отнюдь не та, что может сломить столь опытного солдата, как я. Молчание. Я просто сидел, скрестив на груди руки, опустив глаза.

Вернулся Бригадир СС. Приказал подчиненному:

— Отведи его в школу. Девчонка с бабкой и дедом уже там. А мы приведем остальных двоих.

Я упал духом: они схватили Миранду. И, судя по тому, о чем проговорился Бригадир, вполне возможно, что их уже принудили к сотрудничеству. От Берта и Эстель я ничего особенного не ждал. Они всего лишь гражданское население.

Эсэсовец отвел меня наверх и стоял у дверей, пока я снимал пижаму и одевался.

Я размышлял, сколько у меня шансов на успешное бегство. Имелась лишь одна возможность: прыжок из окна второго этажа, а затем бросок в заросли крапивы. Даже в самом худшем случае это может стать отвлекающим маневром: у лейтенанта Юга и сержанта Севера появится время на то, чтобы осуществить побег и начать действовать. Но поскольку они ничего не узнают, то вряд ли воспользуются выигранным временем.

Я оставил эту мысль и принялся надевать форму Команды. Одеваясь, я постарался спрятать на себе как можно больше снаряжения и оружия. В сапог сунул швейцарский армейский перочинный нож В нагрудный карман положил металлическую пилку для ногтей и кусок веревки. В носки запихнул пару спичек и полоску наждачной бумаги. Я чувствовал, как она царапает мне лодыжку.

— Что ты там копаешься? — спросил эсэсовец.

Напоследок в передний карман брюк я положил финку. Это была приманка — если меня обыщут, ее найдут первой и, возможно, дальше искать не станут.


Экипировавшись таким образом и собравшись с духом, я вышел из спальни, позволил отвести себя вниз, запихнуть в гестаповскую машину и отправить в лагерь для интернированных.


iii


Шпионка Альма и Бригадир СС продвигались к дому сержанта Севера. Там все лежали в постелях. Именно это обстоятельство пошло на пользу сержанту Северу, когда он, как и мать с отцом, проснулся от стука фашистов. (Ни единый дружеский кулак никогда не колотил по этой двери: все посвященные и близкие знали, что в этом доме пользуются лишь боковым входом.)

Отец сержанта Севера, генерал-майор Север, спустился в халате и шлепанцах. Север подкрался к лестничной площадке. Он услышал вражьи голоса. Они требовали пустить в дом, к нему в спальню. Как и следовало ожидать, среагировал Север мгновенно. Он бросился к себе в Орлиное гнездо, схватил форму и швырнул ее в окно. Затем тихо и осторожно он двинулся тем самым путем, какой использовал его отец, после того как сделал с крыши несколько снайперских выстрелов. Никогда прежде Север не опробовал этот опасный спуск. Будь у него выбор, он не пошел бы этим путем босиком, в сырое и промозглое утро в разгар зимы. Но время значило слишком много.

Он слышал, как отец внизу кричит

— Убирайтесь! Вон из моего дома!

Сколь желанной ни была эта задержка, сержант Север не мог позволить, чтобы его схватили.

Поскользнулся ли он? Пролетел ли фут или полфута, а потом замер, затаив дыхание? Болели ли у него пальцы, когда он цеплялся за ледяную водосточную трубу? Этого мы, наверное, никогда не узнаем. Но Север добрался до земли, и добрался в целости и сохранности, в этом сомнений быть не может. Подняв одежду, он кинулся к отцовскому сараю из гофрированного железа. Там он натянул форму. Затем, как и лейтенант Юг, он вооружился. В просторные карманы брюк и куртки он сунул долото, несколько гвоздей, нож и зажигалку. Не теряя времени, он выбрался из временного убежища. Он знал, что если фашисты примутся прочесывать окрестности, то первым делом осмотрят сарай. Он не мог подвергать себя риску и пробираться по подъездной дорожке или через боковую калитку, поскольку там наверняка выставлена охрана. Вместо этого он перелез через забор позади дома и пересек соседскую лужайку. Затем он сумел протиснуться через просвет в кустах бирючины и выйти на дорогу.


За спиной сержанта, в доме его родителей, Бригадир СС арестовал генерал-майора. Шпионка Альма наконец уговорила мать сержанта Севера отвести ее наверх. Но, как мы уже знаем, в спальне никого не оказалось. Пташка упорхнула. Шпионка Альма заметила открытое окно и догадалась до всего остального. Мать сержанта Севера ужаснулась при мысли, какому риску подверг себя ее сын, чтобы спастись. Но я уверен, ее душу в то же время переполняла гордость.

