litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 ... 13 14
СТЮАРТ ХОУМ

69 МЕСТ, ГДЕ НАДО ПОБЫВАТЬ С МЕРТВОЙ ПРИНЦЕССОЙ









Перевод - Алекс Керви
Редактор - Кирилл Медведев

С
тюарт Хоум родился в Южном Лондоне в 1962 г. Когда ему исполнилось 16 лет, он несколько месяцев проработал на заводе, после чего решил для себя раз и навсегда - больше никогда и нигде он работать не будет. Позанимавшись на любительском уровне рок-журналистикой и музыкой, Хоум в восьмидесятые переключил свое внимание на мир искусства, а сейчас, наряду с культурологическими комментариями, пишет романы.




-  Я рассматриваю истину как божественное чревовещание.
Меня не заботит, из чьего рта по возможности будут исходить эти звуки,
лишь бы только произносимые слова оказались
внятными и доступными для понимания.

                       
- Кольридж, “Biographia Literaria”.
- Я - машина, осужденная поглощать книги.
       
- Маркс в письме к своей дочери Лауре от 11 апреля 1868 г.


1

ЧЕЛОВЕК, больше не называвший себя Каллумом, приехал в Абердин с намерением закончить здесь свою жизнь. Он хотел умереть, но не от своей руки. Вот тут-то на сцене и появилась я. Он пожелал, чтобы я помогла ему разыграть его смерть, как в театре. Устроить психодраму. Когда я встретила Каллума, он сказал мне, что его зовут Алан.

Стоял холодный пасмурный день. Я проснулась поздно и отказалась от своего плана сходить на пляж. Я любила там бродить. Даже зимой. Даже ночью. Но не тогда, когда моросил дождь. Я отправилась на Юнион Стрит. Ничего лучшего мне и в голову не пришло. Магазины были забиты под завязку различными товарами, но все они вызывали у меня уныние. Книги. Пластинки. Абердинские торговцы отнюдь не потворствовали вкусам, подобным моим. Я возлагала надежды на лавчонки, торгующие секондхэндом, на заказы по почте, на подарки от друзей, на поездки в Эдинбург и Лондон. Положение могло быть гораздо хуже. Я могла бы жить в Данди, где плата за квартиру была дешевле, однако тамошний городской центр представлял собой настоящий кошмар для любителя прошвырнуться по магазинам. В Абердине было лучше: здесь был пляж, Юнион Стрит и нефтяные деньги. Если Брайтон был Сан-Франциско Южного Побережья, то Абердин можно было считать Лос-Анджелесом на Северном Море.


Тоскливое, невыразимо скучное время ланча в середине недели. Пабы были на удивление пусты. Я удачно воспользовалась этой ситуацией, чтобы избежать встречи с моими друзьями, и пошла в “Гриль”, очень традиционный бар. Я никогда раньше не бывала там, несмотря на то, что об этом месте ходили легенды. Пожилые мужчины, постоянные посетители “Гриля”, славились своей репутацией ненавистников пьющих женщин. Я слышала, что хозяева постоянно откладывали установку женского туалета. Это гарантировало завсегдатаям возможность наслаждаться преимущественно мужским окружением.

Я вошла внутрь, встреченная дюжиной враждебных взглядов. Алан поднял глаза от книги, помахал мне и сказал “добрый день”. Я подумала, что ослышалась, еще ведь не пробило 12.30, и тут мне пришло в голову, что он произнес мое имя. Анна Нун. Я не узнала Алана, но, судя по всему, он должен был знать меня. Я подошла и села рядом с ним. Он тут же поднялся и пошел купить мне выпивку. Я поглядела на книгу, которую он читал. “Нежелательные знакомства для одиноких”, новая поэзия от Найэлла Куина, Ника Мациаса и Ника Лэйта. Алан вернулся с джином для меня и очередной пинтой темного крепкого. Я попросила его прочитать мне свое любимое стихотворение из “Нежелательных знакомств”, и он продекламировал по памяти страницу оглавления.

