litceysel.ru   1 2

Маяк: - Ну что, будем работать?


Голос из зала(громко): - За сколько продался большевикам, красная гнида?

Другой голос(громко): - Заткнись, буржуй недорезанный!

Маяк: - Большинство в зале не одобряют эту буржуазную гниль и помои царизма, и, поэтому, я предлагаю нашу профсоюзную: (все в зале поют вместе с Маяковским).

Мы синеблузники,

Мы профсоюзники,

Мы не бояны-соловьи,

Мы только гайки

Великой спайки

Одной трудящейся семьи.

Маяк(читает строки из поэмы «В.И.Ленин»): - …

кто там шагает правой,

левой, левой, левой…

А: - Ну, ты слушала трибуна?

М: - Я хотела послушать поэта, а не трибуна. Левой, левой, левой…

(уходят, маршируют, смеются)

А: - Уже во Франции, в эмиграции она назовет его – первым из равных, а пьесы Маяковского оценят как лучшую драматургию Европу, так как она написана кровью и душой. И тоже факт на смерть Маяковского.

М: - «Умер милый враг».

А: - У каждого поэта своя «Болдинская осень». У Марины она случилась в 1923 году в эмиграции, в Праге. «Самая высшая фаза наития поэта – любовь». Из письма Марины Цветаевой – Константину Радзевичу.

«Каждый человек имеет свою судьбу – семья, муж, обязанности, мечты»

М: - Но когда судьба к судьбе, мечты к счастью, любовь к любви – это все вы, Константин. «Все носятся с моими стихами, утопая в комплиментах/ Вы их не читали и не хотите знать. Вы увидели во мне женщину и только вы разрушили мой духовный идеал и вознаградили всем, что дарит счастье любви».

А: - «В этот короткий срок она написала 90 стихов. И подарила миру один из шедевров женской поэтики». Иосиф Бродский

М: - Вчера еще в глаза глядел,

А нынче все косится в сторону!

Вчера еще до птиц сидел,

Все жаворонки нынче – вороны!


Вчера еще – в ногах лежал,

Равнял с Китайскою державой!

Враз обе рученьки разжал, -

Жизнь выпала – копейкой ржавою.

Жить приучил в самом огне,

Сам бросил – в степь заледенелую!

Вот что ты, милый, сделал мне.

Мой милый, что тебе я сделала?


Голос(Ж): - Гражданочки, не уходите! Будет диспут. Принимает участие сам Луначарский и против него Веденский – митрополит московский. «Возможна ли жизнь на других планетах» и «Бог ли Христос?».

А: - Как ты думаешь, кто победит?

М: - Сатана.

А: - Луначарский что ли?

(уходят, маршируют, смеются и говорят вместе «Левой, левой, левой…»)


Сцена десятая, Пророчество по Булгакову.

1958-й год, Павлодар.

А: - Ты не замерзла?

Р: - Нет, бабушка, так интересно. Бабушка, а почему Сатана правил страной?

А: - Почему? А ты это узнаешь у М. Булгакова. В 60-е годы наступит так называемая «оттепель», смелость в рамках дозволенного.

Р: - Ну а причем здесь Сатана, баба?

А: - Потому что Воланд – Сатана, пробудит в Москве 73 часа. А час по Далю – это время, година, год. Через 73 года только в 91-м году вздохнет Святая Русь. Ты застанешь это время, Рита.

Р: - Бабушка, это про то, как Мастер-Писатель с рыжей ведьмой на небо улетели.

А: - Баба-Яга, костяная нога и мы тоже домой полетели.

(Хохочут, быстро идут домой)

М: - 2 августа 1921 года арестован и вскоре расстрелян Николай Гумилев. Ему было 35 лет. 7-го августа умер А.Блок. Он прожил 41 год. В конце августа прошел слух о самоубийстве Анны Ахматовой. В 21-ом году 37-тилетний Велемир Хлебников. В том же 22-ом, по указу Ленина, на кораблях Пруссии и «Обербургамистр Хаккен» были высланы из России виднейшие религиозные мыслители и ученые. 24-го августа 1921 года был первый расстрел целой группы интеллигентов после войны, после революции. 11-го мая 22-го года Марина Цветаева с дочерью уехали в Берлин и через некоторое время к ним присоединился Эфрон.


