litceysel.ru
добавить свой файл
1
ВИКТОР ЕРОФЕЕВ



АКИМУДЫ

Нечеловеческий роман


Москва 2012


В нашей истории много несостыковок и несуразицы, потому что она происходит в одной <больной> (зачеркнуто) большой несчастной голове c разными, не похожими друг на друга, отверствиями.

Из записок неизвестного монгола-путешественника


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

РОССИЯ ДЛЯ МЕРТВЫХ


В Москве никто никому не верит и из-за этого часто дерутся. Вот я стою в очереди в Сбербанке на доброй, тенистой Плющихе, где растут столетние пихты и тихонько ползают рогатыми улитками московские старожилы. В банке тесно, как в советские времена, и передо мной мужчина средних лет в бежевом пиджаке спрашивает смазливую девушку-оператора:

- Сегодня какое число?

Та отвечает:

- Пятнадцатое.

- А какой месяц?

Она без всякого удивления, как будто никто не обязан знать месяц, в котором мы живем, заявляет:

- Ноябрь.

- Вы уверены?

- Да.

- А, по-моему, октябрь.

- Нет, ноябрь.

- Нет, октябрь. Я лучше знаю. Октябрь.

- Сами вы октябрь! - огрызается девушка. Вот только что была милой, а теперь разозлилась, лицо перекосилось, совсем уже не смазливая.

Но мужчина средних лет не замечает ее гнева и оборачивается ко мне:

- Сейчас октябрь или ноябрь?

- Не знаю, - равнодушно говорю я.

В Москве «не знаю» считается самым удачным ответом. Ты не берешь на себя никакой ответственности. Мы – не немцы, чтобы брать ответственность за знание месяца, в котором мы живем.

- Но сейчас хотя бы осень или зима? – с тоской продолжает допытывать меня мужчина в бежевом пиджаке. Я чувствую: он на меня наезжает. Весьма может быть, что он сумасшедший, еще не опознанный врачами или только что на наших глазах сошедший с ума, а у нас в Москве сумасшедших много, и поэтому надо вести себя осторожно.


- Кому осень, а кому и зима, - философски отвечаю я, понимая, что скоро начнется драка, и готовя пути к отступлению.

Девушка-оператор окончательно теряет терпение, выворачиает голову так, чтобы вылезти из своего окошка, в которое даже купюры с трудом пролезают, и кричит, обращаясь к очереди:

- У нас что сегодня в Москве, октябрь или ноябрь?

Тут какой-то старикашка отвечает:

- Смотря по какому стилю, по новому или по старому?

- Чего?

Девушка в смущении, она ничего не знает о разных стилях, она не помнит, когда и зачем была революция, и ждет разъяcнений. Мужчина средних лет и вполне интеллигентной наружности, судя по красивому шарфу, говорит:

- Старый стиль до революции был, и его никто теперь не употребляет. Вы лучше скажите, что сейчас: октябрь или ноябрь?

Но старикашка потупился, не отвечает. Тогда женщина с морковными волосами говорит:

- Как вам не стыдно! Я только что с улицы. Там октябрь!

Дедуля на это:

- Я сейчас проверю. – И отправляется за дверь.

Уж не ветеран ли он? Еще недавно по большим праздникам в Москве появлялись старички в старомодных зеленых шляпах или в кепках отечественного производства с большим количеством блестящих медалей на пиджаках. Эти славные бойцы, победившие Германию и завоевавшие пол-Европы, к сожалению, почти все вымерли, но все же они дождались благодарности от внуков, которые в Москве к машинам привязывают георгиевские ленточки и на багажник клеют лозунг сердца: «Спасибо деду за победу».

Девушка-оператор в зеленой форме с белым воротничком от злобы ударила кулаком по стеклу, которое отделяет ее от нас, да так, что стекло треснуло сверху донизу, и закричала:

- Всё! Я увольняюсь! Больше того, я эмигрирую!

