litceysel.ru
добавить свой файл
  1 2 3
Глава 16 СРАВНЕНИЕ ПОХОЖИХ СТРАН


Бинарное сравнение в достаточной степени отражает спе­цифику каждой из двух сравниваемых стран, чем бы они ни отличались друг от друга. Самобытность каждой из стран проявляется во всей полноте независимо от того, сравнива­ем ли мы, например, Францию с удаленной Японией или же с соседней Италией. Однако, очевидно, что сравнение не может проводиться одинаково, когда сравниваемые объек­ты имеют много сходных черт или же, напротив, резко от­личаются друг от друга.

Сущность различия при сравнении раскрывается пол­ностью лишь тогда, когда в сферу исследования включается достаточно большое число изучаемых случаев. Невозможно сравнивать профсоюзы в странах Западной Европы точно таким же образом, как и выявлять различия между полити­ческими процессами, происходящими в развитых и разви­вающихся странах. Важность проводимого исследования, его методы, выражаемая им позиция и его результаты бу­дут меняться в зависимости от того, будет ли исследователь рассматривать относительно похожие или же контрастные страны.

Здесь мы должны особо подчеркнуть слово «относитель­но». В самом деле, ни сходные черты, ни различия не явля­ются абсолютными. Они, совершенно очевидно, определя­ются точкой зрения исследователя и целью исследования. Если смотреть на горную цепь, то ландшафт будет менять­ся в зависимости от положения солнца утром, в полдень и вечером. Южноамериканские страны, если смотреть на них издалека, обнаруживают целый ряд общих черт, которые становятся гораздо менее очевидными, когда эти страны рассматривают ближе и различия между ними начинают проявляться более четко. Сравнение относительно похожих стран может быть направлено на выявление сходных черт или различий. Например, исследователи могут заняться изучением безработицы среди сельского населения, чтобы выявить общие черты, присущие всем латиноамерикан­ским странам; другие же могут выбрать предметом изуче­ния коммунистические режимы, выявляя различия, суще­ствующие между в основном похожими странами1. Когда мы говорим, что существуют различия между методами сравнения похожих и различающихся стран, мы не пыта­емся оценивать объективные различия; наша цель состоит лишь в четком определении двух стратегий сравнения. Хо­тя обе стратегии строятся на сравнении путем выбора соот­ветствующей области исследования, они предполагают раз­личные подходы к ней. Так, компаративист путем противо­поставления может выявить основные особенности различ­ных государств; или же, установив определенное сходство между ними, лучше объяснить причинные взаимосвязи и оценить маргинальные различия. В первом случае выбор стран, включаемых в сравнительное исследование, основан на признании их существенного различия; во втором слу­чае отправным моментом сравнения служит относительное сходство стран.


Сравнение «относительно похожих» стран предполагает нейтрализацию отдельных различий между ними с тем, чтобы дать возможность лучше проанализировать другие. Такая стратегия составляет основу компаративистского ме­тода. Как некогда отметил Дж. С. Милль, только путем со­кращения, насколько возможно, числа взаимодействую­щих переменных можно проследить воздействие тех факто­ров, которые нам хотелось бы изучить. Так, гораздо легче проверить влияние некоторых институциональных норм на политическое поведение, выбрав ряд сходных демократий, нежели включив в проводимый анализ авторитарные режи­мы или псевдодемократические системы. Мы хорошо зна­ем, что компаративист, в отличие от ученого-химика, на­пример, не может исключить влияние среды. Исследовате­лю не удалось бы оценить влияние протестантской религии или некоторых законов о собственности в двух странах, «схожих во многих других отношениях». Исследователь мо­жет усилить убедительность своих выводов, лишь сделав тщательный выбор подлежащих сравнению аспектов поли­тической и социальной реальности.

Ученому, изучающему политические системы, анало­гии следует искать либо в социокультурном контексте та­ких систем, либо же в их структурах. Их однородность будет носить скорее культурный характер, если для сравнения выбираются, например, англосаксонские страны, и в большей степени структурный характер, если исследователь вы­бирает однопартийные режимы.

Сходство не обязательно обусловлено географической близостью стран. Тем не менее в поисках аналогий более естественным было бы ограничить сферу анализа опреде­ленным географическим регионом, где однородность среды определяется рядом факторов: историей, культурой, уров­нем развития, т. е. всеми теми параметрами, которые могут быть использованы в качестве элементов контроля. Сегодня многие крупные университеты в развитых странах имеют специализированные научные центры по изучению стран Латинской Америки, Африки, Юго-Восточной Азии и Ближнего Востока.

