litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 ... 6 7



Марина Синеокая. Интервью


Марина Синеокая

Интервью

Москва

Россия

Дата интервью: октябрь 2004

Интервьюер: Элла Левицкая


1 кассета, 1 сторона


…на войну пошла

но бывали и такие, те, кто в 15 шли, но, конечно, не намного младше.

Если бы были младше. Некоторые кончили войну в 20 лет, а я начала, мне было 19. Между прочим, меня заставили написать кое-что. Если вас интересует, я могу дать почитать. Это в совете ветеранов заставили написать всех воспоминания. Кое-что я написала.

Именно о войне?


Да. Я была ограничена страницами. Я взяла самое основное. Я работала военным переводчиком. Самое основное из жизни и работы переводчиков. Что делают летчики, что делают санитары – всем известно сто раз. А что делает военный переводчик, никому не известно.

Вас было очень мало, по сравнению с другими.

Конечно, нас было очень мало. Взвод медсестер, понимаете? Нас было по одному: на штаб фронта, на штаб дивизии. В штабе армии, я была в штабе армии, нас было двое. Сначала была я одна. Когда наступление началось, двое стало нас. Я была совсем девчонка и боялась, что они будут меня брать, самое главное. Я один на один с этим фашистом, и он тебе должен что-то говорить. Трудность была сначала такая, психологическая. И один мне действительно наврал. Привели летчика. Его под Ленинградом сбили. То есть, он бомбил Ленинград, короче говоря. Его самолет подбили, и его притащили к нам в штаб. Надо было его допрашивать. Верзила, настоящий ариец. Я тогда только поняла, какие настоящие арийцы. Блондин, голубые глаза, прямо красавец. Когда он в плен попал, спеси в нем немного поубавилось, но раз он видит перед собой девчоночку такую, какой резон ему было мне все рассказывать? Он мне письма показал жены своей, такая сентиментальность, она ему губную помаду отпечатала, целовала ему письма. И вот он начал мне заливать. Я начала спрашивать. Он мне говорит, что недавно совсем под Ленинградом, вообще его не бомбил, ни одной бомбы не сбросил на Ленинград. Его часть только что из Италии приехала. И так не везет, подбили, а он ничего не сделал. А я записывала все. Ну, пострадал человек. Отправили его дальше. Обычно дальше не отправляют, прямо в лагерь. Послали по инстанции, в штаб фронта. И выяснилось, что это эсэсовец матерый, он с первого дня на Ленинград охотился. Значит он сбрасывал бомбы. Я расстроилась, вы не представляете как. Я вообще сказала: «Все. Я больше их переводить не буду. Я буду, что хотите, у вас тут делать, полы мыть, на машинке печатать, но немцев допрашивать я не могу. Они врут все». Офицер говорит: «Слушай, перестань ты ахинею нести! У нас замены нет. Переводчик – штучный товар. Будешь работать как миленькая. Только ты будь построже. Ты говори, что мы тебя расстреляем, если будешь врать». Я никогда этого не могла говорить, что мы его расстреляем. Потом я научилась с ними разговаривать, было все нормально. Ну, у меня доверительный такой тон, я старалась как-то, говорила в своих воспоминаниях, я им говорила: «Чего вы боитесь-то? Для вас война все равно кончилась. Все, вы живы? Слава Богу. После войны вернетесь к себе в рейх к своей семье, и у вас будет мирная жизнь. А чтобы скорей это случилось, вы должны в этом нам помочь сейчас. Все равно мы разобьем Гитлера, только для вас это будет хуже еще, да? Чем скорее, тем лучше». И, представьте себе, это действовало. Психологический момент такой был, сначала было очень трудно преодолеть вот это вот. Я была такая маменькина дочечка.


Вы были совсем ребенком.

Ребенком была. В 19 лет я присягу приняла, когда мне было 19 уже.

А как вы попали?


