litceysel.ru 1

Художественный мир произведений И. А. Бунина.


Иван Алексеевич Бунин -- прозаик, стоящий отдельно от всех коллективных течений русской литературы, создавший свой уникальный мир в результате кропотливой работы над каждым из своих выразительных, компактных и ярких шедевров. Л. Андреев произнёс о себе слова, которые вполне можно отнести и к Бунину, если не учитывать кратковременного партнёрства с другими литераторами-дебютантами в молодые годы: он как был, так и остался вне партий. Но, в отличие от него, Бунин всегда был в стороне как от публицистики, так и от революционной романтики, присущей большей части творчества Андреева, так как считал второстепенными по сравнению с тем, что его волновало, быстропреходящие социально-политические темы. Так что можно говорить о том, что он не испытал особых идеологических разочарований, переворотов в мышлении за годы своей расколотой на две части жизни. Это, возможно, и оказалось причиной того что Бунин на протяжении своей восьмидесятитрёхлетней жизни, пришедшейся на две мировые войны, в которых участвовали его родина, Россия, и новое пристанище, Франция, и три русских революции сумел сохранить тягу и способность к творчеству. Более того, его творчество удивительно гармонично, как будто бы защищалось некой мистической силой от внешних сиюминутных и разрушительных воздействий, настолько оно поражает своей глубокой самостоятельностью, не привязанностью к каким-либо условиям, диктуемым окружающим миром. Оно сохранило те же темы, которые Бунин избрал до октябрьского переворота и произошедшей от него необходимости эмигрировать на чужбину. (Правда, эту чужбину Бунин прекрасно знал, так как много путешествовал по Азии и Европе, в частности, по Франции.) Темы эти вечные, навеянные и сформировавшиеся вследствие бунинской солидарности с толстовским этическим учением, проповедовавшим, между прочим, социальное равноправие и весьма колко критиковавшим официальный строй и Церковь, при которых столь явно вырисовывались разрыв между богатыми и бедными и прочие несправедливости в обществе, острые углы. При этом Бунин из этого учения впитал не ту его сущность, которая призывала к изменению существующего порядка, к свержению несовершенного строя, а к художественно-творческой борьбе, использующей эстетические методы постижения, установления и распространения прекрасного, даже если это происходит изнутри, а не снаружи, если это можно осуществить только в сердцах и умах людей: не это ли начальная ступень к улучшению текущего политического положения? Безусловно, в молодости Бунин, как практически все писатели-дебютанты его времени, сотрудничал с участниками широких литературных направлений, с символистами К. Бальмонтом и В. Брюсовым, с кружком "Среда", куда входили такие будущие знаменитости, как И. А. Куприн, Н. Д. Телешов, Леонид Андреев, Максим Горький. Однако действительно повлиял на мировоззрение и вгляд на творчество Бунина Л. Н. Толстой. Надо заметить, что в первую очередь бунинские рассказы пестрят не количеством разнообразных образов, а "внешней изобразительностью", как называл предметную детализацию сам писатель. Именно эту сторону художественной прозы молодого таланта рано заметил и оценил А. Чехов, который так отозвался о рассказах начинающего писателя: «Это очень ново, очень свежо и очень хорошо, только слишком компактно, вроде сгущённого бульона».


Итак, попробуем разобраться в тонкостях эстетического мироощущения Бунина, который одну из толстовских идей особенно развил и доказал одним фактом своего филигранного творчества: краеугольную для такого миросозерцания мысль о том, что без творчества индивидуальная личность с чувством прекрасного не может выразить, раскрыть себя и жить полнокровной жизнью. Ищущему истину за помощью и водительством надо обращаться прежде всего к эстетике, силе художественного действа. Разумеется, Бунин, хотя и не был против социальных преобразований, хотя и равнодушно отнёсся к свержению самодержавия, легко, но твёрдо и бесповоротно осудил октябрьскую революцию, ибо мы можем утверждать, имея в виду дух и настрой бунинского дневника, который вёлся им во время событий 17-го года, что столь глубинно противостоящих таким понятиям, как «вынужденное, оправданное пролитая братская кровь и насилие», русских писателей, как Бунин, в его время, наверное, не было. Думается, однако, что всё-таки точнее было бы сказать, что он просто был человек, чьи взгляды располагались на кардинально иной по отношению к революционной плоскости.