Мужчина в бежевом костюме, видя, что сотрудница Сбербанка готова принять роковое решение, говорит с неожиданно доброй улыбкой:

- Не переживайте! Если хотите, пусть будет ноябрь. Мне все равно!


Я кивнул ему, и он мне тоже кивнул, но все-таки спросил меня, искушая:

- Так значит, ноябрь?

- Скорее всего.

Входная дверь хлопает. Возвращается дедуля, возможно, ветеран, с горящими глазами.

- Я проверил! – кричит. – На улице идет снег. Вот, смотрите! – В руках у него круглый снежок, подхватил, видно, рукой с земли пригоршню снега. – Значит, декабрь. Скоро Новый год!

И так всегда в Москве. Входишь в Сбербанк в октябре, отстоишь очередь и - глядь! - выходишь в декабре. Москва – город с причудами.

Если бы я был американским шпионом и меня бы заслали из ЦРУ в Москву узнать, о чем здесь думают люди, я бы пришел в полное уныние. В Москве каждый живет сам по себе и думает по-своему. У всех в головах большая путаница, но у каждого своя собственная путаница, и, чтобы разобраться в своей путанице, люди здесь очень сильно дружат между собой или дерутся до крови. Более того, в течение дня мысли у людей могут меняться. Утром москвич может проснуться любителем демократии и болельщиком «Спартака», а днем у него могут созреть националистические чувства, он захочет вернуться в Советский Союз и его стошнит от Европы, а вечером он разочаруется в «Спартаке».

Всё в Москве зависит от столкновений. Вот идет по весенней Москве девушка-красавица с такой короткой юбке, что на эскалаторе в метро на нее лучше не смотреть снизу вверх, и она сталкивается взглядом с сильно заросшим священником. Тот даже не осуждающе на нее смотрит, а - отчужденно, как не мужчина. И вдруг у нее в голове все переворачивается, она все забывает, бежит в близлежащую церковь с маковками и простаивает там, обернув мини-юбку пыльным мешком, два часа службы и выходит в слезах умиления. Или та же девушка в короткой юбке поднимается на эскалаторе, а за ней едет горец из Чечни, смотрит ей вслед, видит узкую полоску красных стрингов и цокает языком, и она вдруг становится врагом инородцев, выходит из метро, идет на площадь и кричит со всеми вместе: «Москва для москвичей!».


А не цокал бы кавказец языком, а подарил бы ей большой букет цветов, что было бы с красавицей, об этот никто не знает. Ну, а если этот цветочный гастарбайтер ей бы сначала подарил цветы, а потом бы, например, изнасиловал в темном переулке, разорвав красную полоску трусов, наводящих грустную думу, девушка стала бы перед дилеммой. Куда ей идти? Не в полицию же? Ведь в полиции ее поднимут на смех с ее мини-юбкой и рваной красной полоской, и даже могут оскорбить и словом и делом. Девушка возбудится, возненавидит пухлые самодовольные лица блюстителей закона, и на следующий день пойдет на Триумфальную площадь, где на митинге несогласных познакомится с руководителями нашей несистемной оппозиции, и руководители, если их не задержат, пригласят ее домой и откроют ей глаза на «кровавый режим», поглаживая по коленке. Или же их всех схватят, и ее тоже задержит полиция, понесет за ноги, за руки в автобус, там обыщет и отвезет в обезьянник.

Я нигде не видел, кроме, как в Африке, таких упоенных своей властью полицейских. И вот на полицейских лицах написано, что им позволено все, и они все, что могли, испытали, откусив, как Адам, от яблока познания и выплюнув его на асфальт, потому что оно оказалось несъедобным.

Там, в обезьяннике, над ней вдоволь поиздеваются, и у нее начнутся проблемы с психическим здоровьем, она будет бояться подниматься в лифте и кушать рыбу, потому что рыбой можно сильно отравиться.

