litceysel.ru
добавить свой файл
  1 2 3 ... 12 13

таком случае, говорю я ему, я на тебя подам на алименты, годится? В таком случае, говорит он,

я сообщу, что ты уже получаешь алименты с Тимкиного папаши. Бедный! Он не знает, что я

ничего не получаю, а ежели бы узнал, ежели бы узнал... Мгновенно пошел бы на Аленушкину

работу орать и подавать заявку на не знаю на что. Алена знает этот мой аргумент и держится

подальше, подальше, подальше от греха, а я молчу. Живет где-то, снимает с ребенком. На что?

Я могу подсчитать: алименты - это столько-то рублей. Как матери-одиночке это столько-то

рублей. Как кормящей матери до года от предприятия еще сколько-то рублей. Как она живет, не

приложу разума. Может быть, отец ее малыша платит за квартиру? Она сама, кстати, скрывает

факт, с кем живет и живет ли, только плачет, приходя ровным счетом два раза со времен родов.

Вот это было свидание Анны Карениной с сыном, а это я была в роли Каренина. Это было

свидание, происшедшее по той причине, что я поговорила с девочками на почте (одна девочка

моего возраста), чтобы они поговорили с такой-то, пусть оставит в покое эти Тимочкины

деньги, и дочь в день алиментов возникла на пороге разъяренная, впереди толкает коляску

красного цвета (значит, у нас девочка, мельком подумала я), сама опять пятнистая, как в былые

времена, когда кормила Тимку, грудастая крикливая тетка, и вопит: "Собирай Тимку, я его

забираю к ...ней матери". Тимочка завыл тонким голосом, как кутенок, я стала очень спокойно

говорить, что ее следует лишить права на материнство, как же можно так бросить ребенка на

старуху и так далее. Эт сетера. Она: "Тимка, едем, совсем у этой стал больной", Тимка перешел

на визг, я только усмехаюсь, потом говорю, что она ради полсотни ребенка сдаст в

психбольницу, она: это ты мать сдала в психбольницу, а я: "Ради тебя и сдала, по твоей


причине", кивок в сторону Тимки, а Тимка визжит как поросенок, глаза полны слез и не идет ни

ко мне, ни к своей "...ней матери", а стоит, качается. Никогда не забуду, как он стоял, еле

держась на ногах, малый ребенок, шатаясь от горя. И эта в коляске, ее приблудная, тоже

проснулась и зашлась в крике, а моя грудастая, плечистая дочь тоже кричит: ты даже на внучку

родную не хочешь посмотреть, а это ей, это ей! И, крича, выложила все суммы, на которые

живет. Вы здесь типа того проживаете, а ей негде, ей негде! А я спокойно, улыбаясь, ответила и

по существу, что пусть ей тот платит, тот уй, который это ей заделал и смылся, как видно, уже

второй раз никто тебя не выдерживает. Она, моя дочь-мамаша, хвать со стола скатерть и

бросила на два метра вперед в меня, но скатерть не такая вещь, чтобы ею можно было убить

кого-либо, я отвела скатерть от лица - и все. А на скатерти у нас ничего не лежит,

полиэтиленовая скатерть, ни тебе крошки, хорошо, ни стекла, ни тебе утюга.

Это было время пик, время перед моей пенсией, я получаю двумя днями позже ее

алиментов. А дочь усмехнулась и сказала, что мне нельзя давать эти алименты, ибо они пойдут

не на Тиму, а на других - на каких других, возопила я, поднявши руки к небу, посмотри, что у

нас в доме, полбуханки черняшки и суп из минтая! Погляди, вопила я, соображая, не пронюхала

ли чего моя дочь о том, что я на свои деньги покупала таблетки для одного человека, кодовое

название Друг, подходит ко мне вечером у порога Центральной аптеки скорбный, красивый,

немолодой, только лицо какое-то одутловатое и темное во тьме: "Помоги, сестра, умирает

конь". Конь. Какой такой конь? Выяснилось, что из жокеев, у него любимый конь умирает. При

этих словах он заскрипел зубами и тяжело ухватился за мое плечо, и тяжесть его руки