В России, как в степи, как на море, есть откуда и куда сказать, если бы давали говорить.


Голос радио: - Говорит Москва! В эфире передача по заявках радиослушателей «Великие имена». Русская поэтесса Марина Цветаева в далекие 30-е годы находясь в Париже приветствовала завоевания социализма и великих героев челюскинцев. Читает сама Марина Цветаева.

М: - Челюскинцы! Звук –

Как сжатые челюсти

Мороз из них прет,

Медведь из них щерится

И впрямь челюстьми

На славу всемирную –

Из льдин челюстей –

Товарищей вырвали!

«Европа, глядишь?

Так льды у нас колются»

Щекастый малыш,

Спеленатый - полюсом!


Р: - Бабушка, мама, наверное, в магазин пошла. Почтальон приходил. Письмо принес от Али.

А: - Боже мой, напугала ты меня, Рита! (присаживается на стул) Ну где же оно?

(Цветаева быстро жадно читает и с волнением говорит)

А: - Радость какая, Рита! Ариадна приедет в гости. Обещает в апреле. Поломала ее судьба, сколько она отсидела.

Р: - Сколько же?

А: - Если тюрьмы и ссылки считать – 16 лет. Я думала, она не выживет в Туруханске.

Р: - Вы же выжили в Сибири, в Пихтовке. Морозы тоже там были за 40, не хуже чем в Заполярье. Расскажи, расскажи, баба!

А: - Не будем вспоминать.


Сцена одиннадцатая, Ариадна.

Появляется женская фигура в тюремной одежде.

Ар: - Заключенная Ариадна Эфрон из тюремной больницы прибыла.

Оф: - Разрешите? Та-ак! (читает) Ариадна Сергеевна Эфрон, 1912-го года рождения.

Родители: Сергей Яковлевич Эфрон – литератор.

Марина Ивановна Цветаева – поэтесса.

Соц.п.: дворянка.

Пр.: Прага, Париж, Москва. (бурчит про себя) Все евреи заполонили.

Образование: Высшее.


Место работы: Журнал «Жургаз» - литератор.

Свидетель по «делу врачей». Индекс особой секретности по делу отравления Иосифа Виссарионовича. (отрывается, бледнеет, зло говорит) От, тварь, жидовская морда! На самого руку подняли. (ехидно) Проходи, красавица, Лаврентий Павлович тебя ждет.

(Ариадна заходит, садится, смотрит в зал)

А: - Аля, Ариадна Сергеевна Эфрон (1912-1975) – старшая дочь Марины Цветаевой. В детстве и отрочестве она была очень близка к матери. Очень одаренная, она обладала талантом поэта, писателя, художника. Судьба была ее трагической. Под влиянием обожаемого отца, живя во Франции, она сочувствовала тому, что происходило в СССР и первая в 1937-ом году, в день Парижской Коммуны, в разгар террора, вернулась в родную страну. При ней исчезали люди, но от любви к России она все принимала и ничего не осуждала. (Стихи о диктатуре).

Ар: - Лаврентий Павлович, тут что-то не так. Мой отец не осужден. Я уже писала Иосифу Виссарионовичу письмо. В 34 году отец вступил в «Союз возвращения на родину», стал его генеральным секретарем. Эта организация возникла из союза друзей советской родины, финансировало ее ГПУ. Сотни, тысячи военных специалистов, ученых, писателей и просто заблудившихся людей вернулись на родину. Угроза фашизма нависла над миром, и только великий советский народ во главе с Иосифом Виссарионовичем может противостоять этому. Я вижу, вы киваете мне. Вы меня понимаете. Вы добрый человек, Лаврентий Павлович.

