litceysel.ru
добавить свой файл
  1 ... 4 5 6 7

С. 61

Приведу, наугад, несколько примеров. Вот фрагмент разговора доктора Королева с заложницей своих капиталов Лизой («Случай из практики»):

«- Что же будут делать дети и внуки? - спросила Лиза.


  • Не знаю... Должно быть, побросают все и уйдут.

  • Куда уйдут?

  • Куда?... Да куда угодно, - сказал Королев и засмеялся. - Мало ли куда можно уйти хорошему, умному человеку».

  • Другой «Королев», Саша из рассказа «Невеста», взывает к главной героине рассказа, Наденьке, Надежде: «Милая, голубушка, поезжайте! покажите всем, что эта неподвижная, серая, грешная жизнь надоела вам. Покажите это хоть себе самой!» Невеста признает «нелепость» мечтаний Саши, «но почему-то в его наивности, даже в этой нелепости столько прекрасного, что она только вот подумала, не поехать ли ей учиться, как все сердце, всю грудь обдало холодком, залило чувством радости, восторга». И вот уже все прошлое опрокинуто: «Прощай город!», «радость перехватила ей дыхание: она вдруг вспомнила, что едет на волю».

Примеры можно было бы приводить долго. За мучительный крик, тоскующего в неволе, словно птица в клетке, человека, Чехов жалеет, любит своих нелепых, беспомощных «героев» и передает свою любовь и сострадание читателю. Своих героев Антон Павлович любит за то, что в стелющемся по земле сером тумане они, словно путеводные огни мечты об Ином, светят в тумане, и благодаря их негромкому пламени становится видна серость серого. Мечта чеховских героев об Ином разрывает тягучее «кажется» и туман на какое-то время рассеивается. (Мечтаю, следовательно, существую! могли бы сказать о себе чеховские неудачники и недотепы).

Неопределенное «кажется» в чеховском лексиконе одно из основных слов-симптомов. Оно – то серое поле, на фоне которого мечутся потерянные, несущиеся «не знамо куда» души чеховских персонажей. Их порыв к «неизвестной родине» разрывает застывший воздух повседневности той странной мечтой, о которой Лев Шестов сказал, что когда герои Чехова мечтают, то они молчат «удвоенно». В серый, холодный осенний день ощущение тишины и отрешенности многократно усиливают негромкая песня перелетных птиц, ее звуки делают молчание «слышнее», заметнее. Сходное воздействие оказывают мечты и несбыточные надежды мятущихся, потерявших метафизическую родину чеховских персонажей. Их страстные, прекрасные и далекие от повседневной жизни упования, поэтичность и музыкальность их речи расчищает место для встречи с Иным, Другим на стороне читателя.

С. 62


Растворяющее любую определенность «кажется», можно обнаружить едва ли не на каждой странице последних томов чеховского собрания сочинений. Мои подсчеты частоты его использования в «Трех сестрах» дали цифру 41! Действуя совместно с другими операторами неопределенности («еще» встречается в «Трех сестрах» 23 раза, а «уже» – 39), словечко «кажется», в котором задыхается читатель и зритель, словно крепко сжатая пружина, выталкивает и героев, и читателей в незыблемое «есть». И три сестры, и Вершинин, и Тузенбах, и Чебутыкин, и Алексей Прозоров - все персонажи погружены в марево «еще не» или «уже не», все они по колено увязли в мерцающем «кажется», все они носятся, словно встревоженные чем-то птицы и не находят себе места в гибельном промежутке между «еще все возможно» и «уже слишком поздно». Но в этом же промежутке рождается порыв к Иному, из глубокой расщелины «кажется» поднимается к небу светлая Мечта. В просвет молчания входит Мир.

Повторим еще раз: доводя до предела давление пустоты обыденного, Чехов демонстрирует его условность, давая тем самым место «настоящей правде», которую, повторим слова фон Корена из «Дуэли» «никто не знает». Слово становится символом Иного. Мир, выстроенный Чеховым, держится на Ничто (на Ином), которое заметнее всего сказывается в чеховском настроении. Новая, счастливая жизнь, о которой метают чеховские персонажи и которая увлекающая их прочь от тусклой повседневности, находит себе место через ощутимость ее отсутствия. Она присутствует в осознанной и неосознанной тоске по ней, в явленном словом ничтожестве привычных жизненных форм, иллюзорности надежд и «высоких идеалов», рассыпавшихся в прах от первого соприкосновения с реальностью.

Символ. Присутствие Ничто, рассеивающее претензии сущего на самодостаточность, дает нам право говорить о символичности чеховского слова. Слово у Чехова нагружено Другим (Иным), которое присутствует через собственное отсутствие, подобно тому, как присутствует отсутствующая половина черепка от разбитой чаши присутствует в его зубчатой, ломаный линии, которая своим неровным краем указывает на отсутствующее (симболон). Слово естественного языка у Чехова способно отделяться от самого себя, от своего привычного и затертого значения,

С. 63


в нем открываются новые, неожиданные смыслы, к нему возвращается (заново в нем открывается) его символическая природа.