Такой региональный подход имеет свои достоинства и недостатки. Достоинства — очевидны. Прежде всего такая стратегия позволяет наиболее естественным образом держать под контролем те переменные, которые исследова­тель хотел бы сохранять постоянными, с тем чтобы иметь возможность лучше проанализировать переменные, пред­ставляющие для него особый интерес. Тем самым, такое «зональное» исследование (area study) обычно обеспечивает глубокое проникновение в сущность предмета изучения. Очень часто относительное сходство ситуации позволяет установить маргинальные различия и их причины2. Сосре­дотачивая свое внимание на относительно однородной об­ласти исследования, компаративист увеличивает возмож­ность проведения глубокого анализа. Наконец, ограничивая исследование соответствующим числом стран, исследова­тель получает возможность конкретизировать предмет исс­ледования. Многие вопросы приобретают свое подлинное значение в строго определенной, ограниченной сфере исс­ледования. Так, персонификация власти, насилие и поли­тическая нестабильность заслуживают особого рассмотре­ния во многих странах третьего мира3. Те, кто изучает страны Ближнего Востока, должны обратить особое внима­ние на влияние ислама, распространение неформальных организаций, важную роль наследственных моделей лидер­ства4. В этой части мира государство и общество сложились совершенно в иных формах, нежели западные государства и общества. И напротив, анализ парламентской формы правления в мировом масштабе не представил бы большо­го интереса, хотя парламенты, будь то полновластные либо марионеточные органы, существуют в большинстве независимых государств. Неудача многих работ, по-видимому, объясняется тем, что они включают в сферу своего рассмотрения много различных структур или явлений, кото­рые едва ли имеют что-либо общее между собой, кроме на­звания. Имеет ли смысл сравнивать, как это сделано в не­давно опубликованной работе, реакцию профсоюзов на эко­номический кризис в странах Западной Европы, Восточной Европы или же слаборазвитых странах, где ни сам «кри­зис», ни «профсоюзы» не обнаруживают сходных черт, дей­ствуя в столь различных контекстах? Пожалуй, имело боль­ше смысла, когда исследователи ограничивали сферу ана­лиза лишь странами Западной Европы5 или даже, в силу существенных различий между ними, отдельными регио­нами континента6.


Мы не можем поставить вопросы, касающиеся роли по­литических партий в образовании коалиций, их стремле­ния к большему консенсусу, либо же «непостоянства» поли­тических симпатий избирателей, не ограничив их сферой демократических систем, построенных по «принципу со­ревновательности». И действительно, все специалисты, за­нимающиеся изучением политических партий, хорошо знают, что одинаковые вопросы не следует задавать даже при сравнении Европы с Соединенными Штатами.

Такие показатели, как участие в выборах или же партий­ная принадлежность, нельзя считать механически сравни­мыми в разных регионах. Но одно из достоинств регио­нального подхода может состоять именно в том, что он сти­мулирует обсуждение сущности некоторых явлений или факторов, представляя их в новом свете. Не обязательно следует заходить столь далеко, утверждая (как предлагает Р. Моргентау)7, что единственная массовая партия на таком континенте, каким является Африка, уже представляет шаг вперед к демократии. Но в то же время следует признать, что в государствах, где национальная политическая ситуа­ция еще не является окончательно оформившейся, уровень «демократии» не пропорционален числу партий, выступаю­щих на политической сцене. Следует проводить различие, как предлагал Д. Аптер, между преддемократическими (т. е. находящимися на пути к демократии) и антидемократиче­скими системами8.

Главный недостаток «региональной» стратегии опреде­ляется принципом ограничения, из которого она исходит. Ограниченная определенным регионом земного шара, та­кая стратегия способствует междисциплинарному подходу к исследуемому предмету, поскольку полную характеристи­ку контекста можно дать только зная все многообразие его Проявлений. Но всякий раз, когда региональный подход приводит к использованию таких понятий, как «культура» или «личность» (независимо от того, отражают ли они севе­роафриканскую, южноамериканскую или исламскую спе­цифику), мы должны задать себе вопрос, каков реальный вклад такой культуры или личности и какой научный инте­рес заключается в объяснении различных проявлений на­циональной специфичности посредством этой новой «специфичности», которую мы не отвергаем лишь потому, что не можем объяснить исследуемое явление и включить его в более общий контекст.


