litceysel.ru
добавить свой файл
1 2
Современная историческая наука: новые подходы, концепции, методы



ФЕНОМЕНОЛОГИЧЕСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЯ В ПОЗНАВАТЕЛЬНОМ ПРОСТРАНСТВЕ ПОСТПОСТМОДЕРНА


М.Ф. РУМЯНЦЕВА


Кафедра источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин Российский государственный гуманитарный университет 103012, Москва, ул. Никольская, 15


Автор статьи оценивает начало XXI в. как период перехода от постмодерна к постпостмо­дерну, базовыми характеристиками которого являются переосмысление социокультурного процесса глобализации как «глокализации», трансформация информационного общества в манипуляционное; в теоретико-познавательном плане - поиск новой целостности и методов полидисциплинарного синтеза. Автор делает вывод о том, что в этой ситуации актуализиру­ется феноменологическая концепция источниковедения, в основе которой понимание истори­ческого источника как объективированного результата творческой активности человека в оп­ределенном социокультурном контексте, что позволяет, с одной стороны, выйти на понима­ние жизненного мира человека прошлого, а, с другой стороны, реконструировать историче­ское целое на внеположенных историку основаниях.

«Папа, объясни мне, зачем нужна история» - с этого сакраментального вопроса на­чинается знаменитая книга Марка Блока «Апология истории»1. Каждому поколению историков приходится давать новый ответ на этот вопрос - и не потому, что ответ предшественников был неполон или недостаточен, а потому, что каждая новая эпоха заставляет искать новые ответы. И этот вопрос становится предельно актуальным в переживаемую нами эпоху глобальных цивилизационных трансформаций. Казалось бы, профессиональные историки могли бы оставить поиск ответа философам и публи­цистам, но дело в том, что от выбираемого варианта ответа жестко зависит исследова­тельская деятельность историка, реализуемые им способы исторического познания. Поэтому при размышлениях об актуальных методах исторического исследования, о месте феноменологической концепции источниковедения в актуальном познаватель­ном пространстве нам не удастся избежать некоторых общих размышлений.



Исходные положения.

Вначале зафиксируем исходные положения наших дальнейших рассуждений. Значительная часть их весьма банальна, но все же я считаю необходимым их за­фиксировать, поскольку, возможно именно в силу своей банальности они часто ус­кользают из поля внимания исследователей.

Первое: хотя речь пойдет главным образом об историческом и даже об источни­коведческом знании, я неслучайно не стала фиксировать эти ограничители в назва­нии статьи. На мой взгляд, принципиально важно, что мы по-прежнему живем в обществе с историческим типом социальной памяти (хотя, надо подчеркнуть, что в последней трети XX в., в ситуации постмодерна, в этой сфере можно заметить су­щественные трансформации), а следовательно, историческая составляющая имма­нентно присутствует в социально-гуманитарном знании в качестве системообра­зующего начала. Источниковедение же как наука об исторических источниках, то есть продуктах творческой активности человека в социокультурных контекстах, выступает в социогуманитарном знании в качестве интегрирующего начала, по­скольку каждая социальная и гуманитарная наука имеет собственный предмет ис­следования, но объект исследования у них единый - это то, что создано человеком и в чем он реализовал свою сущность. Кроме того, важно подчеркнуть, что посте­пенно, хотя и медленнее, чем хотелось бы, в сознании научного сообщества утвер­ждается мысль, высказанная в 1930-х гг. Э. Гуссерлем: «Очевидно, совсем забыто, что естествознание (как и вся наука вообще) представляет собой духовную дея­тельность, а именно деятельность сотрудничающих ученых; как таковое оно наряду с прочими духовными явлениями относится к кругу фактов, подлежащих духовно научному объяснению»2. И следовательно, все дальнейшие размышления могут быть отнесены не только к социогуманитарному, но и естественнонаучному зна­нию, рассматриваемому в качестве культурного феномена.

Второе: даже последовательные сторонники утверждения: «история - чистая наука», - если таковые остались в начале XXI в., вряд ли возьмутся утверждать, что история не несет никаких социальных функций, не играет определенную роль в социуме, а нужна лишь для удовлетворения индивидуального человеческого любо­пытства (о несомненно социальной природе такого любопытства сторонники «чис­того знания» предпочитают не задумываться). Я же, рискуя навлечь на себя упреки в догматической прямолинейности (или в прямолинейном догматизме) со всей оп­ределенностью считаю, что история нужна, в первую очередь, социуму; конечно, она нужна и индивидууму, но лишь как составляющей социума в качестве меха­низма его, индивидуума, включения в этот социум.