Я разбавила джин тоником и поднесла стакан к губам. Перед моими глазами плавали сидевшие в баре старики. На их пустых лицах отражалась борьба за то, чтобы идти в ногу со временем. Город изменился. Его изменила нефть. Старики пили медленно, оберегая насколько только возможно свои пенсии и воспоминания. В старые добрые дни вещи казались совсем другими. Нефть перевернула их мир вверх тормашками. Цены на жилье зашкалили до умопомрачения. Их дети уехали прочь. Они не могли позволить себе жить в этом городе. Абердин изменился. Я не хотела говорить. И я не хотела, чтобы Алан говорил. У нас обоих был английский акцент. И ни один из нас не был вовлечен в эту возню с буровыми вышками[1].


Я закончила с выпивкой и предложила перебазироваться в один из пабов рядом со станцией. Моя очередь платить. Алан сказал, что мы можем зайти в его квартиру.1111

 

1 Я не совсем поняла по его тону, расценивать ли это как искреннее предложение или как некую угрозу. У него с собой была бутылка “Спрингбэнка”. Я не знала, что это такое. Кэмпбелтаунское виски, - объяснил он. У Алана также имелась бутылка джина. Это уже было вполне приемлемо для меня. Шел дождь. Ни у одного из нас не было зонтика. Алан заплатил за такси до Юнион Грув. Ехать было недалеко. Восточная сторона района больших обособленных домов, предпочитаемых нефтяниками. Входная дверь в этот многоквартирный дом явно нуждалась в новой покраске. Ступеньки же не мешало подмести. Квартира Алана была на втором этаже.

Мы вошли. Я никогда еще не видела ничего подобного. Везде были книги. Книжные полки стояли даже в прихожей, покрывали каждый дюйм стенного пространства от пола до потолка. Но все равно места для книг на полках было недостаточно. Груды их валялись повсюду на полу. А также старые газеты. Алан провел меня в гостиную. Она была тоже забита книгами. Я удивилась при виде мебели, ковров и занавесок. Коричневая кожа и хром. Коричневая ворсистая шерсть. Голубой бархат. Кто-то определенно тратил деньги на квартиру. Хотя сочетание цветов оставляло желать много лучшего. Меня охватила зависть. Убрать все эти книги, и квартира могла бы стать просто потрясающей! Гораздо пристойнее моей норы.

Я указала на книги, стоявшие высоко на полках, загромождавшие стол, лежавшие на полу. Что это? Алан сказал, что это оккультная система воспоминаний. Затем он вышел из комнаты. У моих ног лежали письма. Счета. Они были адресованы Каллуму Макдональду, квартира 3, 541, Холловэй Роуд, Лондон. Алан вернулся с виски и джином, льдом и лимоном. Он был воплощением собранности и организованности,  несмотря на то, что его квартира была помойкой. Вот что он был одет? Если бы я только знала, что соберусь написать о нем позже, я бы уже тогда сделала несколько записей. Он не любил выделяться из толпы. Алан часто носил черные Левайсы, шнурованные ботинки, майку навыпуск и темный пиджак. Он надевал джемпер с глухим воротом, когда наступали холода. У него было несколько плащей, все темного цвета. Когда мы оказались в квартире, он снял с себя куртку и джемпер. Центральное отопление было включено, и двойные оконные стекла сохраняли в комнатах тепло.


Я отхлебнула джина и спросила Алана, чем он занимается. Он ответил, что читает книги, а когда закончит читать, умрет. Я спросила его, почему он приехал в Абердин. Он сообщил, что унаследовал квартиру и находившиеся в ней книги. Когда я спросила, богаты ли его родители, он расхохотался. Квартира не принадлежала его семье, ей раньше владела пожилая женщина, весьма увлекавшаяся им. Алан пинком разбросал кучу книг и сказал, что он в Абердине лишь несколько дней. Он хотел убрать квартиру, книги раздражали его. Я предложила ему попытаться сходить в “Старый Абердинский Книжный”, большой магазин рядом с университетом, специализировавшийся на качественных подержанных книгах. Алан засмеялся. Он собирался прочитать каждую из этих книг, прежде чем избавится от них.

