litceysel.ru 1

А. Е. КУНИЛЬСКИЙ

Петрозаводский государственный университет

ТЕМА “ЖИЗНИ” У ПУШКИНА
И В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ ХIХ ВЕКА


Русская культура ХIХ века имела один символ (или де­виз), который можно считать в высшей степени репрезента­тивным для нее. Этот девиз -- “жизнь”. Его мы находим на знаменах самых разных эстетических, философских и поли­тических направлений. Апеллировали к жизни, защищали права жизни, бились над разрешением ее загадок все.

Одним из наиболее показательных в этом отношении до­кументов является статья молодого Ивана Киреевского “Девятнадцатый век”, открывающая первый номер его жур­нала “Европеец” за 1832 год: “…час для поэта Жизни насту­пил, -- провозглашает Киреевский. -- Ибо жизнь явилась ему (человеку того времени. -- А. К.) существом разумным и мыслящим, способным понимать его и отвечать ему, как ху­дожнику Пигмалиону его одушевленная статуя”1. За два года до этого Николай Надеждин в своей докторской дис­сертации поместил аналогичную формулу -- “где жизнь,
там -- поэзия”2, и ей суждено было в русской критике боль­шое будущее. Она легла в основу эстетической концепции ученика Надеждина Белинского, ею восхищался Аполлон Григорьев, руководствовались Валериан Майков и Черны­шевский -- люди, как мы понимаем, не совсем одной епар­хии. Но всех их объединяет то, что “жизнь” для них -- это какое-то особое (если так можно сказать -- маркированное) слово, обозначающее некую неформальную, реальную цен­ность, в границах которой (очень растяжимых) оказыва-
ются представления о любви, о свободе, о природе, об исти­не, самобытности и т. д. и т. д. Причем отношение к “жиз-
ни” носило прямо-таки чувственную, эротическую окраску,

о чем свидетельствуют употребляемые разными авторами метафоры: у Киреевского это Галатея, возлюбленная Пиг­малиона; у Ап. Григорьева вызывают религиозный экстаз моменты, когда она -- “жизнь” -- “приподнимает свои покро­вы”3; у Белинского лермонтовский Печорин “бешено гоня­ется <…> за жизнью, ища ее повсюду”4. И обратно: герои-

ни русских писателей сравниваются с жизнью, являются ее носительницами, выразительницами и т. д. Об Улиньке во втором томе “Мертвых душ” говорится: “Это было что-то живое, как сама жизнь”5. Наташа Ростова (Наталия -- “при­родная”) у Толстого представляет “веру в жизнь, в наслаж­дения жизни” (“Война и мир”, т. 4, ч. 4, III)6. В романе Дос­тоевского “Подросток” Катерина Николаевна Ахмакова -- это “живая жизнь”7. Можно привести немало подобных примеров из русской литературы8.

Откуда же такой энтузиазм? Может ли он объясняться естественной для человека любовью к жизни? Я думаю, это не единственная причина. Не знаю, как в других странах,
а у нас в России -- и в девятнадцатом веке, и в двадцатом -- произносимое с особым чувством (с нажимом) слово часто является сигналом, паролем, намеком -- и в этой недоска-
занности есть особая прелесть и сила. Так было и со словом “жизнь”. Мне представляется, что значимость и его, и того, что за ним стояло, была связана с ситуацией, в которой ока­зался человек ХIХ столетия -- времени, когда умирала вера. “Жизнь” становилась на место того, что раньше называлось “Богом”, “душой”.

Еще Вольтер противопоставлял понятия “жизнь” и “ду­ша” как нечто реальное и не очень. “Идея души -- такой, как ее обычно бездумно понимает толпа, -- писал он, -- это самое глупое и безрассудное из того, что когда-либо вбивали себе в голову люди”9. В бессмертие души он, как известно, не ве­рил, поэтому с сочувствием отмечал, что “все восточные на­роды называют «жизнью» то, что мы именуем «душой»…”10. А восточные народы действительно полагали, что “душа
тела в крови” (Лев. 17:11), “кровь есть душа” (Втор. 12:23), т. е. рассматривали “душу” как нечто материальное и смерт­ное11, таким образом душу в позднейшем -- христианском -- смысле не признавая.