Выбравшись из соседского сада, сержант Север продвигался вдоль ограды, пока не оказался перед боковой калиткой, ведущей в сад Стриженцов. У калитки стоял гестаповский автомобиль. Машина смотрела в сторону Костыльной улицы, словно выехала прямо из Тупика. Даже в возбужденном состоянии сержант Север не упустил эту деталь. Судя по всему, часовых перед домом не выставили. Быстро и предельно скрытно сержант Север пересек Костыльную улицу. Через несколько секунд он укрылся в кусте рододендрона на островке безопасности перед Эмплвикской церковью. Отсюда он мог наблюдать как за домом, так и за машиной эсэсовцев. Кроме того, укрытие выглядело достаточно безопасным, чтобы наконец избавиться от свернутой в узел пижамы. Здесь ее найдут не скоро. Через несколько мгновений, потребовавшихся на восстановление дыхания, сержант Север принялся разрабатывать план действий. Он был без велосипеда, поэтому лишен той свободы маневра, какая требовалась. Он мог пойти либо ко мне, либо к лейтенанту Югу. Но сержант Север подозревал, что нас обоих уже схватили.

Времени на раздумья оказалось совсем мало, так как калитка на той стороне улицы отворилась, и вывели генерал-майора в наручниках. Бригадир СС толкал его всю дорогу до гестаповского автомобиля, затем распахнул дверцу машины и грубо впихнул генерал-майора на заднее сиденье. После чего развернулся и решительно зашагал обратно к дому.

Хотя здравый смысл подсказывал, что это большой риск, но сержанту Северу хотелось показаться отцу, дать понять, что с ним все в порядке. Он выскользнул из куста рододендрона и двинулся вдоль Костыльной улицы. Он помахал руками, но отец неотрывно смотрел на Стриженцы. Разочарование оказалось сильным. Кроме всего прочего, оно означало, что Северу придется подвергнуть себя еще большему риску. Пригнувшись, сержант Север пересек Костыльную улицу. Он подобрался к дверце с правой стороны, чтобы машина загораживала его от взглядов со стороны дома. Он тихонько постучал в окно, привлекая внимание отца. А далее последовал обмен взглядами. И какими! Сколь бесконечно много ценных сведений было передано в условиях, когда они не могли произнести ни единого слова! Сержант Север глазами показал на дорогу, ведущую мимо церкви. «Прочь, — говорил его взгляд. — Я убираюсь отсюда!» Отец кивнул и улыбнулся. «Сообщение принято и понято».


И тут боковая калитка распахнулась и на улицу вышел Бригадир СС. Сержант Север услышал, как хлопнула калитка; генерал-майор — нет. Через окна машины Север видел, как надменный фашист быстрым шагом направляется к машине. Отец, заметив тревогу на лице Севера, повернулся. Он мгновенно сообразил, что нужно делать — смотреть прямо перед собой, ни малейшим намеком не давая понять, что сержант Север совсем рядом. Эсэсовец преодолел уже больше половины пути до машины. Спасение казалось невозможным. Спрятаться сержанту Северу было некуда — разве что под машиной. Это был очень рискованный прием, но когда, как не сейчас, опробовать его. Север быстро опустился на асфальт и заполз между осей автомобиля. Блестящие черные сапоги эсэсовца остановились подле машины. Задняя дверца отворилась.

— Вы будете рады услышать, что вашего сына нигде не обнаружили, — сказал Бригадир СС.

— Я рад, — громко сказал генерал-майор Север. — Ему не стоит встречаться с вашим братом.

Сержант Север услышал и обрадовался: отец знал, где он. Генерал-майор одновременно отдавал ему приказ и благословлял на уже предпринятые и будущие действия.

— Но мы его поймаем, — сказал Бригадир СС. — И, когда поймаем, он ответит за все.

— Посмотрим, — сказал отец сержанта.

Снова хлопнула калитка. На улице показалась шпионка Альма.

— Его нигде нет, — крикнула она.

— Он не мог далеко уйти, — ответил Бригадир СС. — Я подключу еще пару человек А вы продолжайте поиски.

Шпионка Альма вернулась в сад, притворив за собой калитку.