Алан поднял с пола раскиданные им книжки в мягких обложках. Подборка работ Эриха Фромма. Он сказал мне, что все это мусор и нарочито торопливо, громко прочитал фрагменты из введений к “Искусству любви”, “Революции надежды”, “Иметь или Быть” и “Анатомии человеческой деструктивности”. В каждом введении Фромм повторял сам себя, извиняясь за разжевывание прошлых текстов, подводивших к материалу его новой книги, но одновременно оправдывался тем, что они обеспечивали необходимую структуру, благодаря которой читатель сможет понять очередные прозрения, содержащиеся в его последней работе. Алан спросил меня, знакома ли я с трудами Фромма. Нет. Он дал мне “Бегство от свободы”, сказав, что я могу оставить ее у себя. У него было английское издание этой книги, выпущенной RKP. Называлась она “Страх свободы”, но текст был идентичен американскому изданию с оригинальным названием. Теперь у меня есть они оба. Вскоре после того, как мы встретились, Алан начал продавать прочитанное им в “Старый Абердинский Книжный”. Я заходила в магазин раз или два в неделю, покупая абсолютно все, что сбрасывал туда Алан.

Я поинтересовалась, сколько ему лет. Он заявил, что ему 36. Сначала я подумала, что он шутит. Я полагала, что он, возможно, на два или три года старше меня. Мы сошлись довольно легко, вероятно причина в джине, и шестнадцатилетний разрыв в возрасте совершенно не чувствовался. Я предложила Алану заняться сексом. Он привел меня в спальню, и спросил, не буду ли я возражать, если он свяжет меня. Я отказывалась, пока он не пообещал, что не сделает мне больно. Алан связал мне руки за спиной, надел повязку на глаза, затем накинул на мою голову капюшон. Он перевернул меня на живот и провел рукой по позвоночнику и ягодицам. Потом коснулся позади коленок. Сунул большие пальцы моих ног в свой рот и начал сосать их. Он медленно продвигался по мне. Поднял мои руки и лизал у меня в подмышках. К тому времени, когда он вынудил меня поднять попку и сунул два пальца в мою щелку, я вся уже была мокрая.


Я подозревала, что Алан не использовал презерватив, когда трахал меня. Или же он порвал его, потому что вскоре я почувствовала, как его кончина капает из моей пизды. Алан набросил на меня одеяло и куда-то ушел. Не знаю, как долго я там лежала. Алан велел мне не двигаться, он вскоре вернется. Я лежала в полудреме, то погружаясь, то вырываясь из объятий сна. Эротические грезы. Эротические мысли. Я доверяла Алану. Мне понравилось ощущать его сперму, капающую из моей дырки. Мне понравилось чувствовать себя беспомощной, меня захлестнуло возбуждение, когда я снова услышала его голос после перерыва, показавшегося бесконечностью бессонных грез и безгрезных снов.

Я подумала, что это именно Алан трогает пальцем мою пизду. Взбирается на меня. Вставляет свой большой твердый член в мою мягкую, податливую кремовую щелку. Я была уверена, что это Алан, потому что все время могла слышать его голос. Он сказал, что я самая красивая девушка во всем мире. Что я по-настоящему завожу его. Что он хочет, чтобы я забеременела. Тут Алан погрузился в молчание, но я могла ощущать горячее дыхание у моего затылка. Затем случилось что-то странное. Подо мной оказались две руки, ласкающие мои соски. Другая пара рук сняла с меня капюшон и гладила мои волосы. Эти же руки подняли мою голову, и пальцы скользнули в мой рот. Вскоре к ним добавился член. Меня все еще трахали в собачьем стиле сзади. Пальцы, мокрые от слюны, игрались с моими волосами. Я не знала, кто это, и не могла видеть, кому делаю минет.

Пальцы затеребили мою повязку и неожиданно сняли ее. Я подняла глаза и увидела Алана. Теперь я знала, у кого отсасывала, но понятия не имела, кто трахал меня. Краем глаза я могла видеть чревовещательскую куклу. Я заметила ее раньше, когда вошла в спальню, еще до того как мне связали руки и завязали глаза[2]. Я оргазмировала, чувствуя сперму Алана у себя во рту, и как набухает член другого мужчины. Наконец он выпустил в меня свой заряд. Алан отстранился от моего рта и снова набросил капюшон мне на голову. Я могла слышать, как кто-то одевается и уходит. Алан развязал веревку, что стягивала мои запястья. Мы свернулись вместе калачиком под одеялами и заснули.