Через сто лет после Вольтера устойчивость обозначен­ной им культурной традиции подтвердит другой западный автор -- Ницше, которому тоже суждено будет стать очень популярным в России. Его философия строится именно на противопоставлении “жизни” -- “богу”. Ницше утверждал, что “понятие «бога» выдумали как противоположность жизни, -- все, что вредно, отравляет, вся смертельная враж­дебность к жизни, собрано в нем в невероятное единое це­лое!”12. Ницшевский Заратустра с его рефреном “бог умер”13 представлен как “защитник жизни”14 (кстати, сама жизнь признается: “…и во всем я женщина…”15; в этой же книге чи­таем: “…кровь есть дух”16; во время создания “Заратустры” Ницше описывал свое состояние так: “Само тело одухотво­рялось: оставим «душу» в стороне”17).


Однако вернемся к рубежу ХVIII и ХIХ веков. Фети-
шизация жизни -- одна из характерных черт раннего роман­тизма, который, впрочем, довел здесь до крайности то, что было у Гердера и Гете. “Император романтизма” Новалис писал: “Жизнь есть нечто подобное цвету, звуку и силе.
Романтик изучает жизнь так же, как живописец, музыкант
и физик изучают цвет, звук и силу. Тщательное изучение жизни образует романтика…”18. Жизнь -- это и есть, собст­венно, главный предмет романтизма. Следствием такой ув­леченности жизнью, влюбленности в нее зачастую было
разочарование. Это проявляется у Байрона, один из героев которого (Манфред) жалуется:

Жизнь нас гнетет, как иго, как ярмо,

Как бремя ненавистное, и сердце

Под тяжестью его изнемогает19.

Итак, к началу ХIХ века в европейской и русской куль­турах “жизнь” стала осознаваться как особая тема и проб­лема. Со свойственной ему отзывчивостью не мог пройти мимо нее и Пушкин.

В его ранней лирике дают о себе знать и идущая из ХVIII века гедонистическая традиция в литературе, и осо­бенности юношеской психологии, и характер эпохи (как выразился один из героев Константина Леонтьева, -- прав-
да, говоря о более позднем времени, -- “тогда чувств не бы­ло никаких, кроме снисходительности, веселости и тщесла­вия”20). Вся проблема заключалась в том, чтобы не чувст­вовать себя незваным гостем на “жизненном пиру” (“Князю А. М. Горчакову”, 1817)21, чтобы испить из “чаши жизни” (“Кривцову”, 1817 -- 1; 326; “Нет, нет, напрасны ваши пени…”, 1819 -- 1; 386), чтобы не дать “цвету жизни” (“Элегия”, 1816 -- 1; 214) засохнуть, прервать “тяжелый жизни сон” (“К ней”, 1815 -- 1; 184), -- а для этого нужно одно: любить. Словом -- “пока живется нам, живи…” (“К Каверину”, 1817 -- 1; 245).

Первые печальные опыты взрослой жизни и влияние Байрона приводят Пушкина-романтика к разочарованию

в жизни. Причем знаменательным представляется то обсто­ятельство, что этот мотив -- разочарования в жизни -- оказы­вается связанным, с одной стороны, с темой демона, а с дру­гой -- с проблемой бессмертия души. Именно демон, кото­рый сам “на жизнь насмешливо глядел” (“Демон”, 1823 -- 

2; 159), внушает лирическому герою Пушкина взгляд на жизнь как “бедный клад” (“Бывало, в сладком ослепленье…”, 1823 -- 2; 157). Еще более выразительное определение жиз­ни появляется в стихотворении “Надеждой сладостной мла­денчески дыша…” (1823), где именно невозможностью веры в бессмнртие души объясняется привязанность к земному существованию:

Когда бы верил я, что некогда душа,

От тленья убежав, уносит мысли вечны, 

.............................................

Клянусь! давно бы я оставил этот мир:

Я сокрушил бы жизнь, уродливый кумир

(2; 156. Курсив мой. -- АК.)

Обретение душевного равновесия и большей объектив­ности мировидения, чем характеризуется михайловский пе­риод, не вносит особенной новизны в представление Пуш­кина о сущности жизни. Характерно в этом отношении, что для Пимена в “Борисе Годунове” жизнью является то, что было до его пострижения (“Я долго жил и многим насла­дился” -- 5; 234), и Григорию он дает наказ описывать “все то, чему свидетель в жизни будешь” (5; 237). Заметим: не участник, а свидетель, наблюдатель. То есть получается, что жизнь -- она вне монастырских стен, вне монашеского бы­тия. Если в вопросе о сущности жизни все покамест оста-
ется по-прежнему, то в вопросе о ценностях появляется
нечто новое. Оказывается, не свобода, не слава, не интен­сивность полнокровной жизни и обилие чувственных удо­вольствий являются главными ценностями, а “едина разве совесть <…> Да, жалок тот, в ком совесть нечиста” (5; 243).

