litceysel.ru
добавить свой файл
  1 ... 3 4 5 6 7

С. 59

ценное для нас своей неопределенностью, зыбкостью, ведь в нем дает о себе знать, выходит на поверхность души скрытая глубина нашего существа, в данном случае не важно, - назовем ли мы ее Мыслью, Бытием, Благом, положительным Ничто или искрой Божией в человеке.

Чехов - писатель одновременно и объективный, и субъективный. Он субъективен в том смысле, что все, что он видит - он видит сам, а не глазами авторитетного другого и не глазами толпы, «всемства». Его мир не измышлен, не сконструирован нарочито, Чехов просто «так видит». Чехов - это тот колокол, который звонит сам, а не тот, в который звонят все, кто пожелает, он издает тот звук, который в нем уже есть. Жизнь, ее впечатления он преобразует соответственно своей внутренней творчески преломляя шум жизни, ее «колотье», в гармонию поэтического слова. Писатель пропускает знакомый нам повседневный мир через себя и выдает его уже преображенным, ничего не выдумывая «от себя», но и не оставляя воспринятое в его голой фактичности. Он не субъективен и не объективен, как не субъективно и не объективно то, из чего он исходит – Бытие, Другое сущему, то есть то, благодаря чему и субъективное, и объективное может иметь место. Слово Чехова - это голос Бытия в той мере, в какой писателю удалось расстаться с самим собой, дав в своем слове место неведомому («настоящей правде»).

Заслугу Чехова можно видеть в том, что он, если воспользоваться аналогией из области изобразительного искусства, используя язык реалистической живописи, изображая жизнь так, как она дается нашим чувствам и сознанию, в узнаваемых всеми людьми формах, изобразил неизобразимое, непознавемое, невидимое, из-образил то, что, используя особый, требующий специальной духовной и технической подготовки язык, когда-то выражала иконопись. Для изображения реальнейшего (того, что философы определяют как идеальное или ноуменальное), иконопись пользовалась особым иконописным языком (см.: 5.С.306). Как и иконописцы, Чехов должен был найти способ изобразить неизобразимое, но в иной культурной реальности, в светском, секуляризованном мире. Иконописец писал в традиции, и основу для изображения того, что подлинно и совершенно есть, ему давала Церковь. Чехов решал аналогичную задачу: с помощью видимых образов дать место невидимому, Иному, но ему пришлось самостоятельно, на свой страх и риск искать изобразительные средства в кругу тех возможностей, которыми он располагал как человек ХIХ века, то есть в границах, очерченных «прямой перспективой» Нового времени.

С. 60


Антон Чехов, используя прямую перспективу как язык современной культуры, так внутренне преобразил ее, что это позволило ему, не покидая естественного языка, создавать тексты, в которой находила себе место Иное (Другое). Преобразование Чеховым прямой перспективы сводится к тому, что пользуясь ее художественным языком, Антон Павлович осуществил ее инверсию. Работая в традиции реалистического (натуралистического) способа изображения жизни, Чехов – посредством введения в ткань повествования «противомыслей» и «противообразов» (провоцирующих «противочувствия») – смог «подвесить» данный в прямой перспективе повседневный мир, заставил его мерцать и плавиться на переходе от «да» к «нет», от бытия к небытию (чувства, мысли, события). «Противительные союзы опрокидывают каждое утверждение и автора и его персонажей, как минус, поставленный перед любым числом, придает ему обратное значение» (4.С.309). Чичерин приводит многочисленные примеры саморазрушения высказываний в текстах писателя, типа: «...он ей нравился, свадьба была назначена на седьмое июля, а между тем радости не было»). Так в просвете Ничто (дающего о себе знать на границе самоопрокиды­вающихся предложений) зависает наличный мир сущего, временного, становясь (в нашем восприятии) неустойчивым, условным.

Развивая идею важности для писательской стратегии само-опрокидывания сущего, можно утверждать, что в художественном мире Чехова все гасят всех. Утверждения одного персонажа гасятся утверждениями другого, любовь охлаждает равнодушие, деловитость гасит отсутствие цели, осмыс­ленность, осознанность жизненной цели – дискредитируется беспомощностью ее реализации, внешняя красота обессиливается внутренней пустотой, доброта – оборачивается невольно творимым злом, честность и прямота опустошаются узостью и жестокостью, внешнее и внутреннее богатство - невозможностью разумно им распорядиться… Так обстоит дело также и с характерами и поступками чеховских персонажей, с теми отношениями, которые связывают их между собой. Следствием критического подрыва качеств, интенций и смыслов оказывается ощущение безысходной тоски, ощущение духоты и непреодо­лимое желание бежать (куда? куда-то!) из привычного мира в другой, неведомый мир, ведь на сером фоне слышнее журавлиные клики, напоминающие об Ином. Едва ли не в каждом произведении Чехова герои говорят об «уходе», даже «бегстве» из серой, «шершавой» повседневности.


<< предыдущая страница   следующая страница >>