litceysel.ru
добавить свой файл
1 2 3 4
http://www.istmat.ru/index.php?menu=1&action=1&item=103



Стивен Коэн


Большевизм и сталинизм




"Вопросы философии", 1989, №7, с. 46-72.


Коль вы способны, сев времен провидя,

Сказать, чьи семена взойдут, чьи - нет.

Шекспир

Каждая великая революция ставит перед учеными кардинальные исторические вопросы. Самый главный, сложный и важный вопрос, поставленный большевистской революцией и ее последствиями, касается связи между большевизмом и сталинизмом.

Сущность этого вопроса сводится к следующему: является ли социально-политический порядок, установленный при Сталине в 1930-х годах, логическим результатом "непрерывного" развития большевистского движения, доминировавшего в советской России на протяжении первого десятилетия после 1917 года. Ответ на этот вопрос неизбежно формирует взгляды историка на множество менее крупных проблем, относящихся к периоду от 1917 по 1939 года. Не будет большим преувеличением сказать историку этого периода: "Скажи мне, как ты истолковываешь связь между большевизмом и сталинизмом, и я скажу тебе, как ты трактуешь почти все значительные события между ними". В конечном итоге вопрос этот был и остается политическим, и, если исключить западных поклонников официальной советской историографии, чем меньше симпатий у историка к революции и большевистскому движению, тем меньше он видит существенных различий между большевизмом и социализмом.

Читатель, не знакомый с занятной литературой по советской истории, может предположить, что по этому коренному вопросу ведутся яростные споры между приверженцами соперничающих школ. Ведь речь идет о кардинальном и весьма сложном вопросе, а аналогичные вопросы, поставленные другими резолюциями, например связь между бонапартизмом и французской революцией 1789 года, вызвали бесконечные дискуссии.[1] К тому же имеющиеся данные весьма противоречивы и порой ставят исследователя в тупик. И наконец, без ответа на этот вопрос невозможно объяснить революцию сверху, проведенную Сталиным в 1930-х годах, - этот беспрецедентный, длившийся целое десятилетие переворот, начавшийся с коренного изменения официальной политики и принудительной коллективизации 125 миллионов крестьян, прошедший через стадию далеко идущего пересмотра официальных идеологических догматов и представлений и закончившийся ликвидацией старой большевистской элиты, включая большинство основателей советского государства.


Тем большее удивление вызывает тот факт, что до недавнего времени этот вопрос мало обсуждался советологами. Вместо этого в период бурного развития советологии, с конца 1940-х до 1960-х годов, сформировалось поразительное единодушие в интерпретации проблемы большевизма и сталинизма. Пережив подъем и падение различных методологий и подходов, это единодушие утвердило следующий примитивный вывод: "Не существует никаких принципиальных различий, никакого логического несоответствия между большевизмом и сталинизмом, которые в политическом и идеологическом отношении представляют собой одно и то же". Когда бы в научной литературе ни проводились некоторые различия (происходило это нечасто и без какой-либо системы, ибо термины большевик, ленинец и сталинист были практически взаимозаменяемыми), нам говорили, что они непринципиальны, носят чисто количественный характер и обусловлены изменением исторических обстоятельств, к которым должна приспосабливаться советская система. Согласно этому единодушному мнению, сталинизм был логичным, закономерным, триумфальным и даже неизбежным итогом большевизма. На протяжении 20 лет такая историческая интерпретация была аксиомой почти для всех научных исследований по советской истории и политике [2]. Она превалирует и сегодня.

Эта работа имеет целью пересмотреть тезис непрерывности, показать, что он базируется на ряде сомнительных формулировок, концепций и трактовок, и доказать, что его сторонники, при всей их проницательности, запутывают, а не проясняют рассматриваемый нами вопрос. Такая критика необходима и более чем; актуальна по целому ряду соображений.

Во-первых, тезис неразрывной преемственной связи между большевизмом и сталинизмом формирует научные представления обо всех главных периодах, событиях, причинных факторах, движущих силах и альтернативах десятилетий, определивших развитие советской истории.