“Книгой жизни” в творчестве Пушкина можно назвать роман “Евгений Онегин”. Образ жизни в этом произведении многолик и неоднозначен. Вначале жизнь предстает чем-то пестрым, однообразным и утомительным (ср.: гл. 1, XXXVI), и кажется, единственное, чему она может научить, -- это пре­зирать людей (гл. 1, XLVI). Евгению жизнь представляется предсказуемой и потому неинтересной (ср.: гл. 1, XXXVI, XXXVIII). Подозревать в жизни тайну может только наив­ный Ленский (гл. 2, VII). Но вот Онегин, что называется, задел жизнь за живое -- и она показала ему свой хребет:

в момент, когда он видит на снегу тело убитого им Ленско­го, душевное состояние героя описывается так:

Мгновенным холодом облит

..................................

Сражен, Онегин с содроганьем

Отходит… (гл. 6, XXXI, XXXV)

Это уже не привычная зевота (гл. 2, II) -- характерный для Онегина знак отношения к жизни! Ее предсказуемость оказывается мнимой (“Но жалок тот, кто все предвидит” -- гл. 4, LI). Вспомним, как герой, уверенный, что он знает жизнь, во время первого объяснения с Татьяной обсуждает с ней возможные варианты: если они поженятся, то будут несчастны, потому что он очень скоро начнет хандрить,
а она страдать; а что она полюбила -- это нормально, это
соответствует ее возрасту, но она полюбит снова и т. д. -- гл. 4, XIV--XVI; все вышло не так: она как любила, так и продолжает его любить, и что самое неожиданное -- он сам
в нее влюбился: “Как я ошибся, как наказан” (гл. 8, XXXII). В жизни все оказывается так просто и сложно одновремен­но. Изображение именин Татьяны и всего, что за ними по­следовало, весьма показательно в этом отношении, это так по-пушкински и по-русски: сочетание милой и пошловатой обыденности обстановки, патетически-наивного ее осмыс­ления и страшной реальности -- смерти. Смерть Ленского и нравственная стойкость Татьяны показывают Онегину, что в жизни есть нечто серьезное. Но в целом остается непонят­ным: зачем все? зачем человеку суждено делать трагические ошибки и потом страдать от этого? какой в этом смысл? Не­довольство жизнью -- это лейтмотив финала романа, и здесь сливаются голоса героя, героини и автора. После отповеди Татьяны состояние Онегина вряд ли отличается от того, ка­ким оно было во время путешествия:

Я молод, жизнь во мне крепка;

Чего мне ждать? тоска, тоска!..

(“Отрывки из путешествия Онегина”)

Татьяна о своем настоящем говорит: “Постылой жизни ми­шура” (гл. 8, XLVI). И наконец автор признается, что ему невыносимо “глядеть на жизнь, как на обряд” (гл. 8, XI), жалеет об окончании труда, который давал “забвенье жиз­ни” (гл. 8, L), и называет блаженными тех, кто оставил ро­ман жизни недочитанным, то есть рано покинул “праздник жизни” (гл. 8, LI).


В лирике конца двадцатых -- начала тридцатых годов мо­тив “жизни” приобретает особую смысловую и художест­венную весомость. В “Воспоминании” (1828): “И с отвраще­нием читая жизнь мою” (3; 60). В том же году:

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

...............................

И томит меня тоскою

Однозвучный жизни шум.

(“Дар напрасный, дар случайный…” -- 3; 62)

Но собственные страдания и теперь уже реальные разоча­рования не сопровождаются нигилистическим отношением к жизни вообще и проклятиями в ее адрес:

И пусть у гробового входа

Младая будет жизнь играть,

И равнодушная природа

Красою вечною сиять.