пригвоздила меня к месту. Тяжесть мужской длани. Согнет или посадит или положит - как

ему будет угодно. Но в аптеке по лошадиному рецепту лошадиную дозу не дают, посылают в

ветеринарную аптеку, а она вообще закрыта. А конь умирает. Надо хотя бы пирамидон, в

аптеке он есть, но дают мизерную дозу. Нужно помочь. И я как идиотка как под гипнозом

вознеслась обратно на второй этаж и там убедила молоденькую продавщицу дать мне тридцать

таблеток (трое деточек, внуки, лежат дома, вечер, врач только завтра, завтра амидопирина

может и не быть и т. д.) и купила на свои. Пустяк, деньги небольшие, но и их мне Друг не

отдал, а записал мой адрес, я жду его со дня на день. Что было в его глазах, какие слезы стояли,

не проливаясь, когда он нагнулся поцеловать мне мою пахнущую постным маслом руку: я

потом специально ее поцеловала, действительно, постное масло - но что делать, иначе цыпки,

шершавая кожа!

Ужас, наступает момент, когда надо хорошо выглядеть, а тут постное масло,

полуфабрикат исчезнувших и недоступных кремов! Тут и будь красавицей!

Итак, прочь коня, тем более что когда я отдала в жадную, цепкую, разбухшую больную

руку три листочка с таблетками, откуда-то выдвинулся упырь с большими ушами, тихий,

скорбный, повесивший заранее голову, он неверным шагом подошел и замаячил сзади, мешая

нашему разговору и записи адреса на спичечном коробке моей же ручкой. Друг только

отмахнулся от упыря, тщательно записывая адрес, а упырь подплясывал сзади, и, после еще

одного поцелуя в постное масло, Друг вынужден был удалиться в пользу далекого коня, но

одну-то упаковку, десяток, они тут же поделили и, нагнувшись, начали выкусывать таблетки из

бумажки. Странные люди, можно ли употреблять такие лошадиные дозы даже при наличии

лихорадки! А что оба были больны, в этом у меня не осталось сомнений! И коню ли

предназначались эти жалкие таблетки, выуженные у меня? Не обман ли сие? Но это выяснится,

когда Друг позвонит у моей двери.

Итак, я возопила: погляди, на кого мне расходовать, - а она внезапно отвечает залившись

слезами, что на Андрея, как всегда. Ревниво плачет по-настоящему, как в детстве, ну что?

Поешь с нами? Поем. Я ее посадила, Тимка сел, мы пообедали последним, после чего моя дочь

раскошелилась и выдала нам малую толику денег. Ура. Причем Тимка не подошел к коляске ни

разу, а дочь ушла с девочкой в мою комнату и там, среди рукописей и книг, видимо, развернула

приблудную и покормила. Я смотрела в щелку, совершенно некрасивый ребенок, не наш,

лысенькая, глазки заплывшие, жирненькая и плачет по-иному, непривычно. Тима стоял за мной

и дергал меня за руку уйти.

Девочка, видимо, типичный их замдиректора, с которым и была прижита, как я узнала из

отрывков ее дневника. Нашла причем, куда его прятать, на шкаф под коробку! Я же все равно

протираю от пыли, но она так ловко спрятала, что только поиски моих старых тетрадей

заставили меня кардинально перелопатить все. Сколько лет оно пролежало! Она сама-то в

каждый свой приход все беспокоилась и лазила по книжным полкам, и я волновалась, не унесет

ли она для продажи и мои книги, но нет. Десяток листочков самых плохих для меня новостей!

"Прошу вас, никто не читайте этот дневник даже после моей смерти.

О Господи, какая грязь, в какую грязь я окунулась, Господи, прости меня. Я низко пала.