Лежа под эсэсовской машиной, сержант Север слушал, как Бригадир СС отдает приказ по рации. Смысл его был весьма прост «Немедленно пришлите подкрепление». После чего Бригадир СС вышел из машины. Дверцу со стороны водителя он оставил открытой. Его блестящие сапоги находились всего в нескольких дюймах от лица сержанта Севера. Судя по всему, эсэсовец оглядывал местность и растерянно чесал затылок Коварный противник провел его. Запахло серой, на обледеневший асфальт упала спичка и запрыгала в направлении сержанта Севера. Теперь запахло и табаком. Одно ужасное мгновение сержант Север думал, что Бригадир встанет на колени и заглянет под машину. Но вместо этого эсэсовец снова заговорил с генерал-майором:


— Полагаю, нет смысла спрашивать вас, куда, по вашему мнению, он мог уйти?

Сержант Север с гордостью выслушал ответ вышестоящего офицера:

— Нет.

— Я так и думал, — сказал Бригадир.

Из калитки опять вышла шпионка Альма.

— По-моему, искать больше негде, — крикнула она.

— Сарай проверили? — крикнул Бригадир.

— Конечно, проверила, — крикнула она в ответ.

Шпионка Альма направилась к машине. Поскольку вероятность, что его заметят, была невелика, сержант Север не двинулся с места. Бригадир СС бросил сигарету, раздавил ее каблуком и сел в машину. Шпионка Альма обогнула машину, открыла дверцу и села на переднее сиденье со стороны пассажира. Двигатель заработал. Север заерзал, сдвигаясь назад, пока его голова не высунулась из-под заднего бампера. Он почти не сомневался, что Бригадир СС поедет вперед. Но имелась и вероятность, что он выполнит разворот в три приема. В этом случае с сержантом Севером будет покончено. Выхлопная труба выбрасывала ядовитые газы в нескольких дюймах над головой сержанта. Он услышал скрип ручника. Отец в машине ничем не выдал своего волнения. Получилось. Машина плавно тронулась прямо в направлении Костыльной улицы. Сержант Север почувствовал, как она прошла над ним, словно грозовое облако, за которым скрывалось солнце. Он откатился в кювет. На перекрестке гестаповский автомобиль включил сигнал левого поворота, свернул, набрал скорость и скрылся. Сержант Север встал и отряхнулся.

— Эндрю! — раздался изумленный возглас. Это была мать Севера. Она вышла из дома, чтобы посмотреть вслед машине, увозящей ее мужа, которого, быть может, она никогда больше не увидит. Сержант Север пришел в смятение. Мать подбежала к нему.

— Ты был под машиной, — сказала она.

— Я должен бежать, — ответил сержант Север.

— Никогда больше так не делай, — сказала мать. — И ты ведь вылез из окна?

— Я ухожу, — сказал сержант Север. — Ты никому не должна говорить, что видела меня.


— Нет, ты не уходишь, — возразила мать. — Ты немедленно возвращаешься в дом.

И тогда сержант Север поступил так, как поступил бы всякий преданный и послушный сын, — он повернулся и побежал со всех ног. Я должен уточнить, что имею в виду преданного и послушного сына Королевского Британского Содружества и империи. Ибо часто наш долг перед родителями, сколь бы священным он ни был, бывает отодвинут в сторону долгом перед землей, взрастившей нас, перед нацией, воспитавшей нас, перед цивилизацией, давшей нам знание и народом, который сформировал нашу душу. Пренебрежение этим святым долгом является вдвойне предательством по сравнению с неисполнением сыновнего долга.

— Вернись! — крикнула мать, не понимая, что высшее послушание требует от ее сына этого видимого непослушания. Но крикнула она не очень громко, и ее зов — ее призыв, — раз вымолвленный, больше не повторился. Она почувствовала себя покинутой, как и многие добрые матери, что глядели вслед своим сыновьям, уходившим на Войну, уходившим, быть может, на смерть или, в лучшем случае, навстречу самой большой неизвестности, какая когда-либо открывалась перед ними.

И быть может, сержант Север потому не оглянулся, что хотел скрыть от этой женщины слезы, которые стояли в его собственных глазах?