(“Брожу ли я вдоль улиц шумных…” -- 3; 136)

В этих четырех строчках -- добрая половина той проблема­тики, которую мы находим в исповеди Ипполита Терентье­ва (роман Достоевского “Идиот”), и предвосхищение отве­та, который дает Ипполиту князь Мышкин: “Пройдите мимо нас и простите нам наше счастье!”22. Точно так же характе­ристика адресата в стихотворении “К вельможе” (1830):

Ты понял жизни цель, счастливый человек,

Для жизни ты живешь (3; 168) --

отзовется в разговоре Алеши и Ивана Карамазовых:

-- Я думаю, что все должны прежде всего на свете жизнь полюбить.

-- Жизнь полюбить больше, чем смысл ее?

-- Непременно так, полюбить прежде логики, как ты гово­ришь, непременно чтобы прежде логики, и тогда только я
и смысл пойму23.

По Пушкину, жить для жизни не значит жить бездумно
и беззаботно. Об этом свидетельствует качественно новая формула, возникающая в его стихотворении “Элегия” (1830): “Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать” (3; 178).

В 1830 году, когда роман “Евгений Онегин” был окончен как бы признанием, что жизнь и то, что она делает с челове­ком, -- это неразрешимая загадка, Пушкин пишет “Стихи, со­чиненные ночью во время бессонницы”. Там есть выраже­ние, которое, прочитав, забыть невозможно: “Жизни мышья беготня…”. Но есть и другое -- стремление во что бы то ни стало разрешить загадку жизни:


Я понять тебя хочу,

Смысла я в тебе ищу… (3; 197)

И чтобы понять этот смысл, Пушкин возвращается
памятью к годам своего ученичества, к началу процесса
познания, пытаясь выяснить для себя: тому ли он учился, чему нужно было учиться. И теперь осознает: нет, не тому. Об этом -- в стихотворении “В начале жизни школу пом-
ню я…” (1830). Демоны гордыни и сладострастия отрави-
ли его душу, а ведь истина была рядом, но “полные святы-
ни словеса”, признает поэт, он истолковывал “превратно”
(3; 201).

Чувство влюбленности в жизнь пронизывает написанные всё в том же тридцатом году “маленькие трагедии”. Заме­тим, что жизнеотрицание присуще богоборцу Сальери (“хоть мало жизнь люблю” -- 5; 363), а гениальность Моцарта объ­ясняется не просто тем, как думал Белинский, что ему боль­ше от природы досталось24, но его способностью радоваться жизни и в ней участвовать. Во всех “маленьких трагедиях” этот мотив очень важен, однако значение “Пира во время чумы” для нашей темы трудно переоценить. Название про­изведения является точной (и в христианском духе вы-
держанной) характеристикой положения каждого человека
в этом мире. Как напишет через четыре года Пушкин:

…мы с тобой вдвоем

Предполагаем жить… И глядь -- как раз -- умрем.

(“Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит…” -- 

3; 278)

В начале “Пира” Председатель предлагает выпить за пер­вого умершего из их компании:

Я предлагаю выпить в его память

С веселым звоном рюмок, с восклицаньем,

Как будто б был он жив. (5; 413)

И все пьют чокаясь, не за упокой, а за здоровье, “как буд­то б был он жив”. Вот именно -- как будто! Это игра, все де­лают вид, что он жив, но как можно игнорировать смерть, не веря в вечную жизнь? Здесь ярко проявляется особен­ность секуляризованного сознания нового времени: не ве­рить в бессмертие души и при этом вести себя так, как буд­то собираешьс¤ жить вечно. Впрочем, и у Пушкина мы на­ходим нечто подобное:


Нет, весь я не умру -- душа в заветной лире

Мой прах переживет и тленья убежит…

(“Я памятник себе воздвиг нерукотворный…” --

3; 373)

По сравнению с “Андреем Шенье” (1825) (где герой пе-
ред казнью говорит: “Я скоро весь умру” -- 2; 261. Курсив мой -- А. К.), это нечто, но все равно как будто не умру.

