litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 ... 7 8

Фрейд З.

НЕДОВОЛЬСТВО КУЛЬТУРОЙ




Невозможно отрешиться от мысли, что обычно люди меряют все ложной мерой: они рвутся к власти, успеху и богатству, восхищаются теми, кто всем этим обладает, зато недооценивают истинные блага жизни. Правда, такое обобщение как всегда небезопасно: предается забвению многокрасочность человеческого мира и душевной жизни. Есть люди, которым не отказывают в почтении их совре­менники, хотя все их величие покоится на таких свой­ствах и деяниях, которые совершенно чужды целям и идеалам толпы. Допустим, что великими их признает тоже меньшинство, тогда как подавляющее большинство ничего не желает о них знать; но и тут не все так просто, если учесть расхождение человеческих слов и дел, многообра­зие людских желаний.

Один из этих замечательных людей в письмах называет меня своим другом. Я послал ему свою небольшую работу, где религия расценивается как иллюзия. Он отвечал мне, что был бы целиком согласен с моей оценкой, но сожалеет, что я не воздал должного подлинному источнику рели­гиозности. Таковым он считает особое чувство, никогда его не покидающее, обнаруживаемое им у многих других и, предположительно, присущее миллионам. Это чувство он называет «ощущением вечности», чувством чего-то безграничного, бескрайнего, «океанического». Такое чув­ство — дело чисто субъективное, это не вопрос веры. Здесь не примешивается обещание личного бессмертия, но зато в этом чувстве — источник религиозной энергии, питающей различные церкви и религиозные системы. Они направляют его по определенным каналам, где оно и по­глощается. Лишь на основании такого «океанического» чувства человек может называть себя религиозным — даже если он отвергает всякую веру и любую иллюзию.

Это суждение моего уважаемого друга, который сам однажды отдал дань волшебству поэтической иллюзии, поставило меня перед лицом немалых трудностей*. У себя я не нахожу этого «океанического» чувства; научному подходу чувства вообще создают неудобства. Можно попытаться описать их физиологические признаки. Там, где это получается,— а я опасаюсь, что «океаническое» чувство такой характеристике не поддается,— не остается ничего, кроме содержания тех представлений, которые ассоциативно связаны с этим чувством. Если я правильно понял моего друга, он имеет в виду то же самое, что и один оригинальный и весьма своеобразный поэт, утешав­ший своего героя перед самоубийством: «Нам не уйти из этого мира»**. Таким образом, речь идет о чувстве нераз­рывной связи, принадлежности к мировому целому. Для меня это имеет, скорее, характер интеллектуального умозрения — конечно, не без сопровождающих чувств, но их ведь хватает и при других мыслительных актах сходной значимости. Личный опыт не убеждает меня в том, что такие чувства первичны по своей природе. Я не могу оспаривать на этом основании факта наличия их у других; вопрос лишь в том, насколько верно они истолковываются и могут ли считаться «tons et origo» всех религиозных запросов.


Мне нечего предложить для окончательного решения этой проблемы. Идея о непосредственном, изначальном оповещении человека этим чувством — о его связи с окружающим миром — звучит столь странно, так плохо совместима с нашей психологией, что следовало бы пред­принять психоаналитическое, т. е. генетическое исследо­вание подобного чувства. Тогда в нашем распоряжении следующий путь: в нормальном состоянии для нас нет ничего достовернее чувства самих себя, нашего собствен­ного «Я», кажущегося нам самостоятельным, целостным, ясно отличимы от всего остального. Видимость обман­чива, не существует четкой внутренней границы между «Я» и бессознательной душевной субстанцией, обозначае­мой нами как «Оно». «Я» для нее служит лишь фасадом —

--------------------------------------

* Liluli, 1923 После появления обеих книг — «Жизнь Рамакришны» и «Жизнь Вивекананды» (1930) мне нет нужды скрывать, что упо­мянутым другом является Ромен Роллан.