Один из возможных путей, позволяющих избежать ошибок дескриптивных исследований или же тех туманных объяснений, которые ничего не объясняют, состоит в том, чтобы выявить структурные данные анализируемого явле­ния. В работах Ж. Ламберта или Д. Джермани и К. Силверта9 о государствах латиноамериканского региона показаны преимущества сравнительного политического анализа, ограниченного конкретным географическим пространством. Но очень важно также определить, какие особенности свя­заны со специфической историей этого субконтинента и какие из них носят более универсальный характер. Силь­ные демократические идеологии — особенность универ­сального характера, которая отличает этот регион мира от других; в то же время небольшой слой среднего класса мо­жет служить таким показателем, который можно было бы идентифицировать, сравнить и оценить для всех развиваю­щихся стран.

Региональный подход способствует приобретению науч­ного знания в тем большей степени, когда он не рассматри­вается в качестве самоцели, но способствует осмыслению общей проблемы. Книга Д. Колемана и К. Розберга о поли­тических партиях в странах тропической Африки иллюст­рирует механизм такого накопления знания10. Этот афри­канский субконтинент представлялся авторам «идеальной лабораторией для анализа процесса развития»; позднее он рассматривался в качестве «поля» для изучения реальности перехода к современности11. Три десятка африканских стран познали одинаковый гнет колонизации, вместе доби­лись независимости и столкнулись с одинаковыми этниче­скими разногласиями. В этих условиях выявляется много вопросов, требующих глубокого анализа, а именно: как вы­кристаллизовываются группы и партии, как вертикальным структурам удается или не удается ускорить процесс госу­дарственной интеграции и заполнить институциональный вакуум в центре.

Несомненно, ни проблемы, касающиеся создания но­вых государств, ни «однопартийные» структуры в том виде, в каком они развиваются к югу от Сахары, не являются ис­ключительно прерогативой Африки. Исследования такого рода, естественно, заслуживают внимания и тех, кто зани­мается проблемами политического развития в другом кон­тексте. Но выбор относительно однородной области иссле­дования позволяет получать более глубокие теоретические обобщения и отбросить такие категории, которые не обес­печивают достаточного дифференцирования стран. Так, по­нятие «однопартийная система», примененное к странам черной "Африки, оказывается слишком неопределенным, чтобы на его основе можно было провести четкое различие политических ситуаций в Гвинее, Сенегале и Камеруне. Вот почему Колеман и Розберг противопоставляют друг другу «прагматико-плюралистическую» и «революционно-цент­рализующую» модели. Другие аналитики выбирают еще большее число моделей.


Выбор «относительно похожих» стран обычно приводит к необходимости проведения анализа на среднем уровне обобщения. Ограничив анализ странами Африки, или даже ее регионами Магрибом и Сахелем, компаративист, без со­мнения, окажется перед необходимостью проверить на их примере различные теоретические объяснения — напри­мер, оценить роль социальных классов или религии как факторов истории. В то же время никто не застрахован от ошибочной недооценки того, что пути развития, актеры ис­торического процесса и противодействующие силы не оди­наковы в Африке, Латинской Америке и Юго-Восточной Азии.

Когда изучаемое явление четко определено, сравнитель­ный анализ, несомненно, может быть более широким, а не сосредотачиваться на одном, строго ограниченном регионе. Многие компаративисты попытались провести широкомасш­табные исследования по таким конкретным проблемам, как роль вооруженных сил12, бюрократического аппарата13, средств массовой информации14, религиозных сил15 и по­литической оппозиции16. Так, И. Л. Горовиц предпринял достаточно смелую попытку установить связь между афри­канской и латиноамериканской ситуациями, изучив сме­шение бюрократической и харизматической власти, вла­сти, выходящей за рамки закона и рационализации, свой­ственных ряду партий в странах третьего мира17. Его исс­ледование носит достаточно абстрактный характер, что по­зволило ему провести такое сравнение. Значительно труднее представить себе такой всеобъемлющий сравнительный анализ, который мог бы охватить африканскую и латиноа­мериканскую политические системы во всей их полноте. Ни один из исследователей, насколько нам известно, не от­важился предпринять работу такого масштаба. Недостатки такой работы, несомненно, оказались бы соизмеримыми с огромными различиями, существующими между этими двумя континентами.