Вернемся к трагедии “Пир во время чумы”. В песне Мери умершая девушка обещает своему живому возлюбленному:

А Эдмонда не покинет

Дженни даже в небесах! (5; 415)

Видимо, именно это упоминание о небесах и вечной жизни вызывает недовольство Луизы: “Не в моде / Теперь такие песни” (5; 416). Но неверие не делает человека более сме­лым. Именно о Луизе, испугавшейся телеги с мертвецами, Председатель говорит: “И страх живет в душе, страстьми томимой” (5; 417) (то есть слишком привязанной к чувст­венной жизни). И дальше -- в песне Председателя -- о том, что следует жить, не боясь смерти, и о том, что упоение опасностью для жизни это “бессмертья, может быть, залог” (5; 419). Но все это -- диалектика невера интеллигента. Сло­ва Священника “Матильды чистый дух тебя зовет” Пред­седатель явно не принимает всерьез: откуда зовет? из рая? какой рай? рай на земле, в любви (“она <…> знала рай
в объятиях моих” -- вот символ веры плотской цивилизации ХХ века). И вдруг Председатель восклицает:

Где я? Святое чадо света! вижу

Тебя я там, куда мой падший дух

Не досягнет уже… (5; 422)

Где я? -- то есть что я вижу, куда я вдруг попал? -- Попал на мгновение в настоящий, а не метафорический рай. Но присутствующие не понимают того, что произошло с Пред­седателем, и истолковывают по-своему:

Он сумасшедший, -- 

Он бредит о жене похороненной. (5; 422)

Это произносит “женский голос” -- может быть, той же Луи­зы, которая упоминание о небесах назвала немодной пес­ней. Впрочем, так мог сказать любой из присутствующих, тех, которые отвечали Священнику:


Он мастерски об аде говорит!

Ступай, старик! ступай своей дорогой! (5; 420)

Это так напоминает реакцию просвещенных афинян на проповедь ап. Павла: “Услышавши о воскресении мертвых, одни насмехались, а другие говорили: об этом послушаем тебя в другое время” (Деян. 17:32). Но Председатель, уз­ревший рай, “остается погружен в глубокую задумчивость” (5; 422). Так тема жизни земной закономерно переходит
у Пушкина в тему жизни небесной. “Полные святыни сло­веса”, посеянные когда-то в душе юного Пушкина и, каза­лось бы, заглохшие безвозвратно, дали-таки свои плоды.

Было бы неправильным полагать, будто в вопросе
о жизни Пушкин пришел к тому, что Достоевский называл “покладистой гармонией”. Образ жизни, проблема жизни всегда продолжали оставаться для него полными напря­женности. Свидетельством этого служит поэма “Медный всадник” (1833). Именно в ней прозвучал горький вопрос -- и вопрос этот остался открытым:

…иль вся наша

И жизнь ничто, как сон пустой,

Насмешка неба над землей? (4; 388)

Это, может быть, самое трагическое произведение Пуш­кина начинается изображением гордого и самоуверенного человека (вернее, человекобога), замыслы которого блес­тяще реализуются, о чем свидетельствует прельстительная картина петербургской жизни, -- но могущество человека обманчиво, и наступает черед горестным вопросам… Затем попытка бунта и поражение, и наконец -- смерть. Однако
заканчивается поэма словом “Бог”, -- и это вряд ли можно признать случайным. Когда дело доходит до смерти -- без Него уже не обойтись, как бы ни пытался человек сделать это при жизни.

Таким образом, можно сказать, что Пушкин с присущей ему ясностью мысли зафиксировал и значимость образа-понятия “жизнь” для человека XIX века, и эксплицировал его содержание, и довел его развитие до крайних пределов. Русские писатели XIX века -- самые великие из них -- будут бродить по тем же тропам того же сада и в конце концов упираться в ту же ограду.


В романе “Война и мир” показано, как Пьер Безухов при­ходит к пониманию истины, и эта истина выражается фор­мулой: “Жизнь есть все. Жизнь есть бог” (т. 4, ч. 3, XV)25. Вряд ли сам автор думал иначе. Вересаев впоследствии вос­хищался этим у Толстого и назвал его “художник жизни”26 (применив к нему определение, данное самим Толстым
Чехову). Действительно, трудно найти другого писателя,
у которого бы так многосторонне и так ощутимо была представлена земная жизнь. Но, по-моему, прав был Ме­режковский, когда заметил, что в мире Толстого “словно висит надо всем безоблачно-грозное, низкое, «медное» небо и давит, так что сердце, наконец, сжимается от тоски, и ка­жется, -- нечем дышать, нет воздуха”27, то есть неба в хрис­тианском смысле нет, и это было главной проблемой самого Толстого.