Как раз был экзамен за первый курс, я в инязе училась. Поступила в 1940, а в 1941 я сдала за первый курс экзамен. И тут в июне началась война. Ну, мы там сидим в аудитории, и вдруг кто-то прибегает и говорит: «Ребята, кто хочет работать военным переводчиком на фронте, идите к ректору (нрб) всех вообще. Первый курс мы закончили. И в школе экзамены. Что-то такое я знала. Я еще знала с детства, потому что к немке ходила в детстве. Школу кое-как и первый курс довольно серьезный был в инязе. «Я хочу» – первая сказала. Я об этом давно говорила. Когда только началась война, еще дома, мы сидели с семьей, я говорю: «Я поеду на фронт». А мама говорит: «Ну как ты поедешь? Там нужны медики, там нужны связисты…».

Какие-то военные специальности.

Ну еще бы! «А ты чего?». Я когда болела, мама мне градусник грела, чтобы мне не было холодно. Я была изнеженной девчоночкой. Я думала: «Что же мне делать? Так как же мне быть-то? Идти на курсы медсестер?». Мне, честно говоря, не очень хотелось. Я не люблю кровь, то, се… А когда сказали переводчиком – так вот, что мне надо-то! Переводчиком я могу быть с немецкого. Подучиться надо. Пошла я к ректору. Сказала: «Я хочу», а у ректора сидела комиссия в этот момент. Переводчики относились тогда к разведуправлению, как-то так было. Потому что связь с агентурой, короче говоря, сидят высокие чины у ректора. Я пришла, говорю, так и так. Поговорили они со мной. Записали что-то. Потом выяснилось, что все, кого они взяли, составили группу. Был такой институт ВИИНЯАК, Красной Армии…

А как расшифровывается?

Военный институт иностранных языков Красной Армии. А его только перед войной создали, как факультет при инязе. Он стал институтом и готовил переводчиков на фронт. Я думаю, пока я буду учиться, война кончится, не повезло. «Подождите, - мне говорят, - эта война еще не так быстро кончится, а нам нужны грамотные люди. Чего вы туда поедете, если вы ни бельмеса. Что вы там сделаете? Кому вы там понадобитесь?». Правильно, надо подучиться.

Это в каком городе?

Ставрополь такой, на Волге был. И сейчас на юге какой-то есть Ставрополь, а то на Волге, Богом забытый. Как он городом стал, я просто не представляю. Знаете, по щиколотку в песке, был запущенный, какая-то большая деревня. Ну, и на Волге стоял. Сейчас он затоплен, кстати говоря. Там Тольятти на этом месте. Затоплен, вообще города нет. Мы уже с мужем потом, нам говорят: «Посмотрите то место, где он был в это время». Там нет. недалеко город Калязин, там одна каланча торчала, а так – города нет. нет – и не надо, такой город. И вот в этом городе, в 3-х километрах был санаторий для легочников, туберкулезников. Там лес сосновый, а это – летний санаторий. Летний домик один большой. Ну, нам его дали. Представьте себе: летнее помещение дощатое, даже не рубленное, ничего подобного, как наши домики, что на 6 сотках стоят. По-моему, он был такой. Окна колоссальные, потому что люди говорят: «Воздух там…». И там кумыс. Потому и возили туда людей, что там кумыс делали. Там ферма была. И нас туда запустили. А в 1941 году трахнул мороз под 50 градусов. Вы можете себе представить, что это было? Это был год таких мучений! От холода. То, что голодно было, вообще говоря, вечно голодные мы ходили. Но то, что он не отапливался. Испортилась канализация и моментально замерзла вода, представляете. Все, и как хочешь. Допустим, мы ложились спать, мы ставили в стаканчике воду, кружку, чтобы утром хотя бы помыться чуть-чуть. К утру там до дна лед. Занятия были, я как сейчас помню, руки были обморожены, ноги обморожены, ручки падали из рук, потому что записывать все надо. В чернильницу тыкаешь – лед. Ну, нельзя же писать такими чернилами. Это сейчас ручки такие, а тогда – чернила. Вот так мы и жили год. Кое-чему мы там, конечно, научились. Язык сам по себе немного, немецкую армию и вооружение надо знать, конечно. И нас гоняли, я считаю, это безобразие было, что нас гоняли, голодных и холодных девчонок, гоняли, ну, там кругом леса, рубить лес и распиливать для начальства. У них там были печки.