Вчера я пала так страшно, я плакала все утро. Как страшно, когда наступает утро, как тяжко

вставать в первый раз в жизни с чужой постели, одеваться во вчерашнее белье, трусы я

свернула в комочек, просто натянула колготки и пошла в ванную. Он даже сказал "чего ты


стесняешься". Чего я стесняюсь. То, что вчера казалось родным, его резкий запах, его шелковая

кожа, его мышцы, его вздувшиеся жилы, его шерсть, покрытая капельками росы, его тело зверя,

павиана, коня, - все это утром стало чужим и отталкивающим после того как он сказал, что

извиняется, но в десять утра он будет занят, надо уезжать. Я тоже сказала, что мне надо быть в

одиннадцать в одном месте, о позор, позор, я заплакала и убежала в ванную и там плакала.

Плакала под струей душа, стирая трусики, обмывая свое тело, которое стало чужим, как будто я

его наблюдала на порнографической картинке, мое чужое тело, внутри которого шли какие-то

химические реакции, бурлила какая-то слизь, все разбухло, болело и горело, что-то

происходило такое, что нужно было пресечь, закончить, задавить, иначе я бы умерла.

(Мое примечание: что происходило, мы увидим девять месяцев спустя.)

Я стояла под душем с совершенно пустой головой и думала: все! Я ему больше не нужна.

Куда деваться? Вся моя прошлая жизнь была перечеркнута. Я больше не смогу жить без него,

но я ему не нужна. Оставалось только бросить себя куда-нибудь под поезд. ( Нашла из-за чего

- А.А. ) Зачем я здесь? Он уже уходит. Хорошо, что еще вчера вечером, как только я к нему

пришла, я позвонила от него м. (Это я. - А.А) и сказала, что буду у Ленки и останусь у нее

ночевать, а мама прокричала мне что-то ободряющее типа "знаю, у какого Ленки, и можешь

вообще домой не приходить" (что я сказала, так это вот что: "ты что, девочка моя, ребенок же

болен, ты же мать, как можно" и т. д., но она уже повесила трубку в спешке, сказав: "ну

хорошо, пока" и не услышав "что тут хорошего" - А.А.) Я положила трубку, сделав любезное

лицо, чтобы он ни о чем не догадался, а он разливал вино и весь как-то застыл над столиком,


стал о чем-то думать, а потом, видимо, решил нечто, но я все это заметила. Может быть, я

слишком прямо сказала, что останусь у него на ночь, может быть, этого нельзя было говорить,

но я именно это сказала с каким-то самоотверженным чувством, что отдаю ему всю себя, дура!

(именно - А.А.) Он мрачно стоял с бутылкой в руке, а мне уже было совершенно все равно. Я

не то что потеряла контроль над собой, я с самого начала знала, что пойду за этим человеком и

сделаю для него все. Я знала, что он замдиректора по науке, видела его на собраниях, и все.

Мне в голову не могло ничего такого прийти, тем более я была потрясена, когда в буфете он сел

за столик рядом со мной не глядя, но поздоровавшись, большой человек и старше меня

намного, с ним сел его друг, баюн и краснобай, говорун с очень хорошей шевелюрой и редкой

растительностью на лице, слабенькой и светлой, растил-выращивал усы и в них был похож на

какого-то киноартиста типа милиционера, но сам был почти женщина, про которого лаборантки

говорили, что он чудной и посреди событий вдруг может отбежать в угол и крикнуть "не

смотри сюда". А что это значит, они не объясняли, сами не знали. Этот говорун сразу же стал

со мной заговаривать, а тот, кто сидел рядом со мной, он молчал и вдруг наступил мне на

ногу... (Примечание: Господи, кого я вырастила! Голова седеет на глазах! В тот вечер, я

помню, Тимочка стал как-то странно кашлять, я проснулась, а он просто лаял: хав! хав! и не мог

вдохнуть воздух, это было страшно, он все выдыхал, выдыхал, съеживался в комок, становился

сереньким, воздух выходил из него с этим лаем, он посинел и не мог вздохнуть, а все только

лаял и лаял и от испуга начал плакать. Мы это знаем, мы это проходили, ничего, это отек

гортани и ложный круп, острый фарингит, я это пережила с детьми, и первое: надо усадить и


успокоить, ноги в горячую воду с горчицей и вызвать "скорую помощь", но все сразу не

