litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 3 4
«Кавказ и глобализация»U.-2009.- Том 3 Вып. 2-3.-S.55-71.



ИЕРАРХИЧЕСКИЕ ГЛОБАЛЬНЫЕ СТРУКТУРЫ И ИХ ВОЗДЕЙСТВИЕ НА ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ АЗЕРБАЙДЖАНА


Джейсон Е. СТРЭЙКС

Доктор философии (международные отношения и политические науки),

сотрудник Школы политики и экономики Клермонтского университета

(Клермонт, США).


Резюме


Анализ и обсуждение международ­ных отношений в Кавказском ре­гионе по большей части основываются на традиционных западных те­оретических подходах к мировой поли­тике. Однако внешняя политика и политика национальной безопасности Азербайджанской Республики не уклады­ваются в основные положения этих под­ходов. В последние годы нередко обра­щали внимание на анархический харак­тер борьбы внешних держав за энерге­тические ресурсы Каспия. Но представ­ляется, что такие постсоветские страны, как Азербайджан, смотрят на подобные взаимодействия скорее под углом зрения не анархии, а международ­ной иерархии. В работе рассматрива­ется положение Азербайджана в гло­бальных, региональных и местных иерархических структурах, обусловлен­ное экономическими, политическими, демографическими и географическими характеристиками входящих в эти структуры государств. Такое рассмотрение позволяет объединить в рамках единой теоретической модели логику реалистического подхода, исходящего из мощи государств, с логикой либе­рального подхода, исходящего из осо­бенностей институтов. Данная модель может послужить инструментом для анализа влияния этих подходов на вос­приятие ситуации азербайджанскими политическими элитами при определе­нии национальных интересов во внеш­ней политике и политике в сфере бе­зопасности.


Введение

Положение Азербайджанской Республики (АР) в международной системе часто характеризуют как весьма шаткое. Во-первых, эта страна, окруженная с трех сторон Турци­ей, Ираном и Российской Федерацией — когда-то имперскими метрополиями, а сегодня мощными державами, обычно рассматривается как объект давления со стороны сил, соперничающих друг с другом за стратегическое влияние. Во-вторых, на протяжении семи лет АР жила в условиях внутреннего и международного (с участием соседней Республики Армения) конфликта. Этот конфликт, прошедший стадии внутреннего (1988—1991 гг.) и межгосударственного (1992—1994 гг.), привел к гибели примерно 30 тыс. чел. и появлению 650 тыс. внутренних перемещенных лиц1. На постсоветском пространстве этот уровень насилия можно сравнить только с ситуацией в Таджикистане. В-третьих, результатом войны стала длительная оккупация одной пятой части территории страны вооружен­ными силами Армении и непризнанного сепаратистского правительства, пользующихся военной поддержкой Москвы, как открытой (в сфере безопасности), так и неофициальной (официально не санкционированные поставки вооружений)2.


В Концепции национальной безопасности, оглашенной президентом АР Ильхамом Алиевым в мае 2007 года, можно обнаружить самые разные утверждения относительно того, как нынешнее правительство определяет национальную идентичность и интересы Азербайджана3. Но обращает на себя внимание, каким образом на передний план в документе выдвигаются не традиционные угрозы безопасности, порождаемые проблемами в межгосударственных отношениях (за исключением особого акцента на оккупации Арменией Нагорного Карабаха), а ряд взаимосвязанных внутренних и внешних угроз. Во-первых, несмотря на публичные заявления о поддержке американской глобальной войны с терроризмом, Соединенные Штаты не названы в документе в явном виде в качестве союзника: вместо этого участие в военных действиях, последовавших за событиями 11 сентября 2001 года, представлено как необходимый элемент ответственного участия Азербайд­жана в антитеррористических операциях и в операциях по поддержанию мира, выполня­емых ООН и Евро-Атлантическим сообществом4. С другой стороны, в отличие от Гру­зии чья доктрина непосредственно нацелена на членство в НАТО и в Европейском союзе (ЕС), в качестве цели партнерства Азербайджана с этими организациями выступает не полная интеграция в их структуры, а лишь взаимовыгодное сотрудничество5. В абсолют­ном соответствии с данным определением в качестве источника угроз для безопасности названы не напряженные двусторонние отношения с такими историческими имперскими державами (и покровителями Армении), как Иран и Россия6, а милитаризация региона и политика вооружений7.