М: - Группа Литвинова, которую поддержал Сергей Яковлевич, которая осуждала пакт Рибентропа с Молотовым о разделе мира, осуждала фашизм во всех его проявлениях, была арестована.

А: - Литвинов смещен со всех постов, выгнан из партии. И даже жену Молотова – Жемчужную, члена еврейского антифашистского комитета, уже держали в лагерях. Сергей Яковлевич Эфрон был арестован, и в 1941-ом году расстрелян. Миллионы людей оказались в лагерях.

Сцена двенадцатая, ГУЛАГ.


Вой сирены, лай собак, крик конвойного.

Кон: - Команда выздоравливающих, троцкистские выродки, и космополиты жидовские, бегом на плац, приготовиться к построению!

Т: - Смирно! На колени, сволочи, когда с вами Советская власть говорит! (встают на колени).

Коган: - Их 246 человек. Эти люди, вырванные из рук пеллагры, и можно надеяться теперь, что среди них летальных случаев больше не будет.

Т: - Что они получают?

Коган: - Они все получают противопеллагрозный паек, установленный Санотделом ГУЛАГа.

Т: - Когда и сколько из них пойдет в лес?

Коган: - Ну, конечно, в лес они уже не пойдут, но они будут жить и когда-нибудь их можно будет использовать в зоне на легких работах.

Т: - Снять с них все пайки. Запишите: «Пайки передать работающим в лесу, а этих на инвалидный».

Коган: - Товарищ полковник, очевидно, я плохо объяснил вам. Эти люди могут жить только при условии получения специального пайка. Инвалиды получают 400 гр хлеба, на таком пайке они умрут в первую декаду. Этого нельзя делать.

(Тарасюк с интересом смотрит на взволнованного врача)

Т: - Это что, по вашей медицинской этике нельзя делать?

Коган: - Да, нельзя.

Т: - Ну я плевал на вашу этику. (сказал без гнева) Записали? Встать! Слава товарищу Сталину! А теперь все хором, три-четыре. Ура! Ура! Ура! Идем дальше.

(Стихи звучат из уст одного из узников)

Узник: - Рас-стояние: версты, милы…

Нас рас-ставили, рас-садили,

Чтобы тихо себя вели,

По двум разным концам земли.

Рас-стояние: версты, дали…

Нас расклеили, распаяли.

В две руки развели, распяв,

И не знали, что это – сплав.

Заговорщиков: версты, дали…

Не рас-строили, растеряли.

По трущобам земных широт,

Рассовали нас, как сирот.



Кон: - 6-й, 7-й, 8-й, 12-й, 14-й на плац приготовиться к построению.

Коган: - Все эти 246 человек умерли не позже, чем через месяц.


М: - Рябину

Рубили

Зорькою

Рябину -

Судьбина горькая,

Рябина –

Седыми

Спусками…

Рябина!

Судьбина русская.


Сцена тринадцатая, Пушкин и Марина.

(Астрал. На фантазию режиссера).

М: - Плохо мне, плохо, Александр Сергеевич!

П: - Почему, Мариночка?

М: - Я чувствую в себе силы, как художник, но пишу в стол. Я даже не знаю, прочтет кто-нибудь все, что я кровью и слезами души вымучивала на лоскутках бумаги? Живем мы плохо, Александр Сергеевич. Скитаемся по окраинам больших городов. Белая эмиграция меня не печатает. Закрылись журналы Сережи. Перебиваемся разовыми переводами, случайной работой. Нас унижают за лояльность к новой России, а в новой России за лояльность к старой. Вам легко рассуждать, «прекрасное должно быть величаво», что красота прежде чем быть приятной, должна быть достойною, что красота есть ощутительная форма добра и истины.

П: - Не надо обижать меня, Марина. Русский поэт 19-го века. Удобней и безопасней было избрать другой род аскетизма. Я женился. Стал отцом семейства, прошел необузданный период чувственных увлечений, которые могли бы задавать мой творческий дар, вместо того, чтобы питать его.