Некоторые регионы пригодны для согласованных исс­ледований, другие же — нет. Как мы убедились, Латинская Америка дала обильную пишу региональному подходу, она способствовала выработке таких объединяющих моделей развития, которые были, например, предложены Р. Путнэмом18 или М. Нидлером19. Страны черной Африки вызва­ли аналогичный интерес. Другие регионы мира в меньшей степени подходят для сравнительного анализа, поскольку их соседство не является основанием для проведения меж­ду ними достаточно серьезных аналогий. Несомненно, между Таиландом и Филиппинами, Индонезией и Бирмой, Вьетнамом и Малайзией существует демографическое и экономическое сходство. Но в политическом, социальном и культурном отношении различия между ними настолько велики, что их сравнение не может обеспечить совокупного знания. Огромный труд, в котором сделана попытка охва­тить девять стран Юго-Восточной Азии, не содержит ни од­ного обобщающего вывода. «Юго-Восточная Азия, — про­сто констатируют авторы, — эта часть континента, гранича­щая с Индией и Китаем, — представляет собой один из са­мых неоднородных регионов...»20. Большинство исследова­ний, посвященных пестрой структуре Юго-Восточной Азии, даже если в них и сделана попытка скоординировать полученные наблюдения, не могут быть проведены иначе, как в виде отдельных монографических работ.


Бассейн Средиземного моря является регионом, наибо­лее предпочитаемым географами и историками, хотя и не следует забывать о том, что острота видения таких истори­ков, как Бродель, всегда определяется тем, что весь мир всегда присутствует в качестве фона изучаемого им места действия. Постоянно обращаясь к открытию Нового Света, развитию навигации в дальних морях, новым тенденциям, способствовавшим превращению Антверпена в подлинный центр могущества Испанской империи при Филиппе II, Бродель делает нас свидетелями драматического смещения центра притяжения в Европе. В то время, когда испанцы со­перничали с турками за господство на Средиземном море и с французами за овладение несколькими крепостями, анг­личане и голландцы уже захватили свою долю владений на земном шаре. Могли ли бы мы утверждать в данном случае, что историк удовлетворился таким «региональным иссле­дованием»?21. Политолог, в свою очередь, вскоре зашел бы в тупик, проводя сравнительное изучение северных и юж­ных стран, расположенных в бассейне Средиземного моря, если только он не ограничил бы свое исследование несколь­кими проблемами, например, изучением роли родствен­ных отношений и клиентелизма. В самом деле, никакие об­мены, достижениями цивилизации не в состоянии преодо­леть резких различий арабского и греко-латинского миров. Более того, несмотря на тысячелетнюю историю, южнобе­режные государства обрели свою независимость лишь два поколения тому назад. Поэтому не удивительно, что полит­ологи предпочитают рассматривать эти два побережья Средиземного моря отдельно друг от друга: с одной стороны — Северную Африку22, а с другой — южную Европу как спе­цифический регион европейского континента23.

Несмотря на все их разнообразие, страны Западной Ев­ропы обладают значительным сходством. Тем не менее, сравнительные исследования стран Западной Европы как единого континента являются не столь впечатляющими, как можно было бы ожидать24. Не объясняется ли это тем, что географическая близость стран делает эти различия бо­лее очевидными? Одно из лучших исследований, представ­ляющих Европу как единое целое, принадлежит ученым, живущим по другую сторону Атлантики. И это, без сомне­ния, потому, что наиболее специфические ее черты высту­пают более четко на расстоянии. У многих европейских ав­торов проявляется тенденция рассматривать лишь отдель­ные «деревья», отмечая, что ни одно из каждых двух не яв­ляется одинаковым, тогда как позиция американских авто­ров позволяет им видеть весь «лес»25.


Изучаемые на расстоянии высокая активность избира­телей и широкое представительство в различных политиче­ских партиях оцениваются как наиболее характерные осо­бенности европейских политических систем26. На первый взгляд к этой же категории можно отнести такие особенно­сти, как опосредованный характер политической игры или же формирование элит при помощи кооптации27. Глубина политических расхождений также проявляется особенно четко, когда их оценивают на расстоянии.

