litceysel.ru
добавить свой файл
1 ... 23 24 25 26

Марина
64. Драматические элементы в Ветхом Завете - "Книга Иова".


Кратко-подробное содержание:

Жил на свете муж Иов, справедливый и богобоязненный, был он очень богат и было у него 7 сыновей и 3 дочери. И если же пировали его дети, то молился он за их души. Сатана прошел по всей земле, а бог спросил его, видел ли тот удивительного Иова. А сатана усомнился6 «Разве даром богобоязнен Иов?» И тогда отдал Бог все, что было у Иова сатане. Иов лишился всего: его имение потеряно, стада захвачены, а дети умерли, но Иов не возроптал: «Господь дал, Господь и взял...» И тогда второе испытание Иова: Бог разрешил сатане взять тело Иова, только душу не трогать. Поразила Иова ужасная проказа И сказал Иов: «Неужели доброе мы будем принимать от Бога, а злого не будем принимать? И сидел на земле, когда трое его друзей Елифаз Феманитянин, Вилдада Савхеянин, Сафар Наамитянин сошлись, чтобы утешать его. И после этого сидели он неделю и молчали. Проклял тогда Иов от нестерпимых страданий день своего рождения и жаждал смерти ибо там отдыхают, истощившие силы. И сказа первую речь Елифаз: « погибал ли кто невинный? Человек праведнее ли бога?», советует Иову не отвергать страдания, посланные Богом. Потом 1 речь говорит Вилдада: Бог не отвергает непорочного». Иов выговаривает друзьям за недостаток сожаления к нему и просит указать, где же он согрешил. 1 речь Софара: Бог неисследим, нужно отвергнуть грех, чтобы не бояться. Иов говорит, что за такие речи они будут наказаны и просит Бога, чтобы он выслушал его, но не скрывался от него. «Надежду человека Ты уничтожаешь!» 2 речь Елифаза: на примерах поясняет, какие беды подстерегают богатого нечестивца. Иов говорит: «Жалкие утешители все вы!», « О, если бы человек мог иметь состязания с Богом». 2 речь Вилдада: « Свет у беззаконного потухнет». Иов отвечает, что Бог ответственен за все его страдания, он молит о жалости, которую не оказывает ему Бог. 2 речь Софара: «Веселье беззаконных кратковременно, да пошлет БОГ НА Иова свою ярость за его причитания. Иов: « В ваших ответа одна ложь». 3 речь Елифаза: он обвиняет Иова в беззакониях и советует ему к Богу обратиться. Иов жаждет найти Бога, но Он скрывается от него. 3 речь Вилдада: «... как человеку быть правым перед Богом?» Иов осмеивает мудрость друзей, и уверяет в своей непорочности, вспоминает прежнюю свою жизнь, как он нуждающимся помогал. Иов упрекает Бога в том, что он поражает его и не отвечает ему на вопль. Нечего ответить старцам, но находиться отрок Елуй, который говорит: « Не может быть у Бога неправда, никто Бога не может видеть, а не скрывается он». «Неправда, что Бог не слышит». Приближается Божья буря. Из-за туч говорит Бог с Иовом: « Где был ты, когда Я полагал основания земли?» и т.д. «Ты хочешь обвинить меня, чтобы оправдать себя?» Иов раскаивается во прахе и в пепле. Господь осуждает тех 3 друзей, но принимает ходатайство за него. Господь дал Иову больше, чем взял. От проказы он излечился, каждый родственник дал ему по кесите и золотому кольцу. И опять он стал богат и родились у него 7 сыновей и 3 дочери, и никого красивее этих дочерей не было. И умер Иов в старости, насыщенный днями.



Это об этом произведении в общем.


Время возникновения «Книги Иова» может быть определено только гипотетически. Острота чувства и отчетливость мысли, характеризующие этот шедевр древнееврейской литературы, бескомпромиссность, с которой в нем поставлен «проклятый вопрос» о разладе между умственной доктриной и жизненной реальностью, заставляют думать о «послепленной» эпохе, скорее всего о IV в. до н. э Иов верит в того же бога и постольку стоит перед теми же проблемами, что любой иудей, но все таки он не иудей, и поэтому его устами можно было спрашивать об этом боге и об этих проблемах свободнее, чем устами иудейского персонажа.