«Познал он глас иных желаний,

Познал он новую печаль…»

Помните?

М: - Да, конечно, помню. Но вы, Александр Сергеевич, стояли выше других, и вы правы, сознавая эту высоту.

П: - Но в своем самолюбивом раздражении на других я падал с этой высоты. Становился против других, то есть на одну доску с ними. А через это терял всякое оправдание, через раздражение. Оно оказывалось только дурной страстью вражды и злобы. Из поэта я медленно превращался в светского поэтического ловеласа.


М: - Самолюбие и самомнение – есть свойство всех людей.

П: - Можно оставить горы непрочитанных стихов, неисполненные ваши мечты. Человечество подарило нам Гомера и оставило в подарок памятник смеха и крови – полуразрушенный Колизей, о всемирной мудрости человечества напоминают пирамиды Египта.

М: - Но ведь одиночество царей состоит не в том, что они живут одни, чего собственно и не бывает, что среди других имеют единственное положение.

П: - В моем отношении к неприязненным лицам не было ничего ни гениального, ни христианского. И здесь – настоящий ключ пониманию катастрофы поэта. Ваши мучения, Марина, это не мучения Анны Буниной - нашей русской Сафо. В юном возрасте она была скрючена болезнью и стоя на коленях писала стихи о любви. Есть гении и бедствие. Как мы назовем бессрочное изгнание Данте, тюрьму Камо Энса, объявленное сумасшествие Тасса, нищету Шиллера, острокизм Байрона. Не будем всех перечислять, вы их знаете.

М: - Я вас понимаю, Александр Сергеевич. Но ведь общество было против вас. Оно поддержало царскую цензуру. Довело вас до второй дуэли с Дантесом Геккерном.

П: - Ошибаетесь, свет не был представлен Уваровыми и Бейкендорфами. А Карамзин? Вельгурский, Вяземский, Жуковский? Гоголь? Барытынский, Плетнев или же Булгарин? Едва ли был в России писатель, окруженный таким блестящим и плотным кругом людей, понимающих и сочувствующих. Как поэт я вполне мог быть доволен своим общественным положением. Я был всероссийской знаменитостью. Император Николай Павлович взял с меня слово, что в случае второй дуэли я должен был предупредить государя. Меня охраняли день и ночь. Я дал слово, но не исполнил его.

М: - Следовательно, эта несчастная дуэль произошла не ввиду какой-нибудь внешней для вас необходимости, а потому что вы решили покончить с ненавистным врагом?

П: - Возможно. Но трехдневный смертельны недуг, оставшиеся время до дуэли послужил мне нравственным перерождением.


М: - Я не очень понимаю вас, что вы думали, когда отправлялись на дуэль. Нам биографы сообщили, что перед дуэлью вы наказали Жуковскому, чтобы он не мстил за вашу смерть, что это не по-христиански.

П: - Окончательное торжество духа, его примирение с Богом – эта смерть не была безвременной.

М: - Как? А дивные художественные создания, которые вы носили в своей душе и не успели дать нам. А те сокровища мысли и творчества, которыми вы могли бы обогатить нашу словесность в зрелые годы.