Американец Л. Эпштейн28 обратил внимание на суще­ствование в Европе сильных Массовых партий и подчеркнул политическое значение социального расслоения. О. Кирчхаймер из Соединенных Штатов первым отметил тен­денцию движения западноевропейских партий к созданию всеобъемлющих недифференцированных партий29. Про­буждение европейского самовосприятия произошло уже позднее. Работы С. Гробарда «Новая Европа» («A New Europe») и М. О. Хайслера «Политика в Европе» («Politics in Europe»)30 представляют собой явное стремление европей­ских авторов рассматривать свой собственный континент как бы с некоторого расстояния. То же самое можно сказать и о работе Г. Смита «Политика в Западной Европе» («Politics in Western Europe»)31, в которой автору удалось создать убе­дительную картину всего континента. Сегодня вклад амери­канских исследователей в познание Европы, воспринимаемой как регион, изобилующий специфическими проблема­ми, несомненно, уравновешивается вкладом европейских ученых. Изменения, затрагивающие партийные системы, связанные с непостоянством симпатий избирателей, не­приятием традиционных политических сил и стремлением к консенсусу, изучались учеными по обе стороны Атланти­ки32. То же самое можно было бы отметить и в отношении политической активности, сочетания интересов, стилей по­литического поведения и социальной демократии33.

Мы встречаем больше работ широкого диапазона, исс­ледующих «развитые» страны, «передовые» или «постинду­стриальные» общественные системы, «плюралистические» или «западные» демократии и парламентские режимы, не­жели таких, которые рассматривают Европу как целый кон­тинент. Количественно — европейский континент фигури­рует в этих исследованиях значительно чаще любого друго­го. В своей работе «Коалиции в парламентском управлении» («Coalitions in Parliamentary Government»)34 С. Додд, напри­мер, рассматривает семнадцать стран, в числе которых только две (Австралия и Новая Зеландия) не являются ев­ропейскими. В работе Р. Даля «Политические оппозиции в западных демократиях» («Political Oppositions in Western Democracies»)35 рассмотрены десять стран, девять из кото­рых — европейские. Д. Рей в книге «Политические послед­ствия избирательных законов»36 («The Political Conse­quences of Electoral Laws») рассматривает двадцать стран, из которых только четыре не являются европейскими. Хотя все эти авторы и представляют европейские страны в ори­гинальном свете, они, тем не менее, определяют сферу сво­их исследований не в соответствии с сопиокультурными критериями, присущими древнему континенту, а в соответствии с системными особенностями. В таких тематических исследованиях Атлантический океан становится рекой, Ав­стралия перемещается в северное полушарие, а Япония представляет Дальний Запад.


Нам следует признать, что выбор более широкого кон­текста «плюралистических демократий» может оказаться полезным именно для выявления европейской специфич­ности. Сопоставление с примерами Соединенных Штатов и Японии дает дополнительную информацию тем, кто изуча­ет увеличение численности государственных служащих37 или же политическую роль, которую играют высшие государственные чиновники38. Однако более предпочтитель­ным при изучении европейского континента оказалось бы его обособление, с тем чтобы более точно сформулировать вопросы, касающиеся схожих между собой стран., Так, например, работа К. фон Бейме о европейских политических партиях, по-видимому, выиграла от того, что исследование было ограничено государствами, имеющими общий исторический опыт39. В своих работах Мени и Райт40, а также Роккэн и Урвин41 подчеркивают значение специфического прошлого для объяснения современной картины взаимоот­ношений центра с периферией в Европе.

Изучение ценностей, подобное тому, которое было про­ведено Европейской группой по изучению систем ценно­стей (European Value Systems Study Group)42, можно было бы расширить путем сравнения с другими странами, нахо­дящимися за пределами Европы. Тем не менее, следует подчеркнуть особую актуальность вопросов, относящихся непосредственно к тому, что происходит в самой Европе. Так, угасание национализма, несомненно, имеет особую значимость для Европы43, где и родилось само понятие нации (nation). Связь национализма с церковью и религией определяется той исторической позицией, которую зани­мали религиозные институты при монархической власти; осознание роли труда и его отношение к государству офор­мились под влиянием мощного социалистического движе­ния.

Фон, создаваемый общей конфигурацией характерных особенностей, определяет значимость и существо проводи­мых сравнений между странами. Региональный подход, указывает Липгарт, «не должен применяться без разбора, но лишь в том случае, когда он позволяет контролировать максимальное число переменных. И в этом смысле некото­рые небольшие регионы могут представить большие воз­можности, чем обширные регионы44. Четыре скандинавские страны представляют собой одну из самых излюблен­ных областей стравнения45; верно также и то, что число социологов, приходящихся на квадратный километр терри­тории, здесь значительно выше, чем где-либо в мире.