А у вас?

Никаких не было печек. Вообще никаких. Не было печек, а мы рубили дрова, пилили. Домики были начальственные какие-то. Преподаватели там жили. Для них рубили и пилили дрова. Одному мальчику дало по голове, – он умер тут же. Упало дерево. Представляете, когда там территория, ну, я не знаю, какая. (нрб). И на этой территории маленькой, кусок такой, мы должны были, одно отделение, допустим, пилит, девчонки, а ребята валят. Ребята валили, а мы пилили.

Для этого же опыт нужен.

Распиливать пилой, чего там?

Распиливать – да, а валить деревья?

Ну, перепиливали, а потом толкнуть надо. И, когда оно уже падает, дерево, колоссальные сосны, мы, как мыши, - во все стороны. Ну, один мальчик не успел, его ударило по голове, он умер. Так было обидно! И хороший парень, прекрасно язык знал. Что там говорить – издержки. Тогда все это было ново. Я бы и то лучше руководила этим институтом, чем то наше начальство. Когда ребят посылали: «Война, поедете на фронт». Ребят демобилизовали, но мы-то сами пришли. Я могла поехать с семьей. Папа был в Куйбышеве, мама в Ульяновске. Институт вообще уезжал в Среднюю Азию. Жила бы там, на печке сидела. Но я же пошла сюда. Ты же все-таки учти, кто перед тобой. Нечего так издеваться. Но учи, пожалуйста. Учили. Немецкому языку, переводу. Ну, это не для записи, это мои личные переживания. Просто я хочу сказать, что год, что я провела там, во время войны был для меня самый плохой, самый тяжелый.

Фронт был легче?

Конечно. А мы так хотели на фронт! Вы не представляете, как мы рвались на фронт. И не потому, что у нас там было холодно. Мы знали, что на фронте не сладко тоже. Но хотелось поехать туда. Сводки слушали: оставили Харьков, оставили то… К Москве подошли… Это такое было страшное время, такое тяжелое. А мы сидим в тылу и вообще, ужасно себя чувствуем. Короче говоря, не доучившись, потому что, конечно, больше полагалось там сидеть, институт…


А сколько, вообще курс должен был быть для вас?

На два года надо было, минимум, а то и на три. А там просто год прошел, и хорошо, поехали. Ну, некогда было ждать. Действительно, нужны были переводчики на фронте. Заявок же много из частей. А откуда же их брать? Всех, кого могли, всех брали, предлагали. Не могут же, допустим, мобилизовывать старую учительницу немецкого языка, как переводчика на фронт, естественно. Значит, люди, которые знали язык более-менее и были, так сказать, в силе, и возраст подходящий, они наверно, предлагали себя как-то. Во всяком случае, не было такого, чтобы планово готовились переводчики до того. Только сейчас начали. Начали нами комплектовать части. А я попала на Ленинградский фронт, а до этого, за 2 месяца, туда мы провожали группу девочек. Моя фамилия раньше была Янова, на «Я», последняя, да? А то ли по алфавиту брали, не знаю, как. Во всяком случае, девочка была, как сейчас помню, ее фамилия была Сайфулис. Мы их провожали. Мы ушли в апреле туда. Лед уже таял, по ломаному льду пешочком шли 100 километров, пешком. Короче говоря, я приехала, когда, наконец-то, я прибыла на место, еще надо целую книжку написать, как я туда ехала, как я добиралась туда.

Простите, а вы – Марина?

Марина.

Извините, я неправильно….

Наконец, я добралась.

Расскажите.