Тема жизни имела особую значимость для “почвенни­ков”, которых один из них, Н. Страхов, назвал “пушкинс­кой партией”28. В центре лучших работ Страхова -- а это разборы романов “Отцы и дети”, “Преступление и наказа­ние”, “Война и мир” -- оказывается именно понятие “жизни”. Аполлон Григорьев со свойственной ему страстностью пи­сал: “Кого любить? Кому верить? Жизнь любить -- и в жизнь одну верить, подслушивать биение ее пульса в массах, вни­мать голосам ее в созданиях искусства и религиозно радо­ваться, когда она приподнимает свои покровы, разоблача-
ет свои новые тайны и разрушает наши старые теории…”29. Себя Ап. Григорьев относил к людям, “верующим в жизнь, философию, искусство и национальность…”30. Заметим, ре­лигии, Бога в этом ряду нет. И это вряд ли случайно, вспом­ним пусть и более ранние -- масонского периода -- стихи это­го автора:

Тщетно на распятье

Обращен мой взор -- 

На устах проклятье,

На душе укор.

(“С тайною тоскою…”, 1846?)31

В общем, представление Аполлона Григорьева о жизни можно выразить стихом из пушкинского “Разговора книго­продавца с поэтом” (1824), который он так любил повторять:


Вся жизнь, одна ли, две ли ночи?

В творчестве другого великого “почвенника” -- Достоев­ского -- тема жизни -- это большая и очень важная тема, дос­тойная специального рассмотрения. Здесь только напомню, что себе Достоевский приписывал “кошачью живучесть”32 и одним из его любимых пожеланий было “живите больше”33. Как уже упоминалось, Страхов справедливо указывал на особую роль “жизни” в концепции романа “Преступление
и наказание”34. Действительно, вспомним пожелания Пор­фирия Раскольникову: “отдайтесь жизни”, “жизнь выне­сет”35. О том же говорит Алеша в “Братьях Карамазовых”: “Ах, деточки, ах, милые друзья, не бойтесь жизни!”36. Жизнь, живая жизнь -- на каждом шагу встречающиеся у Достоев­ского и его героев слова. Причем именно их частое исполь­зование свидетельствует о чувстве недостатка жизни (много говорят о том, чего не хватает, у кого что болит, тот о том и говорит), и здесь Достоевский был близок славянофилам, один из которых, Константин Аксаков, в 1857 году написал:

В недоступные пучины

Жизнь ушла, остался след:

Пред тобой ее пружины,

Весь состав, -- а жизни нет37.

Конечно, в романах Достоевского жизнь есть. И это
не просто поток событий и интенсивность переживания.
У него, как верно подметил Д. Дарский, чувство жизни
“углубляется в скрытую душу вселенной и в сверхличное космическое чувство”38. Или, чтобы быть ближе к самому Достоевскому, вспомним слова старца Зосимы (Зосима -- “жизненный”):

Бог взял семена из миров иных и посеял на сей земле и
взрастил сад свой, и взошло все, что могло взойти, но взра­щенное живет и живо лишь чувством соприкосновения своего таинственным мирам иным; если ослабевает или уничтожа­ется в тебе сие чувство, то умирает и взращенное в тебе. То­гда станешь к жизни равнодушен и даже возненавидишь ее39.

Согласимся, что это именно та мысль, к которой мог по­дойти впавший в глубокую задумчивость Председатель

в “Пире во время чумы” Пушкина. Но русские писатели XIX века, вообще русские люди часто не могли или не хоте­ли проявить последовательность в решении вопроса жизни. Снова и снова делалась ставка на жизнь, оторванную от ее небесных истоков, имеющую источник в себе самой. Какие же плоды принес этот витализм? Обо всех говорить не бу­ду -- они известны. Сошлюсь только на мнение Александра Блока -- человека, выросшего в безрелигиозной интелли­гентской среде и познакомившегося с “Добротолюбием” лишь в зрелом возрасте40. В поэме “Возмездие” (1910--1921), подводя итог веку девятнадцатому, он точно опре­деляет состояние человека этого столетия: “и отвращение от жизни и к ней безумная любовь”41. Если в начале столе­тия Киреевскому жизнь предстала существом разумным и мыслящим, способным понимать человека и отвечать ему, если в середине столетия Ап. Григорьев призывал в жизнь одну верить, то по окончании века Блок подвел такой итог отношениям человека и жизни:

А человек? -- Он жил безвольно:

Не он -- машины, города,

“Жизнь” так бескровно и безбольно

Пытала дух, как никогда…


© Кунильский А. Е., 2001

1 Европеец: Журнал И. В. Киреевского. 1832. М., 1989. С. 15, 19--20.