Начнём с рассказа «Господин из Сан-Франциско». Этот рассказ и многие другие подтверждают наблюдение, что Бунин на родине мало писал о России, а находясь за её пределами и в эмигрантские годы своего творчества писал как раз о ней. Повествование о смерти главного героя – неудачника-американца, распланировавшего всю жизнь свою, прожитую в механическом труде ради того, чтобы заработать деньги, которые бы позволили ему с семьёй спокойно провести два года в путешествиях и отдыхе, это с первого взгляда – социально-направленное произведение антибуржуазного духа. Бунин описывает плавание через Атлантику на пароходе «Атлантида», который везёт на борту, среди прочих богатых пассажиров, семью из Сан-Франциско. (Должен от себя добавить, что этот город находится в штате Калифорния, на западном, тихоокеанском побережье США, а это означает, что либо автор плохо разбирался в географии, либо он почему-то не описал нам первой части путешествия американца – ведь он морем или сушей должен был добраться сперва до восточного, атлантического побережья, откуда можно было бы начать трансатлантический вояж.) Мы видим, что пока на верхних палубах пассажиры предаются всевозможным чётко распланированным по графику развлечениям(«»), в нижних отсеках, в топке корабля трудятся в поте лица рабочие и матросы, обеспечивающие движение «Атлантиды». На протяжении плавания явно ощущается нагнетение катастрофической атмосферы. Ибо море вокруг волнуется, оно отнюдь не спокойное, а название корабля ассоциируется с историей страны, которая была повергнута в океанские пучины в наказание за непокорность её населения, которое достигло самых высоких ступеней развития на Земле и стало думать, что оно по своей мудрости и могуществу вплотную приблизилось к богам. Это томительное чувство муссируется ещё и тем, что писатель очень много внимания уделяет освещению деталей, того как своё время проводят туристы-мореплаватели. Но корабль не тонет, всё только началось, туристам предстоит совершить целое кругосветное путешествие, побывать во многих странах – как экзотических, азиатских, так и средиземноморских...


Мало того что с самого начала, как только пароход причалил в Италии, ожидания господина из Сан-Франциско оказались расстроены: капризное солнце не выказывало никакого особого желания ослепительно сиять на лазурном небе, как обещали туристические проспекты, – но турист решает в итоге существенно скорректировать свои планы и поехать на остров Капри из Неаполя поскорее, ибо «все уверяли, что совсем не то на Капри – там и теплей, и солнечней, илимоны цветут, и нравы честнее, и вино натуральней»... Автором отмечается, что в день отъезда погода была особенно пасмурная. Путешественники приплывают к острову и останавливаются в отеле. Самостоятельно выйти оттуда господину из Сан-Франциско не суждено. Бунин описывает нам его длительные вечерние приготовления к ужину. Это описание написано в таком духе, что безымянный герой рассказа сам в целом начинает ассоциироваться каким-то драгоценный предметом утвари;такое впечатление оставляет у нас повествование о роскоши, окружающей героя в это время, о дорогих безделушках прежде всего, думаю, благодаря особенному подбору и окраске слов и эпитетов здесь: «...прибрал щётками в серебряной оправе остатки жемчужных волос вокруг смугло-жёлтого черепа, натянул ... кремовое шёлковое трико...». (Также упоминается «белоснежная, с выпчятившейся грудью рубашка», «белоснежные манжеты...» Всё это приводит к мысли об искусственности, душевной мертвенности самого «господина».)

Возбуждённо, в предвкушении сытного ужина после утомительного путешествия, господин из Сан-Франциско собирается, «совершает привычное дело туалета» в состоянии, «не оставлявшем времени для чувств и размышлений». Долго у упорно првозившись с шейной запонкой, герой наконец приводит в должное состояние воротник своей рубашки. Спустившись в читальню в ожидании обеда, что должен начаться с минуты на минуту, «господин» садится в кресло, где его вдруг, для него совсем неожиданно, охватывает удушье из-за слишком туго застёгнутой запонки. Господин из Сан-Франциско в судорогах умирает, сползая с кресла, оказавшись жертвой шейной запонки.


Его тело с семьёй на следующий день отвозят обратно в Америку на той же «Атлантиде», на которой он начинал отдых... Когда пароход с «господином» отбывает с острова, погода стоит светлая, яркое солнце прекрасно озаряет дивную природу острова... На обратном пути корабля перед нами предстаёт исполинская картина бушующего океана и... смотрящего ему вслед Дьявола. Между ним и «Атлантидой» проводится прямая параллель, корабль описывается как «стойкий, твёрдый, величавый и страшный» (некая сильно увеличенная копия самого господина из Сан-Франциско), «громадный, созданный гордыней Нового Человека со страым сердцем». В этой части рассказа можно уловить беспокойство и сожаление Бунина по поводу того, что прогресс технический и прогресс нравственный развиваются далеко не параллельно друг другу, а с очень разными скоростями: в то время как технический прогресс достиг высочайших масштабов, трудно определить, сдвинулись ли с прежнего положения собственно типы человеческого характера, а не то, что человеком же сотворено и с успехом эволюционирует.