Ну, это не для этого. Это теплушки из Москвы. Когда мы шли по Волге, 100 километров, мы пришли такие ободранные, такие голодные. Наконец, добрались мы до Москвы. Мы сели в санитарный какой-то поезд, который в Москву шел. В управление кадров военное нам надо было, в министерство. Нам не по частям нужно было, а по фронтам. (нрб) на Волховский фронт. Солдаты, естественно, молодые, я была в теплушке одна девочка и 40 солдат ехали. Поскольку Ленинград был все-таки отрезан, нельзя было сразу в Ленинград попасть, мы крутили, крутили, в обход, в объезд. Ленинградской дороги, конечно, никакой не было тогда. Там же блокада была. Доехали мы до Глухова. Казалось, ну что тут, трое суток в этой теплушке с солдатами. Солдаты совсем молодые, моего, примерно, возраста. Но никогда, ничего. Знаете, во всем было такое отношение. Боже сохрани! Никакого поползновения. Но дело-то было все в другом. Попробуйте, если вам приспичит, не сходить. А где та остановка, чтобы можно было куда-то отойти.


Ни туалетов, ни остановок.

А туалетов никаких. А зачем туалеты, если это теплушка настоящая.

Ну, отгородить как-то.

Из-за меня будут городить? Ребятам просто, они раздвинут так и стоят, з-з-з-з, и все.

У них технология другая.

Но я-то этого не могу.

Как кормили вас в пути?

Были такие пункты питания по дороге. У нас же не было с собой продуктов.

Не выдавали?

Нет, конечно. Значит, надо было по дороге питаться, каша какая-то. Можно было спрыгнуть, как ребята обычно, они прыгали. Там большой стол, я помню, навес, и там накладывали котелок каши или чего-то там. Они там ели-ели и обратно. Я не прыгала. Они мне приносили. Ехали мы, значит, в теплушках, и тут вдруг стали. Почему встали? А потому что налет. Оказывается, уже мы подъезжали к фронту и там уже немецкие самолеты крутятся и бомбят. Они хотели разрушить мост. Били по этому мосту. Поэтому мы стали ,потому что, если мы поедем, то нас убьют. Стали. В такой ситуации стоять, конечно, неуютно, ничего не скажешь, потому что впереди этот мост, а эшелон воинский. Конечно, они и по эшелону тоже ударят. Тогда нам сказали: «Всем из вагонов! Рассредоточиться в поле! Там сарай какой-то есть, сидите в сарае». Значит, мы туда, вот такие вот щели, и вот в эти щели я смотрю, как самолет, это был вечер, трассирующие огоньки, заходит и бах-бах-бах, на этот мост. И улетает, слава Богу. Ничего страшного. Потом: «У-у-у-у…» – обратно. Обратно возвращается. От этого завывания можно обалдеть.

Это была первая ваша бомбежка?

Ну, не считая Москву, когда бомбили. Я была в Москве тогда еще, до сентября. В сентябре мы уехали из Москвы. Фронтовая бомбежка первая. Короче говоря, улетели. Мост они все-таки разбили. Попали в мост. Нас они не тронули. Ну, так что делать? А у меня направление было в штаб фронта. Стали разбираться, еще несколько человек в штаб фронта. Солдаты по частям, их разбирали командиры. А офицеры были прикомандированы к фронту. Еще два офицера и я. Пошли. Нам сказали, 25 километров надо было пройти пешком. Там будет населенный пункт, и там этот штаб. А у меня был чемодан. Вот такая у меня семья, что у меня даже рюкзака не было. Никаких семейных походов, ничего. Мой чемодан несли офицеры. Идем. Трудно сказать, сколько мы идем. Была распутица совершенная. А там глина. Дороги так развезло! Сплошная грязь, месиво какое-то, невозможно ходить. Мы шли по опушке леса, когда смотрим, какая-то машина застряла, грузовик. Ну, мои ребята кричат: «Подвези!». Копались, копались, наконец, вытащили, вы катили на поле. Мне говорят: «Иди!». А я смотрю, если я сейчас шагну, грязь до икр, глина эта.