Более серьезные угрозы исходят от «неконтролируемых» территорий и зон конф­ликта, к которым относится самопровозглашенная Нагорно-Карабахская Республика (НКР, карабахские армяне именуют ее Арцах) и существующие на Кавказе государства де-факто: Абхазия и Южная Осетия. Таким образом, давний приоритет политики Али­ева — сохранение территориальной целостности и нерушимость границ8 — воплотился в документе в полной мере9. Однако в качестве основного источника угрозы назван не подрыв суверенитета государств над их территорией со стороны не признанных в рам­ках международного права правительств и вооруженных сил, поддерживаемых дипло­матическим и военным вмешательством из-за рубежа (что было буквальным образом продемонстрировано российским контрнаступлением в Грузии в августе 2008 г.), а су­ществование убежищ для трансграничной организованной преступности и незакон­ной торговли10. Среди серьезных источников угроз по-прежнему называют и полити­ческую нестабильность периода 1991—1995 годов, отличавшегося частыми антипра­вительственными выступлениями и сепаратистскими движениями, поддерживаемыми из-за рубежа11. Наконец, понятие угрозы безопасности распространено и на явно нево­енные источники опасности: экстремизм, недостаточность человеческого капитала, чрезмерная зависимость от внешней помощи, политическое давление на энергетичес­кую инфраструктуру; дестабилизация экономики и ущерб окружающей среде рассмат­риваются как такая же угроза национальной безопасности Азербайджана, что и враж­дебные армии или террористические группировки12. В своей совокупности эти страте­гические оценки предполагают такой взгляд на международное положение Азербайд­жана, который сильно отличается от преобладающего на Западе понимания междуна­родной политики.


Тем не менее с завершением строительства трубопроводов Баку — Тбилиси — Джейхан и Баку — Тбилиси — Эрзерум в 2005—2007 годах [западный] политический дискурс по вопросам международных отношений в Кавказском регионе радикально изменился: на передний план выдвинулись классический нарратив столкновения российских, иранских и турецких интересов и непрекращающиеся рассуждения по поводу рынков энергии и доступа великих держав (США/России/ЕС) к нефтяным и газовым ресурсам и к транспортным маршрутам — кавказский аналог «Новой большой игры» в Центральной Азии. В результате публичные дискуссии по проблемам внешней политики и политики национальной безопасности постсоветского Азербайджана по-прежнему испытывают явное или неявное влияние традиционных положений реалистического/геостратегического подхода (в частности, идеи «большой шахматной доски» Бжезинского)13. Например один из ведущих американских специалистов по теории внешней политики считает, что спрос на каспийскую нефть и погоня за ней превратили «такие слабые во всех других отношениях страны, как Азербайджан, в международных игроков»14. Таким образом, основное внимание, как правило, уделяется реакциям азербайджанского руководства на воздействие внешних сил, а не тому, как сами руководители страны воспринимают и оценивают характер своей международной ситуации.

В этих условиях академические исследования внешней политики и политики безопасности Азербайджана могли бы немало выиграть от применения альтернативных теоретических подходов, заставляющих усомниться в общепринятых представлениях западных исследований Кавказа. В данной работе мы пытаемся предложить альтернативный метод анализа международных отношений Азербайджана, основанный на учете его положения как страны одновременно развивающейся и постсоциалистической. Это позволяет задать концептуальные рамки для установления причинных связей между представлениями политических элит Азербайджана (в частности, президента, министра иностранных дел и его заместителей, а также министра обороны) о положении страны в международной системе и тем, как эти представления выражаются в доступных наблюдению политических действиях.



Анархия, иерархия или ни то, ни другое?

Концептуальные рамки


Задача, поставленная в данном исследовании, — интегрировать и расширить некоторые более ранние подходы к анализу проблем мировой и внешней политики государств, которые редко применялись к ситуации постсоветского Кавказа. С конца XX века в Соединенных Штатах и Западной Европе на теорию международных отношений по большей части смотрят как на арену спора между двумя главными интеллектуальными традициями или их вариациями. Структурный, или неореалистический подход, утверждает, что, поскольку никакого центрального механизма, контролирующего действия государств, не существует, то в этой сфере господствует система «самопомощи», где главным мотором взаимодействия между странами является относительное распределение ресурсов (т.е. экономического и военного потенциала) и их стратегическое использование правительствами, исходящими из соображений «баланса сил» и «дилеммы безопас­ности»15 Приверженцы либерального, институционалистского подхода, напротив, утверждают, что сотрудничество и интеграция государств поддерживаются не формирова­нием жестких союзов и балансом сил, а содействием укреплению коммерческих связей между демократическими государствами, воплощаемых в торговых и финансовых сдел­ках, в иностранных инвестициях и в имеющих юридическую силу соглашениях, заключа­емых горизонтальными и вертикальными международными регулятивными и директив­ными органами16.