Она сделала единственный шаг в направлении, куда устремился ее сын, — шаг отчаяния и тоски по младенцу, который не умел ходить, по малышу, который не мог никуда убежать. Затем она повернулась и ушла в опустевший дом, где постыдно протянула руку к телефону. Ее слезы, пусть и искренние, не должны ослабить силу нашего проклятия. Матери французских партизан редко проявляли такое рвение к сотрудничеству с врагом. Да и женщины Сталинграда были созданы из более крепкого материала.

Сержант Север бежал по Гравийной дороге мимо церковного кладбища. На бегу он думал. Если он ускорится, то сумеет опередить эсэсовцев и первым окажется у дома младшего лейтенанта Юга. И тогда он сможет помешать схватить соратника. Сержант Север немного сбавил темп, дабы не выдохнуться до Домика Егеря.



iv


Тем временем я сидел в комнате ожидания Главной камеры пыток Эмплвикского лагеря для интернированных. Меня охраняли люди из гестапо. Мы молчали. Неопытный эсэсовец оставил слабые попытки вытянуть из меня информацию. Один раз я уже использовал стандартный прием и попросился в уборную. Но конвой был такой неусыпный, что бегство через пожарную дверь в кабинете рисования оказалось невозможным. Но офицер СС почему-то не обыскал меня, и потому вооружение по-прежнему находилось при мне — в том числе и финка. Когда меня вели из уборной в камеру ожидания, я подумывал о том, чтобы запрыгнуть сзади на эсэсовца и перерезать ему горло. Но я благоразумно решил подождать благоприятного момента. Это, однако, не означает, что в будущем, если того потребуют обстоятельства, я не убью с удовольствием одного или всех своих охранников.

Двигая только глазами, я осмотрелся. Я выискивал возможности, слабости. Дверь в одном конце длинной, завешенной коричневыми коврами комнате вела в Главную камеру пыток, а дверь в другом конце выходила в коридор. В комнате имелось семь стульев: три вдоль одной стены, четыре вдоль другой. Место четвертого стула у первой стены занимал низкий столик, на котором аккуратными стопками лежали классные журналы. На среднем из трех стульев сидел офицер СС. Я расположился на последнем из четырех стульев — на стуле, ближайшем к двери в Камеру пыток. Я слышал сквозь дверь, как Главная Мучительница звонит по телефону и отвечает на звонки. К сожалению, она редко повышала голос и мне не удавалось разобрать что-нибудь ценное. Но один раз она почти завопила, и я отчетливо расслышал: «Так где же он тогда?» Этот выкрик позволял предположить, что вражеская операция протекала неидеально, что вселило в меня немалую надежду. Я выпрямился на стуле и стал ждать развития событий.

И вот эту стабильную ситуацию нарушил новый фактор, точнее, группа факторов: Миранда. От меня не укрылась преднамеренная хитрость данного хода, пусть то была хитрость презренно низкого порядка. Лицо, или лица, впихнувшие Миранду в комнату в сопровождении лишь сонной мелкой сошки (капрал Восток подозревал здесь руку шпионки Альмы), явно надеялись вывести меня из равновесия. Но я так просто не поддаюсь. Горестный и не лишенный меланхолии взгляд — вот и все, чем я поначалу позволил себе обменяться с Мирандой. Миранда села на первый из четырех стульев, на самый дальний от меня стул. Долгое молчание продолжалось.


— Ты ведь понимаешь, — наконец сказала Миранда. (Она надеялась, что я заговорю первым. Вполне даже возможно, что ей приказали ждать, когда я заговорю.) — Я должна была им сказать. Если бы я не сказала, случилось бы что-нибудь ужасное.

Известие о том, что моя возлюбленная стала осведомителем, едва не разбило мое сердце. Но несмотря на это, несмотря на раздирающие меня противоречия, внешне я ничем не выдал душевной сумятицы. Мелкий эсэсовский чин потягивал чай из кружки, предпринимая жалкие попытки сделать вид, будто он не слушает, будто его вообще нет в комнате.

— Ты только и сделала, — сказал я, включаясь в двойную игру, — что наговорила кучу никому не нужной лжи.

Миранда взглянула на эсэсовца. В ее взгляде я прочел, что она почему-то боится меня, боится, что я рассвирепею и наброшусь на нее. Восток это заметил и поразился тому, сколь ошибочным было мое мнение об этой девчонке. Любовь к ней была самой большой моей глупостью, хотя только в тот миг расставания с иллюзиями я понял, сколь катастрофически разрушительной могла оказаться эта глупость. Пять минут мы сидели в полной тишине, и за это время, когда мы пребывали в показном бездействии, сержант Север преодолел почти весь путь до Домика Егеря, где ничего не подозревающий лейтенант Юг все еще находился в постели. Наконец мелкий эсэсовский чин, признав, что последняя из уловок гестапо провалилась, перешел к следующему этапу. Он высунул голову в коридор и позвал:

— Можете войти.