Этот тезис лежит в основе более широкого единомыслия в советологии - единомыслия в оценке того, что и почему произошло в Советском Союзе, за период от 1917 года до смерти Сталина в 1953 году. Во-вторых, тезис непрерывности в значительной степени затушевал необходимость изучать сталинизм как особый феномен с собственной историей, политической динамикой и социальными последствиями [3]. Наконец, он оказал существенное влияние на наше понимание сегодняшнего положения дел в Советском Союзе. Рассматривая большевистское и сталинское прошлое как единое, недифференцированное целое, многие ученые преуменьшали способность послесталинской системы к переменам. В большинстве своем они, по-видимому, считали, что советские реформаторы, обращающиеся к несталинской традиции в ранней политической истории СССР, найдут там лишь "социальный и политический организм, разъедаемый быстро распространяющейся раковой опухолью" [4]. Эта точка зрения мешает понять принципиальные расхождения и конфликты между антисталинистами и неосталинистами, между реформаторами и консерваторами, формирующими официальную советскую политику после смерти Сталина.



ТЕЗИС НЕПРЕРЫВНОСТИ


История и сущность тезиса непрерывности нуждаются в более пристальном рассмотрении. Споры об истоках и природе политики Сталина начались на Западе еще в начале 1930-х годов [5]. Однако на протяжении многих лет этим в основном занимались представители левых течений в политике, в частности настроенные против Сталина коммунисты и особенно Лев Троцкий. В середине 1930-х годов, после ряда неубедительных и противоречивых заявлений, этот высланный из страны оппозиционер выдвинул свой знаменитый тезис о том, что, вопреки официальным декларациям Москвы, сталинизм является не завершением большевизма, а его "термидорианским отрицанием" и "предательством". В 1937 году, когда сталинский террор уничтожал большевистскую элиту, Троцкий добавил: "Нынешняя "чистка" проводит между большевизмом и сталинизмом... целую реку крови" [6].

Недвусмысленное, хотя и не вполне четкое обвинение Троцкого, сводившееся к тому, что сталинизм представляет собой контрреволюционный бюрократический режим, "диаметрально противоположный" большевизму, вызвало яростные споры среди западных радикалов, в том числе и троцкистов. Эта не прекращающаяся и поныне дискуссия сильно пострадала от свойственной марксистам страсти к наклеиванию ярлыков и псевдонаучному анализу (стала ли сталинская бюрократия новым классом? Была ли сталинская Россия капиталистической, термидорианской, фруктидорианской, бонапартистской или все же социалистической страной?), а также от вполне понятного нежелания бросить тень на роль Советского Союза в борьбе с Гитлером [7]. Тем не менее спор был интересным, и ученые зря игнорируют его. Он предвосхитил целый ряд аргументов в пользу непрерывности или разрыва непрерывности развития советской истории - аргументов, появившихся впоследствии в научной литературе по большевизму и сталинизму [8].

Научные исследования по этому вопросу начались лишь после второй мировой войны в связи с интенсивным развитием профессиональной советологии. Весьма существенно, что по времени это совпало с расцветом сталинизма как развитой системы правления в Советском Союзе и странах Восточной Европы, а также с началом (или возобновлением) холодной войны. Знание эпохи помогает объяснить два аспекта тезиса непрерывности, которые представляются очевидными, но с трудом поддаются документальному обоснованию. Прежде всего речь идет о сомнительной логике. Эта логика, как подметил один из участников ранних дискуссий, утверждала, что "русский коммунизм должен был стать тем, чем он стал, потому что это действительно произошло" [9]. Второй аспект состоит в том, что, как сетовал один из основоположников русских исследований в США, ранние научные труды "слишком часто создавались в атмосфере лютой ненависти к нынешнему русскому режиму" [10]. Эти факторы, несомненно, способствовали утверждению в научном мире мнения о том, что пороки сталинской России были предопределены непрерывным "распространением злокачественной опухоли" в советской политической истории после 1917 года.


Теория "прямой линии", соединяющей большевизм или, как его неверно именуют, ленинизм с основами сталинской политики, вновь стала популярной благодаря выступлениям Александра Солженицына после его высылки из Советского Союза в 1974 году [11]. Эта теория на протяжении многих лет служила основой академической советологии. В подтверждение тому приведем несколько типичных заявлений ведущих советологов.