Надеждин Н. И. Литературная критика. Эстетика. М., 1972. С. 252.

Григорьев Ап. Литературная критика. М., 1967. С. 379.

Белинский ВГ. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 3. М., 1978. С. 146.

Гоголь НВ. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 5. М., 1994. С. 245.

Толстой ЛН. Собрание сочинений: В 22 т. Т. 7. М., 1981. С. 190.

Достоевский ФМ. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л., 1972--1990. Т. 13. С. 219.


8 Впрочем, в таком отождествлении женщины и жизни нет ничего необычного. Вспомним, что и имя самой первой женщины “Ева” озна­чало “живая”.

Вольтер. Философские сочинения. М., 1988. С. 515.

10 Там же. С. 565.

11 Ср.: Там же. С. 258.

12 Ницше Фр. Ecce Homo. М., 1911. С. 132--133.

13 Ницше Фр. Так говорил Заратустра. М., 1990. С. 249 (ср.: с. 70, 158, 224, 248).

14 Там же. С. 120, 189.

15 Там же. С. 95 (ср.: с. 197).

16 Там же. С. 35.

17 Ферстер-Ницше Е. Возникновение “Так говорил Заратустра” // Ницше Фр. Так говорил Заратустра. С. 296.

18 Новалис. Фрагменты // Литературная теория немецкого роман­тизма. Л., 1934. С. 126.

19 Байрон Дж. Г. Сочинения: В 3 т. Т. 2. М., 1974. С. 61.

20 Леонтьев К. Н. Египетский голубь: Роман, повести, воспомина­ния. М., 1991. С. 121.

21 Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10 т. Т. 1. М., 1962. С. 260. В дальнейшем ссылки на это издание -- в скобках после цитаты (первая цифра обозначает том, последующие -- страницы).

22 Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 8. С. 433.

23 Там же. Т. 14. С. 210.

24 “Как ум, как сознание, Сальери гораздо выше Моцарта, но как сила, как непосредственная творческая сила, он ничто перед ним…” (Белинский В. Г. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 6. М., 1981. С. 474).


25 Толстой Л. Н. Собрание сочинений: В 22 т. Т. 7. С. 169.

26 Вересаев В. Художник жизни (О Льве Толстом) (1921) // Вере­саев В. Живая жизнь. М., 1991. С. 299--334.

27 Мережковский Д. С. Л. Толстой и Достоевский. 2-е изд. СПб., 1901. С. 249.

28 Страхов Н. Н. Литературная критика. М., 1984. С. 176.

29 Григорьев Ап. Указ. изд. С. 378--379.

30 Там же. С. 470.

31 Григорьев Ап. Стихотворения и поэмы. М., 1989. С. 99.

32 Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 28. Кн. 2. С. 120.

33 Там же. Т. 4. С. 238; Т. 13. С. 61; Т. 28. Кн. 1. С. 177.

34 “Это сопротивление жизни, этот ее отпор против власти теорий
и фантазий потрясающим образом представлены г. Достоевским. Пока­зать, как в душе человека борется жизнь и теория, показать эту схватку на том случае, где она доходит до высшей степени силы, и показать, что победа осталась за жизнью -- такова была задача романа” (Страхов Н. Н. Указ. изд. С. 104. См. также с. 111).

35 Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 6. С. 351. Как отметил К. Мочульский, “эта «философия жизни», вложен­ная в романе в уста Порфирия Петровича, намечена уже в черновиках” (Мочульский К. В. Гоголь. Соловьев. Достоевский. М., 1995. С. 359).

36 Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 15. С. 196.

37 Аксаков К. С. Разуму // Поэты кружка Н. В. Станкевича. М.; Л., 1964. С. 424. “Дух жизни” и православное вероисповедание должны были, по мнению славянофилов, составить “новые просветительные на­чала для человечества” (Аксаков КС., Аксаков ИС. Литературная кри­тика. М., 1981. С. 308).


38 Дарский Д. Достоевский-мыслитель // Творческий путь Достоев­ского. Л., 1924. С. 209.

39 Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 14. С. 290--291.

40 См. об этом: Ильюнина Л. А. Круг чтения А. Блока 1910-х гг. (Блок и “Добротолюбие”) // Христианство и русская литература. Сб. 2. СПб., 1996.

41 Блок А. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 3. М.; Л., 1960. С. 305--306.