Третье: на протяжении последних трех веков, то есть времени существования собственно научной истории в нововременном понимании науки, функции истори­ческого знания менялись, трансформировались, усложнялись, наслаивались: в XVIII века история призвана была давать нравственные примеры, быть «школой нравственности и политики» (Г.-Б. де Мабли), помогать человеку справиться со страхом смерти, вписывая его в чреду поколений и тем самым продлевая его суще­ствование за пределы земной жизни, «делая незаметным переход от индивидуума к роду» (Ф. Шиллер); на рубеже XVIII-XIX вв., после Великой французской револю­ции, пришло осознание неполной подвластности истории человеческой воле, воле правителя, и история стала изучаться для принятия адекватных политических ре­шений; XIX в. - век становления национальных государств, и история выступает как основа национально-государственной общности; XX в. - век глобализации, и история служит целям самоидентификации наций в цивилизационных пространст­вах. Но все же из многообразия функций можно выделить некий инвариант: исто­рия служит основой самоидентификации индивидуума. А если мы согласимся с Э. Фроммом в том, что создание вторичных социальных связей относится к пер­вичным потребностям человека, то поймем существенность этой инвариантной функции исторического знания и для отдельного индивидуума. Более того, особен­ности современного социума/современных социумов, многоуровневость и полива­риантность его/их структуры заставляет обратить специальное внимание именно на эту задачу профессионального исторического знания.

Четвертое: избираемый историком способ исторического познания в целом задается социокультурной ситуацией и соответствующими ей теоретико-познавательными па­радигмами и в этих заданные пределах зависит от мировоззрения историка, его этиче­ских установок и понимания актуальных задач исторического знания.

И, наконец, пятое-шестое: определимся с некоторыми рабочими терминами. В актуальной социокультурной ситуации я предпочитаю говорить не о научном, а о профессиональном историческом знании, поскольку речь идет, как заявлено в на­звании статьи, о ситуации постпостмодерна, а строгое понятия научности в узком смысле принадлежит новому времени. В актуальной ситуации нас, по-видимому, не может устроить даже самое мягкое понимание научности знания как его общезна­чимости, поскольку при сложной структуре социума и одновременно его весьма чет­ком делении на манипулирующее меньшинство и манипулируемое большинство по­нятие общезначимости представляется весьма спорным. Под профессиональным знанием я понимаю знание отрефлексированное, в том числе и с точки зрения его адресности. Кроме того, я различаю современно знание и актуальное. Это различение весьма простое: современное знание - знание, существующее в нашей современно­сти, в том числе полученное и в рамках еще живущих, но уже устарев­ших/устаревающих нововременных парадигм. Актуальное знание - это та, к сожале­нию незначительная, часть современного знания, которая адекватно отвечает на вы­зовы современности.


Зафиксированные исходные положения заставляют меня выстроить следующую логику изложения. Вначале кратко зафиксирую свое, естественно весьма субъектив­ное, представление об актуальной социокультурной ситуации и ее вызовах, затем сформулирую свое понимание функций актуального исторического знания в этой ситуации; основное внимание уделю феноменологической концепции источникове­дения в структуре актуального социогуманитарного познания и наконец сформули­рую некоторые проблемы, требующие решения на современном уровне.


Актуальная социокультурная и теоретико-познавательная ситуация.

Характеристика социокультурной ситуации последней трети XX в. как состояния постмодерна стала уже банальной. Менее банальными выглядят происходящие на на­ших глазах трансформации постмодерна в некий весьма новый тип социума. За неиме­нием адекватного языка описания актуальных изменений мы вынуждены называть эту новую ситуацию постпостмодерном. Но слова, наверное, не главное. Посмотрим, ка­кие базовые характеристики общества постмодерна претерпевают наиболее сущест­венные изменения в начале XXI века. На мой взгляд, качественная характеристика это­го перехода - трансформация информационного общества в манипуляционное. В ис­торическом знании маркер такого перехода - смена акцентов: от казусной/микро­истории, потеснившей в последней трети XX в. традиционную событийную историю, к осознаваемому конструированию «мест памяти» (П. Нора) и неосознаваемому поиску новой целостности, в том числе и на путях полидисциплинарного синтеза.

Слово «манипуляционный», несомненно, режет слух демократически ориентиро­ванных сограждан, но мне хотелось бы избавить это понятие от негативных коннота­ций. Понимание неразрывности гносеологии и этики как сторон философии заставляет опосредовать этические оценки знанием, а не эмоциями, в основе которых стереотипы мировосприятия. Вспомним хотя бы этические размышления Р. Декарта в его «Рассу­ждении о методе...», или кантовские «чистый разум» и «практический разум», или еще более близкий нам пример - утверждение принципа «признания чужой одушевленно­сти» как четвертого постулата «практического разума» в рамках неокантианской гно­сеологии рубежа XIX-XX вв. (А.И. Введенский). И именно в силу взаимозависимости гносеологии и этики необходимо выработать новые этические нормы, в основе кото­рых лежит повышенная ответственность интеллектуальной элиты.