Через несколько секунд вошли Берт и Эстель.

Понятное дело, единственная свободная пара стульев находилась между Мирандой и мной. Естественно, Берт с Эстель побоялись сесть рядом со мной. Они стояли и нервно болтали о какой-то ерунде, пока эсэсовец, который уже занял прежнее место, не обратил внимание на их смущение и не попытался облегчить его.


v

Сержант Север приближался к Домику Егеря с крайней осторожностью. Он бесшумно двигался по густому подлеску. Представлялось вероятным, что Бригадир СС, предвидя его следующий ход, радирует о нем подчиненным и отдаст приказ перекрыть все подступы. Когда впереди показался Домик Егеря, сержант Север обнаружил, что у входной двери действительно выставили часового из гестапо. Северу ничего не оставалось, как сесть, набраться терпения и довольствоваться ролью наблюдателя в слабой надежде на то, что ему представится шанс предупредить товарища. Он спрятался в кустах у тропинки ближе к домику, чем в тот, теперь кажущийся таким далеким, день, когда он напал на лейтенанта Юга.


Ждать Северу пришлось недолго: не прошло и пяти минут, как на большой скорости подъехали Бригадир СС и шпионка Альма. Он смотрел, как они прошелестели мимо, их сапоги находились на уровне его глаз. Обнаружить его было невозможно. Это была его территория. Он находился в своей стихии. Вражеская парочка скрылась в доме, часовой остался снаружи.


vi


Мать лейтенанта Юга провела шпионку Альму и Бригадира СС прямо в гостиную. Она была единственной, кто уже встал, и поэтому именно она открыла дверь. Ее муж еще крепко спал и видел сны, какие только могут сниться виновным. После нескольких волнительных минут мать лейтенанта Юга покорно провела наверх представителей оккупационных сил.

Как бы мне хотелось пропустить эту сцену, как бы хотелось сказать простыми, скупыми словами, что младший лейтенант Юг вел себя, как и полагается вести верному воину вооруженных сил Ее величества. Но к несчастью для меня, к несчастью для нас, к несчастью для самой Англии, этого не произошло, нет. Вид входящего в комнату Бригадира СС напугал лейтенанта Юга. Нет сомнений, что его страшили ужасы пыток и лишения тюремного заключения. У другого человека, стойкого, с верным сердцем и крепкого духом, эта мимолетная слабость быстро бы миновала. Необходимость хранить молчание немедленно возобладала бы над всем остальным. Предстоящие трудности превратились бы лишь в многочисленные бастионы, препятствующие капитуляции. Решение держаться, и держаться до самого конца, было бы выработано, принято, упрочено и возведено на пьедестал — твердое, как гранит, ковкое, как медь. Но лейтенант Пол Юг забыл все, к чему готовился, он не стал слушать голос своей совести, он опозорил друзей, и, хуже всего, он предал свою страну, империю, королеву.

— Это все Эндрю, — сказал он. — Это он заставлял нас.


vii

О несправедливость! В этот самый момент пала наша страна. В это самое мгновение рок обрушился на нас. Возможно, в будущем, когда прекратится эта гнусная оккупация, когда миролюбивые страны всего света объединятся, чтобы изгнать фашистских гадов с нашей земли, когда Англия поднимется с колен и воспрянет, и вернет себе свободу и гордость, и снова станет старшим и уважаемым братом в семье наций, — возможно, тогда тот страшный миг превратится просто в историю, в случай, изучая который школьник будет качать головой и думать: «Я так никогда бы не поступил». Но в нашем нынешнем положении мысль о том предательстве, а другого слова не подберешь, — это не просто факт прошлого, это та самая шпора, которой мы подстегиваем наши силы-жеребцы на новые атаки и нападения. Этот случай ни больше ни меньше, чем воплощение нашего позора, нашего гнева, нашей жажды самоискупления.



viii


А в лагере для интернированных Берт пытался вывести меня из себя, дабы я в гневе проговорился.

— Мы знаем, ты считаешь нас виновными в смерти Мэтью, считаешь, что мы не все сделали для того, чтобы он остался в живых.