Наше забытье длилось не слишком долго. Алан разбудил меня, выбираясь из постели. Я смотрела, как он одевается. Позади него была стена, заставленная книжными полками. Когда он начал снимать книги с полок, я рывком поднялась с кровати. Алан заметил, что с книгами нужно обращаться достойно, передвигать их, выказывать к ним интерес или же они умрут, прямо как растения. Он пожаловался, что ожидал найти нечто большее, чем груду коммерческих изданий в мягких обложках. Его приятельница занималась магией, и там попадались оккультные работы, но их заметно превосходили числом философия, политика, литература, история, социология и ряд других тем. Мы прошли в гостиную выпить еще. Я взяла книгу Эриха Фромма, которую дал мне Алан. Мой хозяин сказал, что Фромм так яростно критикует механизацию, поскольку его собственная литературная техника механизирована. На тот момент я не была уверена в понимании того, что имеет в виду Алан, но когда приобрела большинство его книг, то осознала, что не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы это понять.

Алан критиковал Фромма за осуждение механической культуры смерти, так что она может бесконечно репродуцироваться под видом жизни. Алан сравнивал концепцию социального характера Фромма с Шпенглеровским аграрным мистицизмом и утверждением, что для сельской местности и для города характерны несхожие социальные типы. Когда я сказала, что не понимаю, о чем он говорит, Алан предложил мне взять его экземпляр “Заката Европы”, если мне хочется потратить несколько часов на пустую болтовню правого крыла. Он поднял с пола “Анатомию человеческой деструктивности” Фромма. Напротив меня сейчас, когда я это пишу, стоит его издание 1977 года в мягкой обложке, выпущенное “Пингвином”. Алан открыл книгу на странице 440 и указал на высказывание Фромма о лозунге “Да здравствует смерть!”. Алан нашел экземпляр “С другого берега” Александра Герцена и показал, что русский популист использовал лозунг “Viva La Mort! И пусть будущее восторжествует!” в конце письма, написанного в Париже 27 июня 1848 года[3].


Алан критиковал Фромма за непонимание как исторического генезиса лозунга “Да здравствует смерть!”, так и его значения. Он снял с полки  “Отверженных” Виктора Гюго и продемонстрировал мне отрывок, где описывались толпы, отстаивавшие Парижские баррикады 1832 г., и кричавшие “Да здравствует смерть!”. Он заставил меня посмотреть два текста Маркса от 1848-го г., “Классовая борьба во Франции” и “18 Брюмера”. Он подчеркнул, что более поздняя работа начинается со знаменитого наблюдения о повторении истории самой себя - в первый раз как фарса, а во второй раз как трагедии, - и, согласно Алану, именно это и произошло в Испании во время гражданской войны. Затем он вытащил “Конец истории и последний человек” Фрэнсиса Фукуямы и привлек мое внимание к цитате в начале главы 13 из Гегелевской “Феноменологии”, относительно диалектики хозяин/раб. Алан пробормотал, что даже такой правый кретин, как Фукуяма, продвинулся гораздо глубже в своем поверхностном чтении Гегеля, чем Фромм.

Алан в ярости расшвырял по комнате несколько книжек Фромма, отвергая их и их автора за игнорирование смерти Сократа, как акта самозаклания, которое дало рождение западной философии. Алан настаивал, что любой философ или оккультист, достойный своего статуса, может сказать тебе, что смерть - дополнение к жизни, точно как жизнь - дополнение к смерти, и что мы только начинаем жить в смерти. Способность воображать нашу собственную смерть не только делает нас людьми, она может еще сделать нас богоподобными. Фромм воображал, что он - марксист, - и по-прежнему полностью игнорировал то, что Гегель говорил о смерти. Заметив дальше, что даже Норман О. Браун предпочтительнее Фромма, Алан поднял свою куртку и предложил выйти на улицу где-нибудь перекусить.

Мы направились в “La Bonne Baguette” и съели там французский луковый суп с хлебом. Алан пил эспрессо, я каппучино. Я спросила его, много ли людей он знает в Абердине. Он ответил, что никого, и что я была первым человеком, с которым он подружился, успев пробыть в городе лишь пару дней. Тогда я захотела выяснить следующее: если Алан никого не знал, то кого он привел, чтобы трахнуть меня. Он заявил, что меня трахал Дадли. Дадли? Дадли Стояк. Кто такой Дадли Стояк? Чревовещательская кукла, которую я видела в спальне. Алан привез ее из Лондона. Я сказала Алану, чтоб он не нес околесицу. Алан тогда спросил, смогу ли я поверить в то, что он просто вышел и подцепил на улице какого-то двадцатилетнего мальчика. Я нашла эту идею очень сексуальной. Я почувствовала, как мои трусики становятся влажными.