Михаил Карпович: "Сколь ни велики изменения, происшедшие с 1917 года до настоящего времени, в основе своей сталинская политика является закономерным развитием ленинизма". Вальдемар Гуриан: "Все основополагающие принципы своей политики Сталин заимствовал у Ленина". Джон С. Решетар: "Ленин разработал исходные предпосылки, а Сталин принял их и довел до логического завершения, апогеем которого стали большие чистки". Роберт В. Даниельс: "Победа Сталина... была не личной победой, а триумфом символа, личности, воплотившей в себе заповеди ленинизма и методы претворения их в жизнь". Збигнев Бжезинский: "Вероятно, самым живучим достижением ленинизма явилась догматизация партии, фактически подготовившая и обусловившая следующую стадию - стадию сталинизма". Роберт Г. Макнил: "Сталин сохранил большевистскую традицию и близко подошел к завершению работы, начатой Лениным". Адам Б. Удам: "Большевистский марксизм определил характер послереволюционного ленинизма и главные черты того, что мы называем сталинизмом". В другом месте Удам говорит о Ленине следующее: "Его психология сделала неизбежными жестокости сталинского периода". Артур П. Мендел: "За немногими исключениями, все атрибуты сталинской России в конечном счете вытекают из ленинского наследия". Джереми Р. Азраэль: "Как провозгласил Сталин, "вторая революция", была естественным продолжением первой". Альфред Г. Майер: "Сталинизм можно и должно определить как образ мыслей и действий, непосредственно вытекающий из ленинизма". Цитирование можно продолжить, но мы ограничимся лишь высказыванием Г. Т. Виллетса, подтверждающим, что западные ученые считают сталинизм "логичной и, вероятно, неизбежной стадией органичного развития Коммунистической партии" [12].


Совершенно ясно, что именно утверждает и объясняет тезис. "принципиальной непрерывности перехода от ленинизма к сталинизму" [13]. Речь идет не о каких-то второстепенных событиях, а о чудовищных деяниях сталинизма за период с 1929 по 1939 год и последующие годы: от принудительной всеобщей коллективизации до заключения в тюрьмы или уничтожения десятков миллионов людей. Все это, говорят нам, вытекает из политической (идеологической, программной и организационной) сущности первоначального большевизма [14]. Поражает жесткая детерминированность такой аргументации, строящейся на единственном причинном факторе.

Очевидно, что такая интерпретация была бы немыслимой в отрыве от тоталитарной школы, господствовавшей в советологии на протяжении столь многих лет. Советологи-ортодоксы не только запутали вопрос, употребляя термин "тоталитаризм" как синоним сталинизма, но и способствовали утверждению тезиса непрерывности. Так, западные теоретики советского тоталитаризма в большинстве своем считали сталинский переворот 1929-1933 годов важнейшей вехой советской истории, но истолковывали его не как отклонение от "прямой линии" развития большевистского движения, а как продолжение и кульминационный пункт начавшегося ранее процесса установления тоталитарного режима. Отсюда и классическая формула Мерля Фейнсода: "Тоталитарный зародыш разовьется в созревший тоталитаризм" [15]. На этой почве сложилась тенденция рассматривать всю большевистскую и советскую историю до 1929 года всего лишь как преддверие к сталинизму, или всеобъемлющему тоталитаризму. С другой стороны, жестко детерминированная риторика ортодоксальной советологии, основанной на "внутренней логике тоталитаризма", представляла этот процесс не только непрерывным, но и неизбежным. Например, Улам пишет: "После победы в октябре 1917 года Коммунистическая партия начала искать пути к тоталитаризму. Вопрос был только в том, какой характер и какое философское направление примет этот тоталитаризм" [16]. Таких примеров можно привести множество.


Тезис непрерывности был создан трудами не только университетских ученых. Значительную роль сыграли бывшие коммунисты (к этой группе недавно присоединился Солженицын), отошедшие от большевизма-ленинизма и, наконец, от марксизма. В представлении этих людей постепенно стирались некогда казавшиеся существенными различия между первыми двумя, а подчас и между всеми тремя понятиями. Опираясь на авторитет, завоеванный личным опытом (зачастую вдали от России) и обращением в "иную веру", экс-коммунисты самыми разнообразными способами защищали теорию "прямой линии". Некоторые из них стали профессиональными историками "тоталитаризма" [17]. Другие, в том числе Джеймс Бернгем и Милован Джилас, создали ставшие популярными теории, представляющие советский коммунизм в ином свете - как новый класс, или бюрократический режим. Но и они трактовали 1930-е годы (победоносный период нового класса - бюрократии) как "продолжение" и "законнорожденное детище ленинизма и революции" [18]. В историографическом плане их концепция отличалась от теории прямой, линии только терминологией. По существу, они говорили о непрерывном переходе нового класса - правящей бюрократии - от зарождения к зрелости. Наконец, уникальный вклад в утверждение тезиса непрерывности внес Артур Кестлер, который в романе "Тьма в полдень" изобразил уничтожение Сталиным старых большевиков как логичный итог самого большевизма [19]. Тезис непрерывности утвердился окончательно; единодушие стало полным.