Написанный магическим бунинским языком ранний рассказ «Антоновские яблоки», в частности, вспоминающий и отдающий должное былой традиции помещичьей охоты, протекавшей в духе изобилия, устраиваемой ещё богатыми помещиками старой, докапиталистической, патриархальной России, на широкую руку, касается проблематики, схожей с чеховской, выраженной в пьесе «Вишнёвый сад»: боль утраты прежнего, неповторимого, ушедшего или уходящего, его ценность и, следовательно, ценность воспоминаний, переживаний прошлого как собственной, так и общечеловеческой истории. (У Бунина важнейшую эстетическую роль играют воспоминания. Без них невозможна полнокровная жизнь, творчество. И «Антоновские яблоки» насквозь пронизаны ностальгией, грустью о прошедшем, об остающемся в иной, предыдущей эпохе: «Кукушка выскакивает из часов и насмешливо-грустно кукует над тобою в пустом доме. И понемногу в сердце начинает закрадываться сладкая и странная тоска...») Такая тоска – это чуть ли не движущая сила бунинского творчества: он ею жил и материальным действием преодолеть её не стремился. Стремился вобрать её в своё искусство и выразить художественным словом, таким образом претворяя тоску в чувство «сладкое и странное», отнюдь не отрицательное, устранения не требующая, ибо это не есть рудимент предшествующей эпохи и память о нём, но это память историческая, дающая человеку, ограниченному несколькими десятилетиями жизни, возможность выйти из таких узких рамок и устремиться в вечному и прекрасному, куда его сильнее всего влечёт... Вот почему И. А. Бунин – писатель, сохранявший дистанцию, кроме пространственной, также и временную от современных ему социальных проблем, так как они приходят и уходят, и лишь немногие поставленные данным периодом времени вопросы обретают надолго существенный и важный характер.


Вторая по важности после темы памяти у Бунина тема любви. Она переплетается с первой во многих его рассказах. Из позднего сборника «Тёмные аллеи» прежде всего необходимо упомянуть первый его рассказ «Тёмные аллеи», где рассказывается о женской любви, которая (правда, вперемешку с другими чувствами, как-то: обидой, досадой, гневом) на протяжении почти сорока лет оставалась, быть может, основным жизненным стимулом той, эмоциями и жизнью которой брезговали в силу простонародного происхождения... Тут любовь причудливо смешалась не со смутной, едва теплящейся, но живой надеждой на грядущее благополучие и воздаяние за испытанные страдания, а с чем-то большим: с сакральной чувством, сильнее которого разве что сама любовь. С верой в значимость жизни, удерживающей желание с невыносимой жизнью покончить.

Несколько рассказов их сборника посвящены теме необъяснимо трагического исхода страстной всепоглощающей любви: это «Руся», «Ворон». В них происходит ужасная для героев развязка, поистине присущая лишь трагическим сюжетам. Однако такое происходит вовсе не из-за рокового вмешательство неких Провиденциальных или божественных сил, а в итоге противодействия счастью героев со стороны различных второстепенных духовно и морально ограниченных героев: в рассказе «Руся» это мать героини, а в «Вороне» -- отец героя. И несмотря на отчаянную и, казалось бы, не ведающую границ, какие способен очертить человек, взаимную любовь, все надежды рушатся в одночасье. В один миг из-за каприза полусумасшедшей матери Руси терпят крах все планы о счастливом будущем, которые строили влюблённые; и героиня, клявшаяся в верности и любви, оказывается вынуждена добровольно избрать отказ от своих чувств в пользу сохранения своего материального положения в жизни, ради благосклонности стариков-родителей. Таким же ощущением пронзительной боли и муками пропитан рассказ «Лёгкое дыхание», где, в сущности, любви никакой нету, во всяком случае, любви к какому-то конкретному человеку, а присутствует только любовь и жажда жизни. Здесь героиня и вовсе погибает.

«Чистый понедельник» повествует о долгой и неординарной любви, где влюблённый герой является частью более широкой жизни его возлюбленной (ведь у Бунина, как правило, происходит наоборот: любовь к героине бывает лишь одним памятным случаем из жизни героя). А здесь всё зависит от героини, и именно она добровольно решает отказаться от любви, чтобы уйти в монастырь.