Перекусив, мы пошли в “Принц Уэльский”. Там мы встретились с несколькими моими знакомыми парнями. Алан захотел уйти после первой же пинты. Гарет сообщил мне, что провел весь день, работая над эссе. Алан вставил, что в трудах проливаются как сперма, так и чернила. От семени к семантике. Он намекал на то, чем мы занимались после ланча. Мы заглянули в “Голубую Лагуну”. Нам помахали Сьюзи и Джил, приглашая за их столик. Сьюзи только что разошлась со своим бойфрендом, а Джил пыталась дружески поддержать ее. Мы решили посидеть с ними какое-то время. Алан спросил меня, западала ли я когда-нибудь на другую женщину. Я ответила отрицательно. Тогда он спросил, читала ли я “69 мест, где надо побывать с мертвой принцессой” К. Л. Каллана. И снова мой ответ был отрицательным.

Вскоре Сьюзи и Джил оказались втянуты в нашу беседу. Треп в основном шел о фильмах и книгах, но каким-то образом разговор стал серьезным. Джил сказала, что Линн Тиллмэн была лучшей из современных авторов, которых она читала. Алан заметил, что “лучший” - совершенно неподходящий термин по отношению к литературе. Затем он заговорил о нескончаемой и неумышленной деконструкции литературной формы Ангусом Уилсоном. Согласно Алану, путем воспроизведения безусловно банального набора ценностей Уилсон был способен иллюстрировать то, о чем он был не в состоянии заявить - об отсутствии основополагающих принципов знания. Провал между тем, что Уилсон намеревался сделать, и тем, что он действительно сделал, обнажал литературный дискурс этого произведения - басни без начала или конца, заранее предполагавшей своим происхождением мифологическое превосходство над другими текстуальными формами. Ангус Уилсон и Уильям Макгонагэл были двумя единственными  писателями, которых Алан мог без колебаний рекомендовать каждому, кто допытывался его мнения по вопросу, что нужно читать.

Я пошла в туалет вместе с Джил. Она подслушала, как Алан ранее сказал мне, что хотел бы позабавиться с ней. Джил решилась предложить мне расстегнуть ширинку Алана и вытащить наружу его член, так чтобы она смогла его хорошенько рассмотреть. В тот момент ее предложение показалось мне хорошей идеей. Мы вернулись и снова сели за столик. Алан соблазнял Сьюзи, запустив свою руку ей в трусики. Я положила руку на его промежность, спустила молнию на его джинсах, и вытащила наружу хуй. Он был мягкий и обвисший, но быстро начал твердеть в моей руке. Джил погладила эрегированное орудие Алана и оно выскочило из моей ладони. Мы рассмеялись и убрали фаллос с глаз долой. Я волновалась, мог ли кто-нибудь за пределами нашего маленького круга заметить, что я вынимала его. Джил предложила нам пойти к ней. Все согласились, так что Алан купил немного пива навынос и мы отчалили.


Джил снимала квартиру с девушкой по имени Карен. Ее соседка спала. Мы были пьяны и продолжали пить из взятых навынос банок. Алан попросил Сьюзи заняться со мной сексом на ковре. Раздеваясь, я попросила Джил спустить с него штаны и сделать ему минет. Я лежала голая на ковре напротив газовой плиты, прижимая к груди Сьюзи и водя руками по ее спине. Поглядела на софу. На Алане осталась его рубашка, но ниже пояса он был обнажен. Джил водила языком вверх и вниз по его копью. Алан потягивал из банки с лагером и, не отрываясь, смотрел на меня. Я сунула руки между ног Сьюзи. Она была мокрой. Я попробовала пальцем ее клитор, затем плавно скользнула им в ее теплую пизду, такую знакомую и близкую по ощущениям, как старый друг. Сьюзи кончила, увернулась от моей руки и принялась вылизывать меня.