сделаешь, в "скорую" не дозвонишься, нужен второй человек, а второй человек в это время

смотрите что пишет.) Тот, кто сидел рядом со мной, вдруг наступил мне на ногу. Он наступил

еще раз не глядя, а уткнувшись в чашку кофе, но с улыбкой. Вся кровь бросилась мне в голову,

стало душно. Со времени развода с Сашкой прошло два года, не так много, но ведь никто не

знает, что Сашка со мнои не жил! Мы спали в одной кровати, но он меня не трогал! (Мои

комментарии: это все чушь, а вот я справилась с ситуацией, усадила малыша, стала гладить его

ручки, уговаривать дышать носиком, ну, помаленечку, ну-ну носиком вот так, не плачь, эх, если

бы был рядом второй человек нагреть воды! Я понесла его в ванную, пустила там буквально

кипяток, стали дышать, мы с ним взмокли в этих парах, и он помаленьку начал успокаиваться.

Солнышко! Всегда и всюду я была с тобой одна и останусь! Женщина слаба и нерешительна,

когда дело касается ее лично, но она зверь, когда речь идет о детях! А что тут пишет твоя

мать? - А. А.) Мы спали в одной кровати, но он меня не трогал! Я ничего тогда не знала.

(Комментарий: негодяй, негодяй, подлец! - А. А.) Я ничего не знала, что и как, и была ему

даже благодарна, что он меня не трогает, я страшно уставала с ребенком, болела вечно согнутая

над Тимой спина, два месяца потоком шла кровь, никаких подруг я ни о чем не спрашивала, из

них никто еще не рожал, я была первая и думала, что так полагается - (комментарий: глупая

ты глупая, сказала бы маме, я бы сразу угадала, что подлец боится, что она еще раз

забеременеет! - А. А. ) - и думала, что это так и нужно, что мне нельзя и так далее. Он спал

рядом со мной, ел (комментарии излишни - А. А.)


- пил чай (рыгал, мочился, ковырял в носу - А. А.)

- брился (любимое занятие - А. А.)

- читал, писал свои курсовые и лабораторные, опять спал и тихо похрапывал, а я его

любила нежно и преданно и была готова целовать ему ноги - что я знала? Что я знала?

(пожалейте бедную - А. А.) Я знала только один-единственный случай, первый раз, когда он

предложил мне вечером после ужина выйти погулять, стояли еще светлые ночи, мы ходили,

ходили и зашли на сеновал, почему он выбрал меня? Днем мы работали в поле, подбирали

картошку, и он сказала "ты вечером свободна?", а я сказала "не знаю", мы рылись у одной

вывороченной гряды, он с вилами, а я ползла следом в брезентовых рукавицах. Было солнышко,

и моя Ленка закричала: "Алена, осторожно!" Я оглянулась, около меня стоял кобель и

жмурился, и у него под животом высунулось нечто жуткое. (Вот так, отдавай девочек на работу

в колхоз - А. А.) Я отскочила, а Сашка за-махнулся вилами на кобеля. Вечером мы забрались

на сеновал, он залез первый и подал мне руку, ох, эта рука. Я вознеслась как пух. И потом

сидели как дураки, я отводила его эту руку, не надо и все. И вдруг кто-то зашуршал прямо

рядом, он схватил меня и пригнул, мы замерли. Он меня накрыл как на фронте своим телом от

опасности, чтобы меня никто не увидел. Защитил меня, как своего ребенка. Мне стало так

хорошо, тепло и уютно, я прижалась к нему, вот это и есть любовь, уже было не оторвать. Кто

там дальше шуршал, мне уже было все равно, он сказал, что мыши. Он меня уговаривал, что

боль пройдет в следующий раз, не кричи, молчи, надо набраться сил, набирался сил, а я только

прижималась к нему каждой клеточкой своего существа. Он лез в кровавое месиво, в лоскутья,

как насосом качал мою кровь, солома подо мной была мокрая, я пищала вроде резиновой

игрушки с дырочкой в боку, я думала, что он все попробовал за одну ночь, о чем читал и


<< предыдущая страница   следующая страница >>