Но существуют страны с относительно похожей культу­рой, которые в то же время географически не являются со­седями. Д. Билл и К. Лейден исследовали процессы модер­низации в странах Ближнего Востока, простирающегося от Марокко до Пакистана, включая Судан, Турцию и Иран. Как показано в работе46, ислам фактически определяет от­носительную однородность исследуемого региона. М, Хадсон, изучая «арабский мир», ограничил сферу исследования рассмотрением проблем идентичности и легитимности47. Выбранные им критерии сравнения также не географиче­ские, а культурные; «арабизм» в такой же мере зависит от самосознания и волеизъявления, как и от таких факторов, как язык или религия. Господство принципа Umma al arabia (национальная общность всех «братьев-арабов») затрудняет становление в этой части земного шара национальных го­сударств (nation-states) и придает особую важность изуче­нию стран этого региона.

Англосаксонские государства являют собой пример от­дельных групп стран, объединенных общими особенностя­ми политической культуры. Им посвящено огромное количество работ. Можно задать вопрос, чему в данному случае принадлежит перевес — тому, что их объединяет, или же то­му, что различает. Так, географическая близость не являет­ся ни единственным, ни лучшим критерием, определяю­щим относительную однородность этих стран. Некоторые страны могут быть расположены на различных континен­тах и тем не менее обладать поразительным сходством. Культурное родство или историческое наследие могут зна­чить больше, нежели географическая близость. Существу­ют и другие характеристики, по которым можно проводить сравнение стран, расположенных в различных уголках зем­ного шара. Так, для изучения феномена государственного централизма можно было бы выбрать Францию, бывший СССР, Японию и Австрию; или же объединить в одну груп­пу Гонконг, Сингапур, Уругвай и Люксембург для изуче­ния образования мини-государств; или же рассматривать вместе Малайзию и Югославию как полиэтнические обра­зования. И если определение «тропическая Африка», пред­ложенное Колеманом и Розбергом, распространяется также и на ряд «полутропических» стран, то это потому, что в это определение заложен скорее политический, чем климатический смысл. В отличие от ученого-географа политолог, ес­тественно, отдает предпочтение факторам функционирова­ния политических систем.


Не всегда легко провести различие между социокультурным контекстом и политической структурой, поскольку они связаны между собой; и сходство, существующее на од­ном из этих уровней, обычно приводит к аналогии и на другом уровне. Но тем не менее, акцент может быть либо на культуре, либо на структуре. Когда К. Брейхер исследует та­кие явления, как стабильность или усиление идеологий в странах западного мира48, оспаривая тем самым тезис об их угасании, он дает оценку культурным критериям одно­родности. И, напротив, когда К. фон Бейме49 изучает груп­пы по интересам в «демократических системах», он прежде всего обращает внимание на системные аналогии. Влияние групп давления, методы их действия и их внедрение в раз­личные парламентские, правительственные, администра­тивные и партийные органы анализируются на фоне плю­ралистических структур и институциональных механиз­мов, во многом сходных между собой. Несомненно, имеет больше смысла изучать поведение элит и их взаимоотно­шения в рамках относительно однородной сферы, нежели в резко различающихся системах. Так, исследование этих проблем50 на примере широкого круга стран вылилось в обобщающий сравнительный труд «Бюрократы и политики в западных демократиях» («Bureaucrats and Politicians in Western Democracies»)51. Так, например, работа С. Эльдерсвельда, Ж. Кооймэна и Тео ван дер Така об элитарных груп­пах в Голландии52, в которой показана относительная изо­лированность и подчиненное положение высших государ­ственных чиновников по отношению к парламентским элитам, выявляет особенности, представляющие интерес только к ситуациям, где такие депутатские или партийные элиты существуют. В работе Т. Энтона о Швеции53 также представлены высшие бюрократические слои, своеобразие которых выявляется лишь в сравнении с достаточно похо­жими странами.

Сравнение относительно похожих стран проводится на фоне отдельных или многих характерных для них особен­ностей. Однако, когда неоднородность области исследова­ния очень велика, расплывчатые и слабые аналогии часто делают невозможным получение каких-либо значимых вы­водов. В тот момент, когда аналогия становится слишком неопределенной, может оказаться более эффективной гая стратегия, о которой пойдет речь в следующей главе.


ЛИТЕРАТУРА

1. See Gilles Martinet, Les cinq communistnes (Paris: Seuil, 1971).

2. See Mattel Dogan, «Les attitudes politiques des femmes en Europe et aux Etats-Unis, in Le vocabulaire des sciences sociales, ed. R. Boudon and P. Lazarsfeld (Paris: Mouton, 1965).