** Граббе Д Хр Ганнибал. «Да, из мира нам не уйти Мы в нем однажды».

-------------------------------------

этому научил нас психоанализ. Ему предстоит еще во многом уточнить отношения между «Я» и «Оно», однако, по крайней мере в отношениях с внешним миром, «Я» кажется отделенным от последнего резкой разграничи­тельной линией. Только в одном, хотя и необычайном, но не патологическом состоянии дело обстоит иначе. На вершине влюбленности граница между «Я» и объектом угрожающе расплывается. Вопреки всякой очевидности, влюбленный считает «Я» и «Ты» единым целым и готов вести себя так, будто это соответствует действительности. То, что на время может устранить известная физиологи­ческая функция, может, конечно, быть результатом и болезнетворных процессов. Из патологии нам известно большое число состояний, когда грань между «Я» и внеш­ним миром делается ненадежной, либо границы про­лагаются неверно. Таковы случаи, при которых части нашего собственного тела или даже душевной жизни — наши восприятия, мысли, чувства — кажутся нам как бы чужими, не принадлежащими нашему «Я». Либо те случаи, когда на внешний мир переносится нечто порожденное или явно принадлежащее «Я». Таким образом, чувство «Я» также подвержено нарушениям, а границы «Я» неустойчивы.


Дальнейшие размышления показывают, что чувство «Я» взрослого человека не могло быть таковым с самого начала. Оно должно было пройти долгий путь развития. Понятийно это зачастую недоказуемо, но реконструирует­ся с достаточной степенью вероятности*. Младенец еще не отличает своего «Я» от внешнего мира как источника приходящих к нему ощущений. Его постепенно обучают этому различные импульсы. Сильнейшее впечатление должно производить на него то, что одни источники воз­буждения все время могут посылать ему ощущения (позже он узнает в них органы собственного тела), тогда как другие источники время от времени ускользают. Самый желанный из них — материнская грудь, призвать которую к себе можно только настойчивым криком. Так «Я» проти­вопоставляется некий «объект», нечто находимое «вовне», появляющееся только в результате особого действия. Дальнейшим побуждением к вычленению «Я» из массы

---------------------------------------------

* См. многочисленные работы Ференци о развитии «Я» и чувства «Я», начиная с его «Этапов развития чувства реальности» (1913) и вплоть до статей П. Федерна (1926, 1927 и далее).

--------------------------------------------

ощущений, а тем самым к признанию внешнего мира, являются частые, многообразные и неустранимые ощуще­ния боли и неудовольствия. К их устранению стремится безраздельно господствующий в психике принцип удоволь­ствия. Так возникает тенденция к отделению «Я» от всего, что может сделаться источником неудовольствия. Все это выносится вовне, а «Я» оказывается инстанцией чистого удовольствия, которому противостоит чуждый и угрожаю­щий ему внешний мир. Границы такого примитивного «Я» — чистого удовольствия — исправляются под давлением опыта. Многое из того, что приносит удовольствие и от чего нельзя отказаться, принадлежит все же не «Я», а «объекту». И наоборот, многие страдания, от которых хотелось бы избавиться, неотделимы от «Я», имеют внут­реннее происхождение. Целенаправленная деятельность органов чувств и соответствующих умственных усилий учит человека методам различения внутреннего (при­надлежащего «Я») и внешнего, пришедшего из окружаю­щего мира. Тем самым он делает первый шаг к утвержде­нию принципа реальности, который будет управлять дальнейшим его развитием. Такое различение, понятно, служит и практическим целям — защите от угрожающих неприятных ощущений. То обстоятельство, что «Я» спо­собно применять для защиты от внутреннего неудоволь­ствия те же методы, которыми оно пользуется против внешних неприятностей, является исходным пунктом некоторых серьезных психических расстройств.


Так «Я» отделяется от внешнего мира. Вернее, перво­начально «Я» включает в себя все, а затем из него выде­ляется внешний мир. Наше нынешнее чувство «Я» — лишь съежившийся остаток какого-то широкого, даже всеобъ­емлющего чувства, которое соответствовало неотдели­мости «Я» от внешнего мира. Если мы примем, что это первичное чувство «Я» в той или иной мере сохранилось в душевной жизни многих людей, то его можно признать своего рода спутником более узкого и ограниченного чувства «Я» в зрелом возрасте. Этим же объясняются представления о безграничности и связи с мировым целым, именуемые моим другом «океаническим» чувством. Но вправе ли мы из остатков первоначального, существую­щего наряду с возникшим позже, выводить второе из первого?