Однако в последнее время возникла теоретическая конструкция, которая, возмож­но, сумела объединить оба этих утверждения в рамках единой модели. Это подход с по­зиций гегемонии и перехода влияния. В противоположность неореалистическому под­ходу, Для которого исходным допущением является анархическое состояние, теория лидерства предполагает, что мировая политика организована по принципу многоуров­невой иерархии, объединяющей великие державы, небольшие и мелкие государства17. Относительное положение государства в иерархии зависит от внутренних особенностей его национального развития. Производительность экономики (т.е. валовой внутренний продукт), политические возможности и характеристики народонаселения самых мощ­ных государств, или преобладающих государств, позволяют им распространять свои политические предпочтения по всей международной системе, сводя для них к минимуму мотивы для вступления в конфликт. Это, в свою очередь, предполагает, что во главе такой системы стоит одна великая держава и сложившаяся вокруг нее коалиция госу­дарств, удовлетворенных существующей ситуацией, объединяемых их общим приняти­ем сложившегося статус-кво и тесно связанных формальными военными союзами, тор­говлей, коммуникациями, валютным обменом и трансфером технологий18. Сегодня примерами такого порядка на разных уровнях могут служить США, НАТО и Европей­ский союз — на глобальном уровне и Российская Федерация, Содружество Независи­мых Государств (СНГ) и Организация договора о коллективной безопасности (ОДКБ) (и их «дочерние» организации вроде Евразийского экономического сообщества) — в пределах их сферы влияния.


Дальнейшее развитие этого теоретического ядра позволило развернуть логику и эмпирическое обоснование «модели множественных иерархий». В соответствии с этой моделью подобные вертикальные структуры действуют одновременно на всех уровнях международной системы, что позволяет сравнивать между собой регионы мира (такие как Латинская Америка, Африка, Ближний Восток или Кавказ)19. В то же время на бо­лее низких уровнях каждой подобной иерархии господствует «условная анархия» в том смысле, что они включают и ряд государств, которые не удовлетворены положением дел и не спешат (или прямо отказываются) присоединяться к нормам поведения и к яв­ным или неявным соглашениям, поддерживаемым преобладающей державой и ее коа­лицией. Этих акторов по-прежнему тревожат опасности, неотделимые от «относительных выгод», потому они продолжают вести себя так, будто система является анархической, и зачастую придерживаются альтернативных дипломатических или военных стратегий (таких как неприсоединение, стремление к обладанию ядерным потенциалом, поддержка беспорядков или терроризма за рубежом), противодействуя сохранению статус-кво, — пусть даже у них нет ресурсов, позволяющих прямо бросить вызов преобладающей державе20. Этот аспект «условной анархии» — относительно слабо исследованный компонент теории, и с его помощью можно интерпретировать внешнеполитические конфликты, не доходящие до уровня полномасштабной войны между государствами.

Данное допущение логически не противоречит и выдвигавшимся в литературе предположениям о международных отношениях небольших развивающихся стран или бывших социалистических государств. «Младший реализм» утверждает, что, вопреки исходным допущениям западной традиции реалистической школы, политическое руководство развивающихся стран, как правило, воспринимает международную систему как иерархию, на вершине которой располагаются великие державы, а внутриполитическая среда видится им как борьба с массовыми анархическими силами за сохранение контроля над государством21. Обнаружилось, что та же ситуация преобладает и в посткоммунистических государствах, поскольку распавшийся СССР оставил правительства многих бывших советских республик без сколько-нибудь сильной традиции национальной государственности и без достаточно эффективных административных структур, в том числе компетен­тных и технически эффективных министерств иностранных дел и дипломатическим служб22. После получения независимости Азербайджан столкнулся с серьезными угрозами своей безопасности, познав революцию, гражданскую войну, перешедшую в межгосударственный конфликт, этнический сепаратизм и ряд успешных и не удавшихся военных переворотов23, часть из которых, по оценкам историков, предпринималась при поддержке внешних сил (России, Ирана или Турции)24.


Так что политические лидеры в этих условиях, часто озабоченные прежде всего пре­одолением внутренней нестабильности и сохранением своей власти, стремятся проводить такую внешнюю политику, которая усилила бы их способность справляться с напряженной внутренней ситуацией и сохранять свои посты. Поэтому внешняя политика и стратегии безопасности соответствующих стран строятся таким образом, чтобы сохранять их самостоятельность и получить рычаги воздействия на державы, доминирующие в рамках международной иерархии, а также «балансировать между всеми заинтересованными сто­ронами» в поисках внешней поддержки более сильных государств (политической или во­енной помощи, союзов или содействия в поддержании безопасности), дабы защититься от давления и угроз со стороны внутренних политических сил25.