— Если бы мы раньше предприняли меры, — прочирикала Эстель.

— Но какой смысл в убийстве невинной собаки?

Я скрестил руки и уставился в стену у них над головой, словно там было что-то невероятно интересное — например, редчайшая бабочка. На самом деле я смотрел сквозь стену и видел воображаемый вариант событий, которые происходят сейчас в других местах, — вариант, надо сказать, во всем, кроме незначительных деталей, оказавшийся необыкновенно точным.

— А теперь мы слышим, что ты замышляешь против нас что-то вроде плохо разработанного заговора.

— Если он все еще у тебя, — сказала Эстель, —мы были бы благодарны, если бы ты вернул нам альбом с фотографиями. Кража — очень дурной поступок, очень дурной, говорю тебе.

Я впервые дернулся. Я помнил свои сомнения по поводу уничтожения того, что осталось в этом мире от нашего друга.

Мое движение не осталось незамеченным. В разговор вступил эсэсовец.

— Что вам известно о фотоальбоме? — спросил он.

Но, несмотря на то что это потеряло всякий смысл (лейтенант Юг уже вовсю излагал фашистам все, что они хотели узнать), я хранил молчание.


ix

Через двадцать минут после того, как шпионка Альма и Бригадир СС вошли в Домик Егеря, сержант Север увидел, как они выходят. За ними следовал лейтенант Юг, облаченный в форму гитлерюгенда: черная куртка, черные брюки, белая рубашка, школьный галстук, сверкающие черные ботинки. Последними вышли родители Юга, одетые в парадное, словно для митинга или казни. С первого же взгляда сержант Север понял, что младший лейтенант сломлен. Он шел, понурив голову, а руки, хотя и свободные, держал так, словно на них надеты наручники.


— Будь ты проклят, — прошептал Север. — Будь ты навеки проклят.

Они, все эти взрослые, разговаривали вокруг него, над ним, но изредка и с ним. Он угрюмо, но вполне послушно отвечал. Когда они ступили на дорожку, идущую мимо сержанта Севера, он смог разобрать слова.

—...Примерно в течение часа, — сказала шпионка Альма.

— И что тогда? — спросил отец лейтенанта, отчаянно желая продемонстрировать свое раболепие перед оккупантами. — Вы точно знаете, что его не арестуют?

Какой разительный контраст. Сержант Север не мог не сравнить предательский коллаборационизм отца Юга с патриотическим сопротивлением его собственного отца.

— Ну, — сказал Бригадир СС, — это зависит от многих обстоятельств.

— От каких? — выпалила взволнованная мать Юга, но тут же пролепетала: — Прошу прощения. Я хотела спросить, вам известно, от каких?

— Меня ведь не посадят в тюрьму, правда? — вставил лейтенант Юг, и голос его более чем когда-либо походил на девчоночий.

— Пол, — сказал отец. — У тебя еще будет время поговорить. И ты будешь говорить. — Он льстиво повернулся к Бригадиру — Прошу прощения. Продолжайте.

— Мы должны дойти... — ответил Бригадир СС.

Больше их слышно не было. Сержант подозревал, что фраза заканчивалась словами «до самого конца», но у него не было других доказательств, кроме общей склонности взрослых к штампам. Поскольку тратить больше секунды на рассуждения на эту тему не было никакой нужды, сержант Север направился через лес в сторону Эмплвикского лагеря для интернированных. Пешком он двигался кратчайшим маршрутом. Но остальные, воспользовавшись машиной, имели преимущество в скорости, а потому добраться им предстояло первыми.


x

Так оно и получилось. Сержант Север, пройдя через Утесник, вышел к низкому зданию Лагеря для интернированных как раз в тот момент, когда младший лейтенант Юг и его сопровождение вылезали из гестаповской машины. Сержант Север находился вне пределов слышимости, но он видел, как четверо взрослых, все так же окружавшие Юга со всех сторон, повели малодушного лейтенанта в камеру пыток. На автостоянке он заметил «Моррис Трэвеллер», принадлежащий коллаборационистам Берту и Эстель. Сержант подкрался ближе, с каждым футом повышая вероятность пленения. Положение казалось безнадежным, и поскольку вы, люди будущего, близкого иль далекого, уже знаете его итог, я не стану продлевать ваши мучения излишним многословием. У сержанта Эндрю Севера остался лишь один возможный вариант действий, и он мужественно избрал его. Обойдя на безопасном расстоянии Лагерь для интернированных, он направился к дому коллаборационистов Берта и Эстель.