Конечно, в этом не было бы ничего удивительного — ни в области душевной жизни, ни в любой иной. Мы твердо убеждены, что в животном царстве высокоразвитые виды произошли от самых низших, причем простейшие формы жизни встречаются и поныне. Гигантские динозавры вымерли, освободив место млекопитающим, но такой представитель этого вида, как крокодил, продолжает здравствовать и сегодня. Эта аналогия может показаться несколько натянутой, да и ущербной, поскольку выжив­шие низшие виды по большей части не являются истин­ными предками современных более развитых видов. Про­межуточные звенья по большей части вымерли, они извест­ны только по реконструкциям. Напротив, в душевной жизни сохранение примитивного наряду с возникшим из него и преобразованным встречается столь часто, что тут даже можно обойтись без примеров. Происходят перерывы в развитии, какая-то количественно определен­ная часть влечения остается неизменной, тогда как другая развивается дальше.

Мы затрагиваем тем самым общую проблему сохра­нения психического, еще почти не разработанную, но столь увлекательную и значимую, что даже без доста­точного к тому повода уделим ей толику внимания. С тех пор, как мы преодолели заблуждение, будто обычное забывание есть разрушение следа в памяти, иначе говоря, уничтожение, мы склонны придерживаться иного взгляда. А именно, в душевной жизни ничто, раз возникнув, не исчезает, все каким-то образом сохраняется, и при из­вестных условиях, например, в случае далеко зашедшей регрессии, может вновь всплыть на поверхность. Попро­буем содержательно пояснить это на примере из другой области. В качестве такой иллюстрации возьмем развитие Вечного Города*. Историки учат нас, что древнейший Рим был Roma quadrata, огороженным поселением на Пала-тине. Затем следует период Septimontium — объединения поселений на семи холмах, из которых возникает город, границей коего была стена Сервия Туллия, а потом, после всех перестроек республиканского и раннеимперского времен, стены, воздвигнутые императором Аврелианом. Не прослеживая далее истории города, зададим себе вопрос: что найдет от этих ранних стадий посетитель сегодняшнего Рима, даже если он снабжен самыми совер-


--------------------------------------------

* The Cambridge Ancient History. Т. VII, 1928. «The founding of Roma» by Hugh Last.

--------------------------------------------

шенными познаниями истории и топографии. Стену Аврелиана, несмотря на некоторые повреждения и про­ломы, он увидит почти не изменившейся. Кое-где, благо­даря раскопкам, он сможет увидеть остатки вала Сервия. Имея достаточные познания — превосходящие знания современной археологии — он мог бы, наверное, восстано­вить очертания этих стен по всему периметру, даже конту­ры Roma quadrata. Но от зданий, когда-то заполнявших эти рамки древнего города, он не обнаружит ничего или почти ничего — эти здания более не существуют. Вели­колепные познания в римской истории в лучшем случае позволят ему установить, где стояли храмы и обществен­ные здания той эпохи. Теперь на их месте руины, да и не самих этих сооружений, а позднейших пристроек после пожаров и разрушений. Нет нужды напоминать, что все эти останки древнего Рима вкраплены сегодня в хаос большого города, возникшего за последние века, начиная с эпохи Возрождения. Конечно, многие древности погре­бены в городской почве или под современными зданиями. Таков способ сохранения прошлого в исторических горо­дах, вроде Рима.

Сделаем теперь фантастическое предположение, будто Рим — не место жительства, а наделенное психикой существо — со столь же долгим и богатым прошлым, в котором ничто, раз возникнув, не исчезало, а самые последние стадии развития сосуществуют со всеми преж­ними. В случае Рима это означало бы, что по-прежнему возносились бы ввысь императорский дворец на Палатине и Septimontium Септимия Севера, а карнизы замка Ангела украшались теми же прекрасными статуями, как и до нашествия готов и т. д. Больше того, на месте Палаццо Каффарелли — который, однако, не был бы при этом снесен — по-прежнему стоял бы храм Юпитера Капито­лийского, причем не только в своем позднейшем облике, каким его видели в императорском Риме, но и в первона­чальном облике, с этрусскими формами, украшенном терракотовыми антефиксами. Там, где ныне стоит Колизей, можно было бы восхищаться и исчезнувшим Domus Aurea Нерона; на площади Пантеона мы обнаружили бы не только сохраненный для нас Пантеон Адриан — на том же месте находилась бы и первоначальная постройка Агриппы. На одном и том же основании стояли бы церковь Maria Sopra Minerva и древний храм, на месте которого она была построена. И при небольшом изменении угла зрения появлялось бы то одно, то другое здание.