Для того чтобы увидеть своих героев сквозь некий «магический кристалл» временной и пространственной дистанции, автор «Книги Иова» идет на тонкую и продуманную стилизацию: божественное имя «Яхве», по библейскому преданию, открытое специально Моисею и через него рождающемуся еврейскому народу, тщательно избегается в речах Иова и его друзей, хотя обильно присутствует в авторской речи. Иов принадлежит к иной эре, иному порядку вещей — он живет еще до Моисея. Его опыт первозданен, как опыт «праотца» Авраама.. Язык «Книги Иова» очень необычен; он изобилует дерзкими, неожиданными, порой загадочными сравнениями и метафорами, а также иноязычными словами арамейского или, по некоторым гипотезам, эдомитского происхождения. В нем довольно много речений, которые больше ни разу не встречаются в сохранившихся древнееврейских текстах и смысл которых приходится угадывать из контекста. В некоторых случаях значение слова было, вероятно, проблемой уже для истолкователей времен «Септуагинты» (III—I вв. до н. э.) и Талмуда (первая половина I тыс. н. э.). Для порчи текста тоже было достаточно много возможностей (хотя и далеко не так много, как это виделось науке несколько десятилетий назад).

Одна из самых загадочных и сопротивляющихся аналитическому исчерпанию Книг Библии — знаменитая «Книга Иова». В ней как нельзя более ярко выступает вкус к глубокомысленной словесной игре, к спору и сарказму. Но одновременно она несет в себе преодоление традиционного поучительства, про­тест против правоверной «премудрости». Нази­дания и притчи «хахамов» учили, как упорядо­чить свою жизнь в нерушимом мире с богом, с людьми и с самим собой; «Книга Иова» говорит о страшном опыте спора человека с богом, опы­те одиночества среди людей и разлада с самим собой. Для «мудрецов» весь мир был большой школой «страха божия», в которой человеку лучше всего быть первым учеником, послушным мальчиком. В «Книге Иова» показана граница, на которой самые хорошие школьные прописи теряют свой смысл.

Иов (Ийов) —имя, отлично известное древне-палестинскому фольклору. Это имя праведника, своей праведностью вошедшего в поговорку; когда в свое время Иезекиилю надо было на­звать трех заведомо беспорочных и угодных богу людей, он назвал Ноя, Даниила и Иова. («если бы среди земли той были такие мужи, как Ной, Даниил и Иов, то они бы и спасли души свои праведностью своею»). Итак, Иов — образец благочестия, примернейший из пример­ных учеников жизненной школы, имеющий пол­ное и неоспоримое право рассчитывать на на­граду. Таким и показывает его начало «Книги Иова», по-видимому особенно широко исполь­зующее традиционный материал: перед нами возникает образ искренней, чистосердечной, благообразной истовости богатого патриархаль­ного шейха, неуклонно блюдущего себя от гре­ха и во всем поступающего, как положено. Ка­жется, злу просто неоткуда войти в его жизнь. Но невозможное происходит, и его источник — тот самый бог, который был для оптимистиче­ских проповедников «премудрости» гарантом того, что в мире все идет правильно. «И был день, и пришли сыны божьи, чтобы предстать пред Яхве; и Сатана пришел с ними...» Ибо Сатана, как он изображен в этой сце­не, не враг бога, но противник человека, его искуситель и обвинитель (что и означает, собст­венно, имя «Сатан»). Этот космический проку­рор страшно умен, и слова его своей серьез­ностью требуют бога к ответу: он настаивает на том, что Иов боится бога не даром, что его безупречность обусловлена количеством его стад, его сытостью и благополучием. Вопрос, как мы видим, поставлен остро: что та­кое святость — добронравие человека, твердо знающего, что за хорошее поведение причитает­ся награда, или же верность до конца, имеющая опору только в себе самой? Чтобы этот вопрос получил ответ, чтобы нравственный план бытия был окончательно утвержден или окончательно разрушен, Яхве выдает Иова на пытку обвини­телю. Иов не отрекается от веры в правду как сущ­ность Яхве и основу созданного им мира; но тем невыносимее для него вопиющее противо­речие между этой верой и очевидностью жиз­ненной неправды. Поставлен вопрос, на который пет ответа, и это мучает Иова несравненно тя­желее, чем все телесные страдания. Чтобы как-то успокоиться, ему надо либо перестать верить в то, что должно быть, либо перестать видеть' то, что есть; в обоих случаях он выиграл бы пари Сатане. Первый выход ему предлагает жена:


Ты все еще тверд в простоте твоей? Похули бога — и умри!

(2, 9)

Второй выход — слепо верить в то, что доброде­тель всегда награждается, а порок всегда нака­зывается, и, следовательно, принять свою муку как возмездие за какую-то неведомую вину — рекомендуют трое друзей Иова. Эти друзья — мудрецы: сладкоречивый Элифаз из Темана, вспыльчивый Билдад из Шуаха и саркастиче­ский Цофар из Наамы. Все они, как и приличе­ствует поборникам ортодоксальной премудрости книжников, утверждают ненадежность личного опыта сравнительно с непререкаемым и непо­грешимым авторитетом отеческого предания. В нескончаемой череде затейливых сентенций варьируют они одну и ту же тему: блаженство праведника и обреченность грешника. Правед­ник, поучают они, может испытать лишь мимо­летное страдание, но огражден от всякой непоп­равимой беды, и сама природа — «камни поля» и «звери земли» — состоит с ним в союзе.