xi


В комнате ожидания перед Главной камерой пыток (откуда исходил очень странных запах) я неожиданно увидел лейтенанта Юга и сопровождающих его лиц. Поначалу его появление меня огорчило, ведь я узнал, что схватили моего товарища. Но потом я обрадовался, так как это означало, что сержант Север пока не попал в лапы гестапо. Потом я огорчился вторично, так как посмотрел в лицо лейтенанту Югу и обнаружил, что смотрю в глаза незнакомца, жалкого и загнанного. Очевидно, моего бывшего друга удалось заставить перейти на сторону врага.

Увидев мое смятение, а затем презрение, младший лейтенант счел необходимым объясниться.

— Я не хотел попасть в тюрьму, — прошептал он. — Они все равно знают. Им почти все рассказала Миранда. А ей рассказал ты. Я не хуже тебя. Я не раскрывал секретов.

Граждане Великой Британской империи и Содружества Ее величества, я чувствую ваше смятение, я разделяю ваш гнев, я сознаю ваше презрение. Быть преданным — само по себе неприятно, но быть преданным столь умным, крепким, здоровым молодым человеком, на чью силу мы всегда полагались! Понимать, что этот оплот наших отважных мыслей и имперского могущества — что этот человек, как я сказал, исполненный всего возможного величия, сдался столь безвольно и столь быстро! Эта мысль едва выносима.


xii


Эмплвик кишел людьми СС. Сержанту Северу потребовалось более часа, чтобы добраться до дома коллаборационистов Берта и Эстель. Он избрал самый длинный и самый безопасный маршрут. Но все равно несколько раз чуть не попался.

Он тщательно проверил, что гестапо не выставило у дома охрану. Затем, не теряя времени, он пробрался в сарай, что находится в саду и нашел канистру с бензином.

Разбив стекло в двери черного хода, он просунул руку внутрь и повернул в замке ключ.

Мгновение он прислушивался. Дом казался тихим и пустынным.

Но едва Север ступил в гостиную, как кто-то схватил его сзади. Он боролся, точно дикий зверь, угодивший в западню, но в конце концов понял, что сопротивление бесполезно. Кто-то, черт бы его побрал, прятался за дверью.


Сначала сержант подумал, что это мистер Динозавр, сколь бы нелепой ни выглядела эта мысль. Но затем он услышал голос, который ни с чьим другим не спутаешь.

— Поставь канистру, сынок

Это был Бригадир СС.

Поначалу сержант Север не подчинился. Хватка на его горле стала крепче. Он начал задыхаться.

— Брось, — прошипел Бригадир.

Выбора у Севера не было. Канистра выпала из его рук.


xiii


В этот момент все, кто собрался или кого собрали в комнате ожидания, перешли в Главную камеру пыток Стульев не хватило, и большинству пришлось стоять. Лейтенант Пол Юг мялся перед Главной Мучительницей, шмыгая носом. Я же, наоборот, стоял по стойке смирно. Глаза Мучительницы сверлили нас, глядя поверх ее длинного носа.

— Ну? — сказала она. — Что вы двое можете сказать в свое оправдание?

Нас окружали взрослые. Так было и раньше, но несколько кратких мгновений и лишь несколько еще более кратких мгновений, теперь же так будет во веки веков.


xiv


Грусть охватила нас, когда мы увидели, как в Камеру пыток вводят сержанта Севера, закованного в наручники.

Бригадир СС дал краткий отчет о попытке нашего Вожака напасть на дом коллаборационистов.

— Я знал, что он туда вернется, — сказал Бригадир с ликованием. — Я так и знал.

— Вы были правы, — подтвердила Главная Мучительница.

Я увидел, что Север смотрит на меня, и кивнул в сторону понурого Юга. Лейтенант разглядывал свои ботинки, ему было стыдно взглянуть Вожаку в глаза.

— Предатель, — прошептал сержант Север.

Лейтенант Юг вздрогнул.

После этого Север никогда не обращался напрямую к Югу.


xv


Я понял, что время пришло.

Опустив руку в передний карман брюк, я быстро достал финку. Одновременно я шагнул к столу, где сидела Главная Мучительница.