3. See R. H. Jackson and C. G. Rosberg, Personal Rule in Black Africa (Berkeley: University of California Press, 1982).

4. See James Bill and Robert Springborg, Politics in the Middle East, 3d ed. (Glenview, 111.: Scott, Foresan, 1990).

5. See Klaus Armingeon et al., Les syndicats europeens et la crise (Grenoble: Universite de Grenoble, 1981); Wolfgang Lecher, Gewerschaften in Europa der Krise (Koln: Bund-Verlag, 1981).

6. Peter Gourevitch et al., Unions and Economic Crisis: Britain, West Germany and Sweden (London: Alien & Unwin, 1984).

7. «Single-Party Systems in West Africa», American Political Science Review 55, no. 2 (June 1961): 294-306.

8. David E. Apter, Rethinking Development: Modernization, Dependency, and Postmodern Politics (Newbury Park, Calif.: Sage, 1987).

9. Jacques Lambert, L'Amerique Latine: Structures Sociales et Institutions Politiques (Paris: PUF, 1968); Gino Germani and Kalman Silvert, «Politics, Social Structure and Military Intervention in Latin America», in Garrisons and Govern ment: Politics and Military in New States, ed. Wilson Carey McWilliams (San Francisco: Chandler, 1967).

10. Political Parties and National Integration in Tropical Africa (Berkeley: University of California Press, 1966).

11. See Zaki Ergas, ed., The African State in Transition (New York: St. Martin's Press, 1987).

12. See the pioneering work of Morris Janowitz, Military Institutions and Coercion in Developing Nations, expanded ed. (Chicago: University of Chicago Press, 1977).

13. Cf. J. LaPalombara, Bureaucracy and Political Development (Princeton: Princeton University Press, 1963).


14. See Lucian W. Pye, ed., Communications and Political Development (Princeton: Princeton University Press, 1963); and Wilbur Schramm, Mass Media and National Development (Stanford: Stanford University Press, 1964).

15. Donald E. Smith, Religion and Political Development (Boston: Little, Brown, 1970).

16. Robert A. Dahl, Regimes and Oppositions (New Haven: Yale Uniiversity Press, 1973).

17. Three Worlds of Development (New York: Oxford University Press, 1972).

18. Robert Putnam, «Toward Explaining Military Intervention in Latin American Politics», World Politics 20, no. 1 (October 1967).

19. Martin Needier, Political Development in Latin America: Instability, Violence, and Evolutionary Change (New York: Random House, 1968).

20. George McT. Kahin, ed., Governments and Politics of Southeast Asia (Ithaca: Cornell University Press, 1969).

21. See Fernand Braudel, La Mediterranee et le monde mediterraneen a I'epoque de Philippe II, 2d ed. (Paris: Armand Colin, 1966), 99 and passim.

22. John P. Entelis, Comparative Politics of North Africa (Syracuse: Syracuse University Press, 1980).

23. See Allan Williams, ed., Southern Europe Transformed: Political and Economic Change in Greece, Itafy, Portugal, and Spain (London: Harper & Row, 1984); Ray Hudson and Jim Lewis, eds., Uneven Development in Southern Europe: Studies on Accumulation, Class, Migration, and the State (London: Methuen, 1985); Arend Lijphart et al., «A Mediterranean Model of Democracy? The Southern European Democracies in Comparative Perspective», West European Politics 11, no. 1 (January 1988): 7-25.

24. See D. W. Urwin, «Political Parties, Societies and Regimes in Europe», European Journal of Political Research 1 (1973); and D. W. Urwin and K. Eliassen, «In Search of a Continent: The Quest of Comparative European Politics», European Journal of Political Research 3 (1975).

25. The preponderance of American scholars in the held of comparative politics could be explained by several factors (seven at least); see Mattel Dogan and Dominique Pelassy, La comparaison Internationale en sociologie politique (Paris: LITEC, 1980), 14-17. On a list of 60 important American comparativists in political science or sociology born before 1930, we found that more than half of them were either born or raised in Europe or at least have European family ties. See also Donald Fleming and Bernard Bailyn, The Intellectual Migration: Europe and America, 1930-1960 (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1969); and H. Wiarda, «Comparative Politics: Past and Present», in New Directions in Comparative Politics, ed. H. J. Wiarda (Boulder: Westview Press, 1985), 3-25.