Эта особенность чеховской речи не осталась незамеченной. Наиболее чуткие и внимательные его читателями обратили на нее свое внимание еще в конце ХIХ века. Так, Горький в своем письме Антону Павловичу (декабрь 1898г.) обратил внимание на символизм чеховской драматургии: «Говорят, что «Дядя Ваня» и «Чайка» - новый род драматического искусства, в котором реализм возвышается до одухотворенного и глубоко продуманного символа. Я нахожу, что это очень верно говорят... Другие драмы не отвлекают человека от реальностей до философских обобщений - ваши делают это».

Вполне естественно, что этот момент в творчестве Чехова привлек внимание и теоретиков русского символизма. Для Андрея Белого Чехов истинный (так как гениально непреднамеренный) символист, символы которого тем действеннее, что вырастают из действительной жизни, а не конструируются рассудком. Белый противопоставляет Чехова Метерлинку, который «окунулся в Вечность и захотел объяснять». Чехов, наоборот, «ничего не объяснял: смотрел и видел. Его символы тоньше, прозрачнее, менее преднамеренны. Они вросли в жизнь, без остатка воплотились в реальном» (6.С.374.). А потому Чехов «более всего символист, более всего художник». Самое ничтожное, самое обыденное у Чехова «нагружено Вечностью, просвечивающей сквозь его серое оперение. Чем обыденнее говорят они (герои Чехова - С.Л.), тем больше речь их становится похожей на шепот, так что почти уже нет речей - но красноречивее голое безмолвие в неизвестных пространствах. Оно растет и растет - призывный колокол Вечного Покоя.» (Там же. С. 375). Белый вскрывает важнейшую особенность чеховской поэтики, которая не бежит обыденного мира, быта, но спускаясь в его потаенные углы, освещает их светом Иного, заставляя трепетать читателей, созерцающих жизнь в сетях повседневности, которое вдруг оказывается «колышущейся декорацией». «Ужас обыденности, пошлость - своего рода методологический прием Чехова, благодаря которому образы его получают четкость рисунка, оставаясь в области повседневности. Но зато повседневность становится колыхающейся декорацией, а действующие лица - силуэтами, намалеванными на полотне» (Там же. С. 374).


Поскольку, на наш взгляд, суть чеховского подхода к жизни, если посмотреть на него с философской точки зрения, состоит в том, чтобы в каждом явлении вскрыть его неполноту и предоставить тем самым место Отсутствующему, дав читателю почувствовать то Целое, которым держится «все вместе» и каждое сущее в отдель-

С. 64


ности, поскольку, повторю, он делает это, он - символист. Предоставление места Другому посредством критики быта вполне можно определить как символистскую стратегию художественного изображения.

Чехов и метафизика. Критическая сила чеховского зрения обратила на себя внимание внимательных наблюдателей еще в начале XX века Л. Шестовым: «Упорно... в течении всей своей литературной деятельности Чехов теми или иными способами убивал человеческие надежды. В... этом сущность его творчества» (7.С.З).

Чехов отказывается от слова учителя жизни, пророка, он не показывает конкретных путей, ведущих к новой, лучшей жизни, не изображает ее «провозвестников». Чехов - это всегда косвенное, непрямое (не пророческое) слово о новой жизни, о жизни по «настоящей правде». Он – художник, но в то же время - философ в самых основах своего подхода к жизни, в глубинной интенции своего творчества, исходящий из опыта того, что Мамардашвили назвал «реальной философией». Чеховская философия абсолютно иного строится как художественно-эстетическая критика неполноты сущего (мира вещей и мнений о вещах). Эта критика обнаруживает себя по большей мере не прямо, а косвенно, как особое настроение, позволяющее читателю «почувствовать» присутствие Иного, уловить его «звучание». Любые метафизические построения, претендующие на закругленность и полноту в постижении всего видимого и невидимого, натурального и спиритуального, совершенно чужды Чехову.

Прав Шестов, утверждая, что «Чехов... заранее... отверг всевозможные утешения, метафизические и позитивные», что «он предпочитает остаться без всякого ответа, чем принять какой бы то ни было из традиционных ответов» только потому, что эти ответы освяще­ны традицией и авторитетом (Там же. С.12,29). И если метафизик «разрушает лишь затем, чтобы вновь строить из прежнего материала», то чеховские герои «поставлены в противоестественную, а пото­му страшную, необходимость творить из ничего» (Там же. С.29). «У них все отнято, и они все должны создать» (Там же. С.32).


Чехов - приверженец метафизики вопросов, а не ответов, его метафизика не положительная, а отрицательная, критическая. И в этом - целомудрие чеховской мысли.