Шедевр этого гения русской литературы двадцатого века – рассказ «Сны Чанга». Рассказ композиционно напоминает «Лёгкое дыхание»: в нём чередуется прошлое и настоящее, действие переносится то в прошлое, то обратно. Здесь можно встретить особенно большое количество оксюморонов, в частности, и в прямой речи. Это повесть о преданном служении собаки из Китая по кличке Чанг своему хозяину – капитану судна, совершающего длинные путешествия из одного конца света в другой, о думах и мировосприятии двух по-разному ощущающих мироздание умов. Капитан более всего на свете любил в свою молодую жену, которую сам же и убил в тот критический момент, когда не мог больше выдержать тяжести того факта, что самое любимое, ценное для него на земле сокровище ему не принадлежит. Он смотрит с тех пор на мир однозначно: в мире существует два важнейших начала: одно тёмное, другое – светлое, и тёмное обладает абсолютным превосходством над светлым, оно сильнее влияет и давлеет над человечеством. Но с этой мрачной, хотя и реалистичной точкой зрения не соглашается Чанг, безумно любящий своего хозяина и жалеющий его. Он впит и во снах своих видит картины своей былой жизни, картины об их с капитаном полной надежд активной деятельности... Действительность же Чангу малоинтересна. И вправду: разве интересно шляться по улицам города-порта Одессы, заходя в разные рестораны, встречаясь с какими-то старыми приятелями и знакомыми капитана, слушать его вечные пессимистические пророчества? Чанг предпочитает дремать в это время, даже на ходу он научился частично оставаться в царстве грёз. Такова их жизнь: бесконечное чередование сна, напоминающего о тех временах, когда без памяти влюблённый капитан рассуждал: «Когда кого любишь, никакими силами никто не заставит тебя верить, что может не любить тебя тот, кого ты любишь. ... А как великолепна жизнь, Боже мой, как великолепна!» и яви, дрёмы и действительности, светлой прекрасной мечты и серой грустной реальности пьянства и безделья. Однако Чангу кажется, что он знает больше капитана: он думает, что всё на самом деле не заканчивается постоянной сменой света и тени с преобладанием тьмы. Ибо должна где-то быть и третья сила, существенно более мощная, нежели эти две , находящиеся во взаимном антагонизме. Третья, коей подконтрольно и хорошее и плохое, и любовь и ненависть, и добро и зло. Именно она выше всего в этом мире, она определяет течение его истории. Мне эти две противоположные модели мироздания напоминают соответственно маздеизм (дуализм) и христианство: первое – это пик развития языческих древних верований, а второе – монотеизма. Христианство выросло на дуализме, который взяло под свою основу, вырастив на нём в качестве дополнительных частей именно это самое понятие о третьей силе, что выше остальных, по критериям которой мы и называем одну из двух основных – добром, а другую – злом. Но ведь добро было бы фикцией, если бы оно имело смысл лишь благодаря тому, что мы такое ему выбрали наименование. А следовательно, оно действительно отличается от зла, причём просто определить, чем. Сила, установившая критерии, некий стандарт для раздельного, истинного понимания таких вещей, как свет и тьма, значит, есть сторонник и, более того, источник добра... А если она выше добра и зла, при этом находясь на стороне добра, им выражаясь, то получается, что зло вторично по отношению к добру, его гнилой плод, всё же когда-то вырасший на здоровом древе... Впрочем, мы достаточно углубились в проблематику книги Клайва Льюиса «Просто христианство». Кстати, связь Бунина с христианством очевидна, ведь с юности на него оказывало сильное влияние духовное наследие Л. Н. Толстого, его теории об искусстве, о том, что вера должна быть независима и самостоятельно в отношении культуры человечества, которая, как известно, имеет тенденцию закреплять все свои достижения за каким-нибудь официально выдвинутым институтом, что феномен религии, как и понятие религиозности, должен сохранять свой первоначальный облик, чистый от приверженности какому-то искусственному хранителю, ограничивающему этот феномен некими рамками с какой-либо цель. Итак, вернёмся к бунинскому рассказу.

Капитан умирает, что повергает Чанга в шок, тяжкое горе. Но он, как ни странно, вскоре приходит к выводу, что ничего плохого не произошло: скоро вот и он, наверное, отправится обратно к своему хозяину, капитану, покинет землю, этот мир, и они вновь окажутся вместе. Таков настрой заключительных предложений этого великого рассказа, где Бунин, скажем к слову, возводит память в ранг священного: «Если Чанг любит и чувствует капитана, видит его взором памяти, того Божественного, чего никто не понимает, значит, ещё с ним капитан; в том бесконечном и безначальном мире, что не доступен Смерти. В мире этом должна быть только одна правда, -- третья, -- а какая она – про то знает тот последний Хозяин, к которому уже скоро должен отправиться и Чанг».