Я снова глянула на Алана. Он был возбужден. Он вытащил свой член изо рта Джил, прошел к камину и расставил ноги Сьюзи. Та подняла свою голову и выдохнула от удовольствия, когда он вошел в нее. Затем она опустила голову и продолжила лизать мои прелести. Джил сняла с себя трусики и задрала юбку. Она подошла ко мне и села на мое лицо. Я разделила ее мясистые занавеси своим языком. Она была теплой, влажной и пахла гиацинтами. Оргазм взорвался в центре моего мозга и рябью прошел через мое тело. Я была беспомощной, счастливой и отъехавшей. Я вымазала мое лицо в секрециях Джил. Она поднялась. Алан все еще трахал Сьюзи. Джил оттащила Алана от холмика вожделения, толкнула его лицом вниз на пол, перевернула. Стимулируя его эрекцию своими влажными губами, она затем начала двигаться по спирали.

Из спальни появилась Карен, вялая спросонья. Она надела на себя ночнушку, но под ней ничего не было. Я крикнула, чтобы она села на лицо Алана. Она заколебалась. Я повторила команду, и она сделала так, как ей было сказано. Сьюзи по-прежнему лизала меня, и я испытала еще один оргазм, когда смотрела, как Карен садится на корточки над Аланом и опускается вниз. Я уставилась в потолок, мысли несло течением по морю слов, узор на ковре отражался в белой краске, поблескивающей в восьми милях над моей головой. Я была полусонной от алкоголя и секса. Я задремала, потом внезапно проснулась. Алан собирался уходить. Я сказала ему подождать, пока я оденусь. Я хотела пойти с ним.


Мы прошли на набережную. Белая пена, чайки, кружащиеся над нашими головами. Спустившись на пляж, мы не увидели ни одного кафе, ни эспланады, нисходящей от них к западной кромке мола. Запах соли. Инкрустированные ею водоросли. Безбрежный океан, вспученный, аморфный. Стальные буруны, огни судов, покачивающихся на волнах. Серебристые брызги, барашки, рев воды, вечно вздымающейся и падающей. Я прижала ладонь ко лбу. Я чувствовала, как растворяюсь в море. Я уже не знала, кем была и отделяло ли меня что-нибудь от этой великой массы творения. Океан, пустыня, внутри и снаружи, всюду вокруг. Что я делала? Мне надо было убраться от воды. У меня в голове всё завертелось. Я едва не упала. Я пробормотала что-то Алану. Мы повернулись и взобрались на эспланаду. Увидели, что машины все еще разъезжают вверх и вниз по бульвару. Разные там Карен и Гэри симулировали симуляцию вне мифологизации мифа. Я нашла их более соблазнительными, чем их тусклая модель, фильм “Американские граффити”.

Мы устало брели по направлению к Юнион Стрит. Алан снова заговорил об Эрихе Фромме. Он прочитал несколько его книжек прошлой ночью. Они вызвали у него отвращение. Он продаст их, как только сможет. Алан поднял на смех обращение с футуристическим движением в “Анатомии человеческой деструктивности”, говоря с издевкой, что Фромм был погребен под своими собственными посылками. Если человек собирается использовать исторические методы, то влияние витализма Бергсона должно быть прослежено через Сореля к футуристам. Даже в своих личных терминах Фромм ошибается, равняя футуризм со смертью. Алан споткнулся, возобновил свою речь, но уже забыл о Фромме. Он гневно обличал то, что Луис. Дж. Халле говорил в “Идеологическом воображении”. Ужасная книга. Я не могла следовать цепочке его рассуждений.

Мы выбрались на площадь у начала Юнион Стрит, но повернули направо. Я была на автопилоте, когда мы неторопливым шагом двигались по Кинг Стрит. Я просто хотела пойти домой и поспать. Алан все еще оставался со мной, теперь он был частью меня. Я замешкалась с ключами. Моей комнате требовалась уборка. Я легла на кровать. Алан взял мой экземпляр “Цыган путешественников” Джудит Оукли. Он прочитал несколько страниц, насмешливо фыркнул, переключился на другую книгу. Отбросил от себя роман после прочтения первого же абзаца. Снова схватил Оукли. Кэмбридж, 1983. Я закрыла глаза. Не знаю точно, бодрствовала я или спала. Алан провел несколько часов, изучая мои книги.