В новой социокультурной ситуации на новом уровне необходимо осмыслить ба­зовые принципы познавательной деятельности: морально-нравственной ответствен­ности, обусловленной пониманием того, что исследователь описывает не «объектив­ную реальность», а занимается «конструированием реальности» на основе ценно­стей; социокультурной и исторической обусловленности научных знаний; эпистемо­логической и этической ориентированности в их взаимообусловленности; культур­ной целостности, системно-структурного подхода, позволяющего противостоять манипуляционным технологиям современного социума; дополнительности; толерантно­сти. На мой взгляд, системная реализация всех этих принципов требует глубокой само­рефлексии исследователя. Способность к саморефлексии на наших глазах превращает­ся в критерий профессиональной пригодности историка.

Кроме того, на протяжении XX в. мы обнаруживаем движение от междисципли-нарности (взаимного влияния научных дисциплин, например, влияния этнографии на историю, результатом чего явилось становление исторической антропологии) - к по-лидисциплинарности (изучения какого-либо гуманитарного феномена средствами раз­ных наук, здесь стоит отметить тесную связь истории, лингвистики, филологии и пси­хологии) - к единству гуманитарного знания. Синтезированное гуманитарное знание предполагает востребованность наработок отдельных гуманитарных дисциплин, но не с целью размежевание их предмета, а с целью поиска единых социокультурных осно­ваний разнообразных творческих проявлений человека той или иной эпохи.

Таким образом, специфика актуальной познавательной ситуации состоит в том, что она, во-первых, требует от исследователя последовательной и глубокой рефлек­сии в гораздо большей степени, чем это приходится делать в период поступательного развития какой-либо устойчивой парадигмы, и, во-вторых, заставляет его активно искать эпистемологические основания нового синтеза.


Понятие «исторический источник»:

мировоззренческие и этические основания выбора историка.

Заявив в качестве исходного тезиса наших размышлений интегрирующее значе­ние исторического источника в системе социогуманитарного знания, будем после­довательны и выявим возможности самоопределения гуманитария/историка по от­ношению к этому базовому понятию.

Но начнем с более общей классификации историков. Непопулярный нынче классик в своей знаменитой речи на Ш съезде союзов молодежи в 1920 г. сказал знаменитые слова, которые люди моего поколения, кажется, помнят с детского сада: «Коммуни­стом можно стать только тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех бо­гатств, которые выработало человечество». Высказывание абсолютно точное по смыс­лу: действительно путем обогащения памяти можно стать либо коммунистом, либо человеком, бездумно верующим в какую-нибудь идею. Выработать способность мыс­лить самостоятельно путем обогащения памяти явно не получится. В.И. Ленин, навер­ное, не знал, что еще в 1789 г. знаменитый немецкий поэт и профессиональный исто­рик И. Х-Ф. Шиллер начал свою вступительную лекцию к курсу всеобщей истории с того, что разделил всех историков на два рода: историки, работающие для заработка, и историки с философским складом ума. Ф. Шиллер следующим образом характеризует историков первого рода: «Самое важное для него... - это выставлять напоказ накоп­ленные сокровища памяти и заботиться о том, чтобы они не падали в цене. Всякое раз­витие его хлебной науки беспокоит его, потому что требует от него нового труда или делает бесполезным прежний труд. Каждая важная научная новость пугает его, потому что разбивает устаревшие школьные истины, усвоенные им с таким трудом, и создает для него опасность того, что весь труд его прошлой жизни окажется потерянным... Всякий свет, зажженный в любой науке счастливым гением, выставляет напоказ все их убожество. Они борются с ожесточением, с отчаянием, борются коварно, потому что, защищая систему школьных знаний, они тем самым борются за свое существование». Важно, что более двухсот лет тому назад Ф. Шиллер понимал, что такой, по сути «эрудитский», тип знания не позволяет достичь его целостности, то есть решить задачу, актуальную не только во времена Шиллера. Про такого историка Шиллер пишет: «Все, что он делает, представляется ему какими-то обрывками; он не видит цели своей рабо­ты... Он чувствует свою оторванность и разобщенность от совокупной связи вещей, потому что не постарался включиться своей деятельностью в великое целое мира». Шиллер даже сочувствует таким историкам: «Жалок такой человек... он... в царство совершеннейшей свободы тащит с собой свою рабскую душу»3. Но симпатии Шиллера явно на стороне ученых с философским складом ума: «Философский ум соединяет то, что разъединяет ученый для хлеба... В его творческих руках малое становится великим, потому что пред его глазами всегда стоит то великое, которому он служит... Где бы он ни находился и что бы ни делал, он всегда находится в центре целого»4.