Восприятие иерархии на разных этапах

национальной истории Азербайджана

Стало привычным делать акцент на имперских амбициях в отношении малых стран. Однако, как только речь заходит о Кавказском регионе, в качестве доминирующего ис­ходного допущения, лежащего в основе объяснительных моделей, как ни странно, на пер­вый план выдвигается отнюдь не состояние иерархии (стремления к статусу), а состояние анархии (стремления к мощи). Дело в том, что у малых стран нет возможности наращи­вать относительную мощь и они обычно пытаются компенсировать эту неспособность, вступая в асимметричные альянсы с более сильными государствами26. Однако Азербайд­жан с самого момента провозглашения независимости избегал участвовать в формаль­ных коалициях. Высказывалось мнение, что преимущественная озабоченность коммента­торов влиянием преобладающих стран Кавказа—лишь побочный результат разнообраз­ных реакций региональных и глобальных держав на просьбы о поддержке со стороны местных лидеров в постсоветский период (так, к России обращались Тер-Петросян и Кочарян в Армении, к Соединенным Штатам — Шеварднадзе и Саакашвили в Грузии, к Турции — Эльчибей в Азербайджане)27. И все же с трудом верится, что происхождение Азербайджана как современного национального государства следует искать в реакциях на навязанную извне иерархию. Территория Азербайджана была четко определена еще в середине XIX века с образованием двух губерний Российской империи (Бакинской и Елизаветпольской), что способствовало формированию бюрократической элиты, связанной общим языком и религией28. На этой базе консолидировавшаяся азербайджанская буржу­азия стремилась выстроить политическое образование, способное конкурировать с дру­гими нациями, отстаивать автономию Закавказья и добиваться независимости от россий­ских колониальных властей и от соседнего армянского этнического сообщества29.


На протяжении советского периода внутренняя политика республики эволюциони­ровала в систему из двух основных компонентов: иерархического города-государства Баку, управлявшегося ассимилированной русскоязычной азербайджанской номенклату­рой, принимавшей созданный Москвой статус-кво, и анархической внутренней террито­рии, состоящей из фактически независимых районов и сельских райцентров, границы ко­торых были, пусть и не очень жестко, привязаны к границам азербайджанских ханств. У населения этой территории азербайджанская идентичность была весьма слабой и вторич­ной по отношению к культурному влиянию иранского шиитского ислама, а связи со сто­лицей в основном ограничивались уровнем местной администрации и поставками сырье­вых и сельскохозяйственных товаров30. Именно эта крестьянская часть населения, кото-Рои в конце 1980-х годов ограничивали доступ в элитные жилые районы и в наиболее привлекательные сферы занятости в Баку, и составляла мощный слой недовольных по­ложением дел, взявший верх в ходе ослабления и краха советской системы и восстания, сместившего в 1992 году посткоммунистический режим Муталибова31.

После прихода к власти в 1993 году партии «Новый Азербайджан» («Yeni Azərbaycan Partiyası») президент Гейдар Алиев в стремлении обеспечить лидерство, необходимое для противостояния центробежным процессам, соединил практический опыт советской иерархии с националистической идеологией32. Это должно было послужить и защитой oт неоколониальной политики великих держав, пытавшихся навязать новым независимым мусульманским государствам универсальные типовые концепции демократии и экономической реформы33. С другой стороны, историческое положение Азербайджана на перекрестке европейской и ближневосточной культурных традиции укрепляло его автономию по отношению к пантюркизму и к иранскому теократическому шиизму34. Таким образом, может быть, азербайджанскую независимость и национальную безопасность следует соотносить и соизмерять прежде всего не с традиционной конкуренцией региональных держав, а с политической и экономической ориентацией Российской Федерации, остающейся самым мощным и влиятельным государством в Кавказской системе35.


Прецеденты прямой связи между восприятием иерархии глобальных структур и внешнеполитической стратегией обеспечения национальной безопасности можно найти и в истории Азербайджана. В период 1450—1600 годов н.э. протоазербайджанские гocударства Ак Коюнлу и Сефевидов отвечали на военную и экономическую угрозу, вызванную растущей мощью Турции, попытками установить дипломатические отношения с королевствами Западной Европы36. Точно так же между 1918 и 1920 годами руководства Азербайджанской Демократической Республики (Azərbaycan Xalq Cumhuriyyəti) безуспешно пыталось получить дипломатическое признание и военную поддержку со сторона Соединенных Штатов, с тем чтобы защититься от территориальной и идеологической экспансии Советской России37. Наконец, в 1993 году Гейдар Алиев развернул на 180 градусов политику прежних постсоветских лидеров и ввел Азербайджан в Содружество Независимых Государств, получив возможность использовать для укрепления безопасности стремление Российской Федерации к поддержанию статус-кво, и одновременно поддеру жал осуществленный еще ранее вывод российских войск с территории Азербайджана38.

Но все эти исторические экскурсы позволяют нам лишь описать картины мировой и внутренней политики, как она виделась различным властям в Баку. Чтобы получить эмпирические свидетельства интересующей нас связи, необходимо, кроме того, выяснить структурообразующие характеристики стран региона.



следующая страница >>