Или, пообщавшись интимно с полицейскими, а также с лидерами несистемной оппозиции, она вдруг ни с того, ни с сего разочаруется в мужчинах и начнет жить половой жизнью со своей подругой Танькой или со Любкой или с двумя подругами одновременно. Летают девки и ебутся… В разгар активных действий, похожих на скульптуру Лаокоон, входит неслышно в квартиру Танькин отец – майор. С продовольственной сумкой. Офицер конфузится. Танька с прищуром ему - с дивана:

- Ты чего пришел?

- Еды принес.

- Ну, иди гуляй! Вечером приходи!


- Я на кухне посижу. Чаю попью.

- Я тебе что сказала: вали!

Девки, голые, ржут.

- Я сумку оставлю? – смущается майор.

- Вали! – орет Танька.

Танька стесняется своего отца. Прошло время советских офицеров, которые на улицах все время друг другу озабоченно козыряли при встрече, их было столько везде, что, казалось, Москва – военный городок, а штатские – просто гости столицы. Теперь офицеры стали невидимками и больше никому не козыряют, а если их встретишь, то это – другие люди: ходят тихо-мирно, будто какую-то войну проиграли…

- Придурок! – провожает отца Танька.

Девки снова ржут.

- Хорошо, что у меня папа умер, – сучит ногами наша. – Он тоже был офицером!

И снова хохот… Теперь девки будут ходить на дискотеку и презирать мальшичек. Затем они горько и несправедливо скажут друг другу, что в Москве все девчоки чем-то болеют, пойди найди здоровую, у всех или тараканы в голове, или мандавошки под животом. И будут долго рыдать. И они даже подерутся.

Но наступит воскресенье, и они принарядятся, выйдут из своих пятиэтажек и поедут из Митино или Южного Бутова или даже из Мытищ на Чистые пруды пить кофе-каппучино. Танька-брюнетка придет в черных очках от Армани, Любка - с колготках в сеточку, а наша, добравшись на электричке, придет в облаке романтических грез.

Они идут, перебирая аппетитными ногами. Они все время озабочены своим волосами, которые треплет суровый московский ветер. У них особые лисьи улыбочки, как будто они уже знают, что с ними случится сегодня вечером. Их тело натянуто, как тетева лука, и сами они, как стрелы, готовые выстрелить собой. Единственно, что им не хватает, так это христианского смирения, все остальное они носят в себе и с собой. Но со священником они еще встретятся…

Пройдет время, Танька, Любка и наша станут московскими бабушками. Как-то незаметно и слишком стремительно прожив свою жизнь, они к старости превращаются в фигуры бессмертия, пережившие своих мужей и российских правителей. В этом бессмертии они, прежде всего, озабочены разговорами о никчемности юности и православным благообразием. При ходьбе, прихрамывая, они все время оглядываются, как будто за ними кто-то увязался, а когда они разговаривают с вами, то внимательно смотрят вам в глаза, словно предчувствуя что-то недоброе.


Москва не только не похожа на все другие города мира, она и на себя не похожа. Чем больше я живу в Москве, тем меньше я ее понимаю. Ее видимость становится ее сущностью.

Зато, куда ни глянь, стоят менты, охраняют Москву от террористов, и зорко глядят на нашу златоглавую Венеру Мытищенскую с бритыми подмышками, в короткой юбке – вот и кликуху выбросили девки для Кати.

Венера Мытищенская проснулась утром в своей рваной ночнушке, которую она никак не заштопает. В прорези виднелись красные стринги – она их не снимает, когда спит, никогда, потому что страшно в Мытищах спать без трусов. Катька достала из-под подушки фотографию Миши Ходорковского, в которого она тайно влюблена, поцеловала взасос узника совести. Раньше у нее под подушкой лежал Че Гевара, которого она называла «моим безответным героем». Но Че Гевара со временем помялся и вообще надоел. Она снова поцеловала Ходорковского и выбежала из дома за хлебом.

А уже в следующий понедельник Танька с Любкой отвели нашу Катьку в Сбербанк, и она станет, как они, оператором в зеленой форме с белым воротничком, и однажды придет посетитель и спросит ее:

- Сейчас октябрь или ноябрь?