26. See Geoffrey Pridham, Coalitional Behavior in Theory and Practice: An Inductive Model for Western Europe (Cambridge: Cambrige University Press, 1986); Vernon Bogdanor, ed., Coalition Government in Western Europe (London: Heinemann, 1983); Eric Browne and John Dreijmanis, eds., Government Coalitions in Western Democracies (London: Longman, 1982).

27. See M. Dogan, ed., Pathways to Power (Boulder: Westview Press, 1989).

28. Pilitical Parties in Western Democracies, new ed. (New Brunswick, N. J.: Transaction Books, 1980).

29. «The Transformation of Western European Party Systems», in Political Parties and Political Development, ed. Joseph LaPalombara and Myron Weiner (Princeton: Princeton University Press, 1966), 177ff.

30. Boston: Houghton Mifflin, 1964 and New York: McKay, 1974.

31. New ed. New York: Holmes & Meier, 1980.

32. See Peter Merkl, Western European Party Systems, 2d ed. (New York Hohnes & Meier, 1980).

33. On democratic socialism, see William E. Paterson and Alastair Thomas, eds., Social Democratic Parties in Western Europe (London: Groom Helm, 1977); or Anton Pelinka, Social Democratic Parties in Europe (New York: Praeger, 1983); Adam Przewor$ki and John Sprague, Paper Stones: A History of Electoral Socialism (Chicago: University of Chicago Press, 1986); Adam Przeworski et al., Capitalism and Social-Democracy (Cambridge: Cambridge University Press, 1985).


34. Princeton: Princeton University Press, 1976.

35. New Haven: Yale University Press, 1967.

36. New Haven: Yale University Press, 1963.

37. Richard Rose, Public Employment in Western Nations (Cambridge: Cambridge University Press, 1985).

38. See Ezra N. Suleiman, ed., Bureaucrats and Policy Making (New York Holmes & Meier, 1984); Mattel Dogan, ed., The Mandarins of Western Europe (Beverly Hills, Calif.: Sage-Halsted, 1975).

39. Klaus von Beyme, Political Parties in Western Democracies (New York. St. Martin's Press, 1985); see also, Peter Lange and Hudson Meadwell, «Typologies of Democratic Systems*, in Wiarda, New Directions in Comparative Politics, 80-111.

40. Yves Meny and Vincent Wright, eds., Center-Periphery Relations in Western Europe (London: Alien & Unwin, 1985).

41. Stein Rokkan, Derek Urvin, et al., Center-Periphery Structures in Europe (Frankfurt: Campus Verlag, 1987).

42. Jean Stoetzel, Les valeurs du temps present, une enquete europeenne (Paris: PUF, 1983); Mark Abrams, David Gerard,

and Noel Timms,, eds., Values and Social Change in Britain (London: Macmillan, 1985); Stephen Harding, David Phillips, and Michael Fogarty, Contrasting Values in Western Europe (London: Macmillan, 1986).

43. Jean Stoetzel, «Defeatism in Western Europe: Reluctance to Fight for Country», in Comparing Pluralist Democracies, ed. M. Dogan (Boulder: Westview Press, 1988).

44. Arend Lijphat, «Comparative Politics and the Comparative Method», American Political Science Review 65, no 3 (September 1971).

45. See studies by S. Rokkan, E. Allardt, M. Pedersen, H. Valen, P. Pesonen, E. Damgaard, S. Kuhnle, K. Eliassen, G. Sjoblom, W. Lafferty, U. Torgersen, and others.

46. The Middle East: Politics and Power (Boston: Allyn and Bacon, 1974).

47.Arab Politics: The Search for Legitimacy (New Haven: Yale University Press, 1977).


48. Zeit der Ideologies Eine Geschichte politischen Denkens im 20. Jahrhundert (Stuttgart: Deutsche Verlags-Anstalt, 1982).

49. Interessengruppen in der Demokratie (Munich: Piper 1969).

50. Associated with that project were S. J. Eldersveld, J. D Aberbach, T. J. Anton, R. F, Inglehart, R. D. Putnam, A. Singham and J. Waterbury.

51. Robert Putnam, Joel Aberbach, Bert Rockman, with the collaboration of Thomas Anton et al. (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1981).

52. Elite Images of Dutch Politics: Accommodatoin and Conflict (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1981).

53. Administered Politics: Elite Pilitical Culture in Sweden (Boston: Martinus Nijhoff, 1980).



<< предыдущая страница   следующая страница >>