Этой ночью мне снилось, что я путешествую по А12 из Лондона. Затем я ехала через Саффолк по очень узким сельским дорогам. Алан послал меня побыть с Дадли, его чревовещательской куклой. Дадли приготовил чай со сладостями, которые я купила в булочной в Голдерс Грин - печенье из сливочного сыра и chokla с джемом. Это напомнило мне о детских праздниках, проводимых с дедушкой и бабушкой в Лондоне. Я пристрастилась есть chokla, как лакомство на уикэнд, после того как была вынуждена есть черный хлеб всю неделю. Я любила бабушку и дедушку и обожала Лондон, но мне не хватало Южного Побережья. Дадли нравился кофе, так что мы пили эспрессо с печеньем, но я настояла еще на кружке чая, чтобы запить chokla.

В моем сне Дадли был истощенной версией Алана. Я нашла его очень привлекательным. Мы прекрасно поладили прямо с самого начала и говорили о всевозможных вещах: музыке, фильмах, книгах. Позже отправились на пляж. В самом его конце находилась Сайзвеллская атомная станция. Мы присели и стали наблюдать, как волны накатывают на берег в солнечном круге. Пляж был полностью в нашем распоряжении и, хотя было тепло, я вовсю прижималась к Дадли. Вскоре уже мы в объятиях друг друга катались по гальке. Через несколько мгновений мои джинсы опустились к лодыжкам и Дадли погрузил лицо в мою пизду. Лежать там было просто невероятно - звучание океана, пульсирующее в моих ушах, и безбрежная протяженность разреженных облаков, двигающихся волнообразно в темнеющем небе.

Мои вопли потревожили каких-то морских птиц, приземлившихся рядом на ночь, и многие из них пронзительно и злобно кричали, взмыв ввысь к тускнеющему горизонту. Дадли сосал мой клитор, и орудовал двумя пальцами туда-сюда в моей щелке. Я хотела почувствовать вес его тела, прижавшегося к моему, так что схватила его за уши и с силой рванула на себя. Дадли словно растворился во мне. Я чувствовала свои любовные соки на его губах, когда они впивались в мои. Мы с Дадли совершенно обезумели, нарушая вечернее спокойствие своими выкриками. Каким-то образом мне удалось попросить Дадли не кончать в меня. Он продолжал шуровать своим членом, замедляя темп время от времени, пока, наконец, ему не пришлось выйти. Я толкнула Дадли на спину. Его джинсы были по-прежнему спущены, и я наклонилась сбоку от него, поводив языком вверх и вниз по его хую. Мне нравилось смотреть вверх на облака, но я заметила, как Дадли пристально глядит на мою попку, приподнятую к небу.


Держа член Дадли за основание указательным и большим пальцем, я cунула его прибор себе в рот. Меня охватила какая-то детская жестокость, когда я вымазала его в моей слюне. Я сжала зубы и принялась водить ими вверх и вниз по его мясу. Дадли корчился подо мной, не уверенный в том, где провести разделяющую линию между наслаждением и болью. Я повторила этот прием несколько раз, пока чревовещательская кукла не начала выкрикивать мое имя, каждый раз на другой лад. Анна. Анна. Как бы ты его произнес, все равно ничего не изменится. Назад. Вперед. Составляя анаграммы. Нун. Нун. Я взяла в рот одно из яичек Дадли и игриво покусала мешочек. Несколько минут спустя я снова переключила свое внимание на любовный жезл куклы. Заставить его кончить мне в рот было не слишком трудно. Моя цель свершилась и я по-французски поцеловала вторую половину Алана. Это дало мне подходящую возможность выплюнуть огромный сгусток малафьи, выжатый из Дадли, в его рот. Я продолжала сжимать его, пока он все не проглотил.

После этого мы просто лежали на пляже очень долгое время. Мы не думали о том, чтобы принять душ, перед тем как отправиться в постель, и хотели моментально отключиться. Мы оба были с ног до головы обсыпаны песком и после еще одного быстрого перепихона кровать стала по-настоящему песчаной. Когда мы проснулись, то еще немного поеблись на перекрученных грязных простынях. Затем поехали в Саффрон Уолден. Припарковав машину, мы прошли в Бридж Энд Гарденз. На скамейках в парке повсюду было птичье дерьмо. Протиснувшись через пролом в ограде, мы подобрались к живой изгороди лабиринта Бридж Энд с восточной стороны. Много плутали и поворачивали, прежде чем нашли дорогу к центру. Статуи и другие памятники, первоначально украшавшие лабиринт, бесследно исчезли. Мы занимались любовью на том самом месте, которое является целью лабиринта, и в этот момент я проснулась.



следующая страница >>