О том, насколько полным было единодушие по этому вопросу, свидетельствуют труды Е. Г. Карра и Исаака Дейчера - историков, не примкнувших к господствующему направлению академической советологии. Оба они не разделяли антипатии большинства советологов к большевизму. Дейчер был приверженцем революции, а Карр относился к ней с большой симпатией. Оба высказывали оригинальные, отличающиеся от "магистральных", мнения о многих аспектах советской истории [20]. И все же эти ученые по иным, более сложным, чем у ортодоксальных советологов, причинам, считали, что между большевизмом и сталинизмом существует прямая связь. Созданная Карпом монументальная "История Советской России" заканчивается досталинским периодом. Однако детальный анализ 1917-1929 годов, в ходе которого Карр отвергает все альтернативы сталинизму, согласуется с более ранним его заявлением о том, что без сталинской революции сверху "ленинская революция ушла бы в песок, и в этом смысле Сталин продолжил и завершил дело Ленина" [21].


Дейчер тоньше и интереснее анализировал данный вопрос отчасти потому, что сделал его центром своих исторических и биографических очерков о Сталине и Троцком. Он проводил четкое различие между большевизмом и сталинизмом, описывал кардинальные разрывы непрерывности исторического процесса, говорил даже о "пропасти между ленинской и сталинской фазами советского режима" и был непримиримым критиком ученых, воображением которых была создана идея "сплошной непрерывности" перехода от ленинизма к сталинизму. И все же Дейчер полагал, что сталинизм "продолжил ленинскую традицию, поскольку национализация осталась основой социализма, сталинский режим преследовал революционные цели модернизации России, а единственная большевистская альтернатива, каковой, по Дейчеру, был троцкизм, в условиях 1920-х годов не имела шансов на успех. Несмотря на отказ сталинизма от основополагающих большевистских идей (согласно Дейчеру, в основном от интернационализма и пролетарской демократии) и грубейшие нарушения бюрократией ленинских заветов, "большевистская идея и традиция осталась, пройдя через ряд прагматических и казуистических ревизий, господствующей в Советском Союзе" [22].

Короче говоря, несмотря на серьезные разногласия по другим вопросам, "инакомыслящие" Карр и Дейчер молчаливо соглашались с представителями господствующей школы советологии времен холодной войны в том, что "история советской России с октября 1917 года до смерти Сталина развивалась как непрерывный процесс" [23]. Спорили лишь о том, с какого момента отсчитывать неумолимый ход эпохи сталинизма: с октября 1917 года и роспуска Учредительного собрания, с 1921 года и запрещения фракций Коммунистической партии или с 1923 года и первого поражения Троцкого.

Единомыслие ученых, даже если они занимаются советскими исследованиями, противоестественно. Первая негласная попытка ревизии историографии, принятой на вооружение "правящей" тоталитарной школой, была предпринята еще в 1960-х годах представителями магистрального направления советологии, решившими взглянуть на сталинизм в более широкой перспективе опыта развивающихся стран и их модернизации. Они начали изучать сталинизм в рамках русской истории и социальных перемен. Но вместо того чтобы поставить под сомнение тезис непрерывности, они лишь пытались переформулировать его. Сталинская политика 1930-х годов, а иногда и кровавые чистки того периода трактовались как большевистская (или коммунистическая) программа модернизации, необходимая или полезная в свете отсталости России и модернизирующей роли партии и, следовательно, как "логическое завершение" 1917 года [24]. В этом несколько отретушированном варианте тоталитарианской догмы сталинизм изображался как зрелый большевизм в его модернизирующей стадии.


Прямой вызов тезису непрерывности был брошен совсем недавно. Сделали это ученые-ревизионисты, исходившие из новых советских материалов. Объединяет их не общий подход к проблеме, а стремление критически переосмыслить всю советскую историю и политику. Хотя отзывы на книги ревизионистов были уважительными и даже благожелательными [25], влияние их на советологию остается весьма ограниченным. Правда, единодушного мнения о связи между большевизмом и сталинизмом уже не существует, но большинство советологов, включая и представителей нового поколения, по-прежнему считают, что "Сталин воплотил коммунистическую идею", что его деятельность является "ленинизмом чистой воды" и что "Ленин был наставником, а Сталин - учеником, доведшим дело учителя до логического завершения" [26].



следующая страница >>