П: - Какой внешний механический взгляд. Никаких новых художественных созданий я не мог дать. Никакими сокровищами я не мог обогатить нашу словесность. Когда я ехал на дуэль, еще не рассвело, падали хлопья снега. Я вдруг вспомнил, как мы с маменькой однажды приехали к деду в Михайловское. А дед мой, Анибал, был известный тиран и негодяй. Дворню и крестьян он держал в жестокости, бил, издевался над ними. Содержал целый гарем из крепостных, и вот я барчонок, вышел на огород, на котором только что собрали ботву. Мне хотелось на речку, искупаться, половить раков, а крестьянские ребятишки играли в козаков-разбойников. Визжали, бегали, размахивая обручевыми саблями. На огороде были огромные кучи картофельной ботвы, они с разбегу прыгали на нее и скатывались. С диким криком я побежал в кучу, бросился на ботву, хотел принять участие в их дурацкой игре. И вдруг они все остановились: чумазые, грязные, в коротких портках, подпоясанных веревкой и молча с ненавистью уставились на меня. Я был для них внуком этого страшного аспида, которого проклинали всей деревней, исчадием ада и Бог знает еще кем. И злость меня обуяла, вырвал я эту ржавую шпагу и бросился один против всех. Конечно, они меня не тронули, я же дворянин, барчонок – внук деда. Но до самой глубокой ночи я рыдал в этой ботве. Один против всех и за кого? За тирана, и тогда я понял, что моя дуэль, это Рубикон. Я после себя могу оставить Колизей - памятник крови или египетские пирамиды.

М: - Значит вы, Александр Сергеевич – сами выбрали добровольно с вашей стороны дуэль. И смерть противника была бы для вас жизненной катастрофой.


(Стихи Марины Цветаевой Пушкину, стр.186 «О смерти поэта» читают вместе)

Нет, бил барабан перед смутным полком,

Когда мы вождя хоронили;

То зубы царевы над мертвым певцом

Почетную дробь выводили.

Такой уж почет, что ближним друзьям

Нет места, в изгнанье, в изножье.

И справа, и слева – ручищи по швам –

Жандармские груди и рожи.

Кого ж это так, точно воры вора

Пристреленного выносили?

Изменника? Нет. С проходного двора –

Умнейшего мужа России.


А: - Судьба ни есть произвол человека, но она не может управлять человеческой жизнью без участия собственной воли человека. Заканчивается эра разрушения. Каким будет будущее человечества, и что оставим мы потомкам, Колизеи или египетские пирамиды в эру творцов и созидателей? Это наша версия, она совпала с размышлениями Николая Бердяева, Льва Гумилева и Владимира Соловьева. Но вот жесткий факт биографической хроники.

М: - Вести, а не быть ведомым.

«Служить бы рад, прислуживаться тошно»

А: - В 41-ом году в Татарстане, в Елабуге, в эвакуации – трагически прервала свою жизнь великая русская поэтесса Марина Ивановна Цветаева.

М: - Хоронили люди незнакомые, соседи, из милосердия - случайные прохожие. Похоронили, и тут же забыли где могилка. В этой стороне кладбища, говорят, сын не хотел ее видеть, он хотел запомнить ее живой.

(Актеры выходят на сцену с зажженными свечами, читают все по две строчки стихотворения А. Тарковский, «Елабуга»).


Зову – не отзывается, крепко спит Марина.

Елабуга, Елабуга – кладбищенская глина.

Твоим бы именем назвать гиблое болото,

Таким бы словом, как засовом, запирать ворота.

Тобою бы, Елабуга, детей стращать немилых,

Купцам бы да разбойникам лежать в твоих могилах.

А на кого дохнула ты холодом лютым,


Кому была последним земным приютом?

Чей слышала перед зарей возглас лебединый?

Ты слышала последний голос Марины.

Теперь тебе, проклятая, - что ж ты не плачешь?

Светишься чистым золотом: Марину прячешь?


(Марина Цветаева читает стихотворение)

М: - Уж сколько их упало в бездну,

Разверзнутую вдали

Настанет день, когда и я исчезну

С поверхности земли.


Застынет все, что пело и боролось,

Сияло и рвалось;

И зелень глаз моих и нежный голос,

И золото волос.


И будет жизнь с ее насущным хлебом,

С забывчивостью дня.

И будет все – как будто бы под небом

И не было меня!


Виолончель, и кавалькады в чаще,

И колокол в селе…

Меня, такой живой и настоящей

На ласковой земле!


К вам всем – что мне, не в чем не знавшей меры,

Чужие и свои?! – я обращаюсь с требованьем веры

И с просьбой о любви.

Конец


<< предыдущая страница