Нет смысла развивать эту фантазию далее — она ведет к чему-то несообразному и даже абсурдному. Исто­рическая последовательность представима лишь посред­ством пространственной рядоположенности: одно и то же пространство нельзя заполнить дважды. Наша попытка может выглядеть праздной забавой, но тому есть оправда­ние — она показывает всю сложность передачи душевной жизни с помощью наглядных образов.

Следует предупредить возможный упрек: почему мы избрали для сравнения с душевным прошлым именно историю города? Гипотеза о сохранности всего прошед­шего относится и к душевной жизни — при том условии, что не были повреждены органы психики, их ткань не пострадала от травмы или воспаления. Но историю всякого города, даже если у него не столь бурное прошлое, как у Рима, или если он не знал вторжений неприятеля, как Лондон, не миновали разрушительные воздействия — сравнимые с указанными причинами заболевания. Самое мирное развитие любого города всегда сопровождается разрушением и сносом зданий, и уже поэтому история города изначально несопоставима с душевным орга­низмом.

Это возражение заставляет нас оставить яркую палитру контрастов; мы обращаемся к более близкому объекту сравнения, каковым является тело животного или человека. Но и здесь мы сталкиваемся с чем-то сход­ным. Ранние стадии развития никоим образом не сохра­нились, они стали строительным материалом для более поздних форм и растворились в них. Зародыш исчез во взрослом теле, загрудинная железа ребенка после дости­жения им половой зрелости заменяется соединительной тканью, но как таковая более не существует. В полых костях взрослого можно узнать очертания костей ребенка, но последние принадлежат прошлому, они вытягивались и утолщались, пока не приобрели окончательную форму. Сохранение всех ранних стадий, наряду с завершенными, возможно лишь в душевной жизни, а мы не в состоянии наглядно это представить.

Возможно, мы заходим слишком далеко с предполо­жениями такого рода, и нам следовало бы удовлетворить­ся утверждением, что прошлое может сохраняться в душевной жизни, что здесь нет неизбежного разрушения. Вероятно, в психике многих стариков — в виде нормы или исключения — все настолько стирается или разъ­едается, что прошлого уже никак не оживить и не восстановить. Быть может, сохранение вообще связано с опре­деленными благоприятными условиями. Вполне возможно, но об этом мы ничего не знаем. Поэтому нам следует твердо держаться того, что сохранение прошлого в душев­ной жизни есть, скорее, правило, нежели исключение.


Если мы готовы полностью принять наличие «океани­ческого» чувства у многих людей и склонны сводить его к ранней стадии чувства «Я», то возникает следующий вопрос: может ли такое чувство притязать на роль источ­ника религиозных потребностей?

Такое притязание не кажется мне убедительным. Чувство может служить источником энергии лишь в том случае, если само оно является выражением какой-то сильной потребности. Мне кажется неопровержимым выведение религиозных нужд из детской беспомощности и связанного с нею обожания отца. Тем более, что это чувство не только проистекает из детства, но и в дальней­шем поддерживается страхом перед всемогуществом судьбы. Мне трудно привести другой пример столь же сильной в детстве потребности, как нужда в отцовской защите. Поэтому роль «океанического» чувства второ­степенна, оно могло бы служить только восстановлению безграничного нарциссизма. Мы в состоянии четко про­следить первоистоки религиозных воззрений — вплоть до чувства детской беспомощности. За ним может скрываться что-нибудь еще, но пока все это окутано густым туманом.

Я допускаю, что в дальнейшем «океаническое» чувство оказалось связанным с религией. Единство со всем сущим (его идейное содержание) выступает как первая попытка религиозного утешения, как еще один способ отрицания той опасности, которая угрожает «Я» со стороны внешнего мира. Признаюсь, мне трудно оперировать этими едва уловимыми величинами. Другой мой друг, неутолимая жажда знаний которого привела к самым необычным экспериментам и сделала его чуть ли не всеведущим, уверял меня, что практика йоги действительно может пробудить такие новые ощущения и чувство всеобщности (отключением от внешнего мира, концентрацией внимания на телесных функциях, особыми дыхательными упраж­нениями). Он склонен считать это регрессией к древней­шим состояниям душевной жизни, уже давно покрытым позднейшими наслоениями. В этом он видит, так сказать, физиологическое обоснование мистической премудрости. На первый план здесь выступает связь с многообразными темными проявлениями души, такими, как транс и экстаз. Меня это заставляет лишь вспомнить слова из «Ныряль­щика» Шиллера:

Блажен, кто там дышит в розовом свете.



следующая страница >>