Какое это время года было?

Весна.

1942?

Да. Это март. Нет, это был 1943. Но март, неописуемая какая-то грязь. Я даже не знала, что такая грязь бывает. Главное, нам выдали не сапоги, а ботинки. Кирзовые такие ботинки, нам давали в институте еще. Ботинки, чулки, шинель. Я, как ступила, думала, что я не вылезу. Ну, потом один говорит: «Стой, сейчас мы тебе поможем». И решил меня перенести на машину. Поднял, до половины дороги дошел, опустил. Опустил меня в лужу такую, прямо яму. Мне уже было все равно, я дошла до машины. Поехали. Выяснилось, что штаб переехал на другое место, искали, но нашли. И, наконец, мы приехали к тому пункту, где был кадровый отдел штаба фронта. Там сидел офицер. Я подаю ему направление. «Все, поедешь во 2-ю армию» - «Хорошо». А их в 8-ю, другая армия, тех двоих. Тут мы расстались с ними. Пошла я, мне еще чемодан тащить, а уже действительно настала ночь. Мне говорят: «Иди, тут близко, 8 километров всего». Можете себе представить, такая худющая девчоночка, ноги все в грязи, у меня с шинели прямо капало. Вся грязная такая. Я представляю, как я выглядела. В общем, я иду, иду по дороге, слава Богу. Ни одной машины, хоть бы кто-нибудь подвез. Потом вижу: мне навстречу идет машина. Я не останавливала ее , потому что мне не туда надо. Она сама остановилась. Там майор какой-то. «Куда идешь?». Я говорю: «Да вот, мне надо во 2-ю ударную». Ставит свой чемодан: «Садись на него и сиди. Мы съездим по делу, вернемся, мы тебя подвезем». Я представляю себе, какой у меня был вид, что человек не мог… Ну, короче, сижу. Жду час, два, не знаю, сколько. Сижу и думаю: «Все, что делать?». Потом смотрю: едет. Остановился: «Залезай». И он ее привез. «Вылезай здесь, тебе куда?» - «Мне, в разведку» – «Хорошо». Там кто-то идет. Он говорит: «Слушай, к разведчикам переводчица приехала, проводи». «Пошли». А я говорю: «(нрб), ничего здесь нету». Пустое место, песок какой-то, грязь какая-то. Оказывается, землянки там. А сверху – ничего. «Ну, идем». Взял мой чемодан и привел меня к разведчикам. Познакомились мы с ними. Сидят они. Чайку мне, что-то такое. «Марина» – «О, - говорят, - еще одна Марина к нам приехала». Оказывается, вот эта (нрб) Марина была у них, и ее убило, она погибла. И вместо нее прислали меня. А потом я только выяснила, как она погибла. Ведь эта армия была в окружении. Она попала под Синявино в окружение. Потом я узнала, как и что случилось. Как они по одному выходили. Как это было. Там много было написано, какая была там мясорубка. Синявинские болота, до сих пор там находят кости. Вот эта армия. Власов был там потом. «Как, расскажите мне про Марину». Короче говоря, они все были в окружении. Мы выходили. Там болота. Там нельзя было маневрировать. Там надо было идти, перепрыгивая по кочкам. Или доски еще какие-то лежали. Вот по этим доскам. А с обеих сторон немцы из пулеметов стреляли и бомбили. В воронку перебежками, в воронке отсидимся, отсидимся, вылезем, посмотрим, и опять пробежали, и опять в воронку, чтобы не попали, не убили. А потом мы видим: Марина идет во весь рост. А она красивая девочка была. У нее косы, вот такие косы. Я ее почему так хорошо запомнила, шикарные такие косы. Ее в этом институте затравили, чтобы она остригла. А она говорит: «Не буду» – «Мы тебя на гауптвахту посадим!» – «Ну и сажайте, а я не буду стричь».



следующая страница >>