И вот в чем парадокс: трое мудрецов добросо­вестно выкладывают то, чему их учили, и им кажется, что они отстаивают дело и честь бога, как его адвокаты, между тем как на деле они солидарны с Сатаной, ибо так же, как и он, обу­словливают служение богу надеждой на на­граду.

Жалобы Иова — приговор не только трем друзьям, но и всему духовному миру, стоящему за ними, той самодовольной мудрости, которая разучилась ставить себя самое под вопрос. Эта мудрость — не мудрость; настоящую мудрость только предстоит отыскать, но куда направлять поиски? Человек умеет разведывать потаенные залежи руд, но потаенную мудрость он не на­учился выносить на свет.

Потом же появляется Елуй. Основная идея, принесенная с собой молодым мудрецом на затянувшейся диспут, примерно такова: страдание надо рассматривать не столь­ко как возмездие в юридическом смысле слова, сколько как целительное и очищающее средст­во, при помощи которого бог врачует тайные не­дуги человеческого духа и обостряет внутрен­нюю чуткость человека, его «слух»:

Страданием страдальца спасает Бог и в утеснении отверзает людям слух...


Является Яхве. Яхве говорит «из бури», как голос стихии, и сама его речь подоб­на буре. Один за другим возникают перед Иовом образы первозданной Вселенной: ликую­щие клики звезд, которые восславили закладку устоев земли; море, извергнувшееся из некоего таинственного «материнского чрева» и сдержан­ное в своем разбеге властным словом Яхве; заря, заставляющая проступать при свете вы­пуклости и вдавлины земли, как оттиск печати на глине; сокровенные кладовые града и снега... Если греческий мыслитель Протагор, может быть, в эту же эпоху (V в. до н. э.— наиболее вероятная датировка «Книги Иова») назвал че­ловека «мерой всех вещей», то здесь возникает картина Вселенной, для которой человек и все человеческое как раз не могут служить мерой.

Вдали от человеческой заботы и человеческой выгоды есть своя, дикая жизнь, жизнь степной травы и вольного зверя, и она подвластна толь­ко своим собственным законам, но имеет в пространстве мира нисколько не менее право­мочное место, чем жизнь людей. Вольное не сделать ручным, необузданное — не подчинить мере. Но окончательно выявляется несостоя­тельность человеческой меры при описании двух чудо-зверей — Бегемота и Левиафана. Оба они имеют конкретные черты реальных жи­вотных (гиппопотама, которого и мы называем еврейским словом «бегемот», и нильского кро­кодила), но их образы перерастают в мифоло­гические символы первозданного неукрощенно­го хаоса.

Образ Левиафана — это символ древнего ужа­са, внушаемого человеку чуждой ему природой. Но вот что удивительно: если для глаз челове­ка, помраченных страхом, это — чудище, то для глаз бога, чуждых страха, это — чудо. Там, где человек видит опасность, бог видит красоту; для него все «хорошо весьма», как говорится в библейском рассказе о сотворении мира. Левиа­фан хорош, как в первый день творения:

Не умолчу о действии мощи его,

о дивной соразмерности членов его...

(41, 4)

Яхве принуждает Иова взглянуть на мощь первобытного хаоса так, как смотрит он сам. Его речь грозна, и все же в ней есть нечто от доверительности ребенка, показывающего свою любимую игрушку. Бытие широко, очень широ­ко: в его горизонте наряду с человеком нахо­дится место для разгула сил Бегемота и Левиа­фана.


Ни на один из своих вопросов Иов не полу­чил ответа. Но в его душе наступает катарсис, не поддающийся рассудочному разъяснению. Его воля не сломлена, но он по доброй воле от­ступается от своего бунта. Яхве перестал для него быть бессмысленной прописной истиной и стал живым образом, загадочным, как все жи­вое. Именно это для Иова важнее всего — что он знает о Яхве не с чужих слов, а видит сам:

Только слухом слышал я о Тебе; ныне же глаза мои видят Тебя!

(42, 5)

Теперь искус Иова окончен. Способность чело-1 века к бескорыстной вере и бескорыстной вер­ности отстояла себя против наветов Сатаны. Вместе с Сатаной посрамлены его бессознатель­ные единомышленники, защитники теории на град и наказаний — Элифаз, Билдад и Цофар.

Всемирно-историческое значение «Книги Иова» определяется тем, что она подытожила центральную для Древнего Ближнего Востока проблематику смысла жизни перед лицом стра­даний невинных





<< предыдущая страница