Все в комнате застыли в типичных позах: сержант Север в вызывающей; лейтенант Юг в подавленной; Бригадир СС в надменной; Главная Мучительница в испуганной; отец и мать Пола в подобострастной; Миранда в боязливой.


Еще шаг — и я у стола. Только сейчас Бригадир пришел в движение. Но к тому времени я уже воткнул, воткнул, воткнул, воткнул нож в столешницу.

Бригадир схватил меня сзади, а я наблюдал, как звенит и дрожит лезвие.

Первым, кто заговорил до того, как поднялся гул, гул, который, чудилось, не прекратится никогда, — первым заговорил наш Вожак, сержант Эндрю Север.

Он красноречивым жестом указал на нож и проговорил:

— Это Мэтью.

Это был наш последний открыто вызывающий поступок Во всяком случае, пока.


xvi

Я пишу, как вы, конечно, знаете, из временной ссылки во все еще свободную землю Канады. Но при этом я бросаю взгляд через могучий Атлантический океан: о, Англия, я стремлюсь к тебе всем сердцем, всей своей душой. Что касается моей собственной судьбы, то я понятия не имею, что со мной станется. Если минуло уже достаточно времени, вы, вероятно, уже знаете то, чего не знаю я. И все же у меня есть сильное предчувствие — можно сказать, почти видение — того, что произойдет. Видение о вновь свободном крае, изобильном и прекрасном крае. И в этом видении я стою на английской земле. Я наверху, на холме в Эмплвике, холме, что зовется Оборонным холмом. И там я стою лицом на север и гляжу на широкие поля, освещенные скользящими лучами низкого золотистого солнца. Живые изгороди бросают благословенные узорчатые тени на поле, полное не ссыпанной в амбар пшеницы. Над этим полем, где мыши так редки, парит орел, будто рука ребенка, зависшая над рождественским подарком, откуда ей дозволено взять лишь одну конфету. По соседству, на изумрудном лугу, овцы повторяют зигзаги, что выписывают шотландские овчарки, послушные свисту добрых и скромных пастухов. А дальше, на другом лугу, терпеливые коровы набивают желудки сочной, густой травой матушки Англии. И всюду, вокруг меня, порхают птахи, полня воздух чудесной и многозвучной песней. Миксоматозный кролик, напрягая последние силы, падает в темень родной норы. Пчелы неустанно снуют меж цветами-дачами, спеша на рандеву с тычинками, окунаются в пыльцу и торопятся к еще более лакомым радостям. Барсук зевает, дожидаясь мрака и своего неуклюжего выхода в ночь ради поиска провианта. Совы блаженны в глубоком сне, пребывая в безопасности своих дупел. В соседнем пруду мягкие брюшки тритонов ласкают пузырьки, вырывающиеся из лениво-беззвучных ртов карпов. Кошка припрыжку бежит к дому, тень в пять раз длиннее ее самой. И все перекрывает синева, подобная глазам, и белизна, подобная цветам. Легко несутся облака, осеняя землю бесконечным разнообразием теней. Верхушки облаков фантастичны и филигранны, но их низ — линия, обрезанная строго параллельно горизонту. Таково мое видение будущего — будущего, которое восхитительно близко и огорчительно далеко. Хотите верьте, хотите нет Весна придет, и Англия вновь станет свободной. Мне же лишь остается надеяться, что сам я обрету посмертное удовлетворение в том, что внес свою скромную лепту претворяя утопию в действительность.



Регистрационный № ▒▒▒▒▒▒


ПРОСМОТРЕНО ЦЕНЗУРОЙ


Мне понадобились пара часов, чтобы дочитать до конца, и пара дней, чтобы прийти в себя. Я совершил немало прогулок, обдумывая прочитанное. Я бродил по зеленым полянам своего детства. Это факт: отец никогда не рассказывал мне об этом. Все, что я знаю, я узнал из этой рукописи. Есть и другой факт: отец был великим человеком. Независимо от того, что он сделал или не сделал, я его любил. Для меня он был лучшим отцом. Таким же, как Лучший отец. Он был великим человеком, великим потому, что он не забыл, что значит быть мальчишкой, что значит быть мной. Я не хотел знать правду. Я уже ее знал. Отец никогда меня не предавал. Что бы и кого бы он ни предал, меня он никогда не предавал. Он был великим человеком, и ничто и никогда не заставит меня думать иначе. Никогда. Никогда.



<< предыдущая страница   следующая страница >>