Уравнение мира. Чехов сталкивает своих героев лицом к лицу с жизнью в ее красоте и в ее равнодушии к «маленькому» человеку и испытывает их на «да» и «нет». Все в мире Чехова исполнено поэзии

С. 65


и гармонии, и всюду - разброд, разложение, застой, грубость, мерзость запустения, царство бессмысленной случайности и смерти. Контраст обрекает обитателей этого мира на страдание и сознательный или бессознательный выбор: они должны или принять мир таким, каков он есть, и «плыть по течению», или отвергнуть его и уйти, взяв на себя труд по преображению жизни. Но уход от привычного сопряжен с отказом от «покойной жизни» и личного счастья; преображение мира, полагает Чехов, правильнее будет начать с преобразования своей жизни. Более или менее отчетливо все чеховские персонажи решают «уравнение Мира», хотя и не все из них прозревают за многообразием того, что в мире - Мир4. Решая «насущные» вопросы, они, сознают ли они это или нет, решают вопрос о Мире. Именно от решения этого вопроса все и зависит. Чехов лишает лучших своих героев способности устроиться в мире, потому что герои его таковы, что «их устроит только Мир» (В. В. Бибихин). Их неустроенность, житейская беспомощность совсем не случайны: они нужны автору для того, чтобы привести своих персонажей в состояние, в котором они открываются Миру как тому, что им по-настоящему необходимо. Дело не в том, что Чехов не видел вокруг себя деятельных и сильных людей - он их, конечно, встречал немало, но их способность устроиться в жизни «житейски», могла бы, с точки зрения тех задач которые ставил перед собой писатель, только затушевать онтологическую неудовлетворительность «мира сего», и необходимость его преобразования.

Те волевые, сильные и деятельные герои, которых мы изредка у Чехова встречаем, поставлены им в такие условия, которые обнаруживают иллюзорность их гордой уверенности в себе и в своем деле: писатель делает все, чтобы подорвать их убежденность в том, что в этом мире можно прожить достойно и счастливо ничего в нем радикально не изменяя. Старый профессор («Скучная история»), фон Корен («Дуэль»), Лопахин («Вишневый сад») показаны как люди, которые вконец запутались в этой жизни, заблудились в ней точно так же, как и «недотепы». Жизнь в конце концов заставляет и их признать, что «никто не знает настоящей правды!» Дельные герои своей дельностью, если ее не обезвредить, могли бы создать у читателя нежелательную для Чехова иллюзию возможности преодолеть неустройство личной и общей жизни путем личных усилий по обустройству собственной жизни. Не отрицая важности и полезности малых дел (Чехов и сам был «деятелем», земцем), писатель сделал все от него зависящее, чтобы дать место Иному, через рождение в котором человек становится человеком.

С. 66


Доведя до предела чувствительность персонажей к грубости и пошлости жизни и их беспомощность в том, что касается способности устроиться в ней, Чехов максимально заостряет постановку уравнения Мира, создает особое («метафизическое») настроение. Ситуация метафизического выбора, в которой вместе с героями оказывается читатель - альфа и омега чеховского творчества. Здесь - точка схода литературы и философии, здесь - новые возможности для понимания чеховского наследия.

Библиографический список


  1. А. П. Чехов в воспоминаниях современников. М.: Художественная литература, 1986.

  2. Розанов В. В. О писательстве и писателях. М., 1995.

  3. Чехов А.П. Полное собрание сочинений в 30 тт. М.: Наука, 1974-1982.

  4. Чичерин А. В. Очерки по истории литературного стиля. М., 1985.

  5. Флоренский П.А. Избранные труды по искусству. СПб., 1993.

  6. Белый А. Символизм как миропонимание. М.,1994.

  7. Шестов Л. Творчество из ничего // Начала и концы. СПб., 1908.

8. Бибихин В. В. Язык философии. М.,1993.


С. 67

1 Чудаков А. П. Мир Чехова. М., 1986, с. 364.

2 В этом контексте очень выразительно звучат следующие слова Чебутыкина ("Три сестры"): "Может быть, я и не человек, а только вот делаю вид, что у меня и, руки, и ноги, и голова; может быть я и не существую вовсе, а только кажется мне, что я хожу, ем, сплю. (Плачет) О, если бы не существовать!" (З.Т.13.С160). Он же, разбив "часы покойной мамы": "Может, я не разбивал, а только кажется, что разбил. Может быть нам только кажется, что мы существуем, а на самом деле нас нет. Ничего я не знаю, никто ничего не знает" (Там же. С.162).

3 "Чехов постоянно применяет ограничительные, затушевывающие слова... "Но", "хотя", "не" создают уклончивость речи, порождают оттенки. ...Очень большое значение имеют: "почему-то", "как-то", "что-то", эпитеты "случайный", "неопределенный", "Эта грусть была неопределенная, смутная", "хотелось почему-то плакать". И многое другое в этом роде... Именно в этом скоплении неустойчивых слов - наиболее глубокий критицизм внутри чеховского стиля", - пишет А.В.Чичерин (4.С.308).


4 "Проблема для нас, что делать с миром; что такое и где находится мир, с которым мы хотим что-то сделать, для нас будто бы заранее хорошо известно, тут проблемы нет. Мир - это просто все. Все в мире. Но эта беспроблемность мнимая. Ведь "все" - тоже в мире. Мир мы не видим, потому что и все, и себя самих видим в нем раньше, чем успеваем его разглядеть" (8.С.359-360).



<< предыдущая страница