Это деление, на мой взгляд, и по сию пору не утратило актуальность. Более того, оно вполне соотносится с выбором историком того или иного типа определения поня­тия «исторический источник» как основы своей профессиональной деятельности.

Двадцать лет тому назад И.Л. Беленький насчитал массу определений понятия «исторический источник»5. С тех пор, насколько мне известно, такими обобщения­ми больше никто не занимался, но, по логике вещей, количество определений мог­ло только увеличиться. Мы рискнем свести все это богатое разнообразие к двум типам определений и покажем, что самоопределение в этой дихотомии экзистенци­ально значимо для гуманитария, поскольку выявляет не только его профессиональ­ные приоритеты, эпистемологические установки и философские взгляды, но и фик­сирует часто не рефлексируемые мировоззренческие основания и этический выбор.

Первый тип определения понятия «исторический источник»: «исторический ис­точник - это все, откуда можно почерпнуть информацию о прошлом». Варианты этого определения: «исторический источник - всякий объект..., всякий памятник прошлого и т.п.». Сторонники подобных определений исторического источника для защиты своей позиции обычно выдвигают следующий аргумент: подобное опреде­ление исторического источника расширяет источниковую базу исследования за счет тех объектов (в том числе и природных), которые обычно выпадают из поля зрения историка. Подробно опровергать аргументацию такого рода нет нужды, по­скольку это было сделано нашими предшественниками более ста лет тому назад. Приведем их контраргументы против этой столь «современной» позиции.

Философ неокантианского направления А.И. Введенский, опубликовавший в 1892 г. работу «О пределах и признаках одушевления...» привлек внимание русских ученых к философской проблеме «чужого Я» 6. Введенский видит свою задачу в том, чтобы «определить, как именно каждый из нас проверяет свое убеждение, что, кроме него, есть душевная жизнь и у других существ, хотя можно наблюдать не ее самое, а только сопутствующие ей телесные явления». В результате исследования Введенский пришел к выводу, что «душевная жизнь не имеет никаких объективных признаков», то есть никакие данные опыта (ни внешнего, ни внутреннего) не по­зволяют решить вопрос «о пределах одушевления»7 и переосмыслил проблему как, с одной стороны, этическую, а с другой - теоретико-познавательную. Во-первых, исследуя кантовскую этику, Введенский формулирует четвертый постулат практи­ческого разума - убеждение в существовании «чужих Я»8. В теоретико-познавательном, плане, считает Введенский, поскольку доказать наличие чужой одушевленности невозможно, «мы вправе пользоваться тою точкой зрения, при помощи которой нам удобнее расширять свое познание данных опыта, то есть тою, при помощи которой мы можем легче ориентироваться среди изучаемого класса явлений...». Введенский замечает, что мы можем «отрицать существование душев­ной жизни... у всех исторических деятелей и объяснять их поступки и жизнь как результаты деятельности чисто физиологической (бездушной) машины». Такая точка зрения может быть тем или иным образом согласована с фактами, но она не позволяет «ни восстановить исторических событий по их уцелевшим следам; ни предугадать поступков людей, среди которых я живу; ни управлять своею деятель­ностью относительно их...»9. Таким образом, признание чужой одушевленности (психологическая точка зрения) выступает как регулятивный принцип10.


Введенский также обращается к проблеме способов воспроизведения чужой ду­шевной жизни и замечает, что «...наблюдать саму чужую душевную жизнь мы не можем, а должны лишь заключать об ней по ее внешним, материальным, то есть, объективным обнаружениям, следовательно, при каждой попытке решать подобные вопросы мы уже должны быть уверены в том, какие именно материальные явления служат признаком, обнаруживающим присутствие душевной жизни, и какие про­ходят без ее участия»11. Эта идея впоследствии будет развита А.С. Лаппо-Данилевским в целостное учение о «реализованных продуктах человеческой психики» -исторических источниках, служащих основанием для добывания строго научного исторического знания. Лаппо-Данилевский подчеркивает: «В самом деле, можно ли, без всяких критериев пользоваться историческим источником и утверждать, что факт, восстановленный на его основании без предварительного его рассмотрения, действительно существовал? ...достаточно здесь представить себе..., что надо разу­меть под историческим источником, для того, чтобы ответить на этот вопрос отри­цательно: в сущности, историк признает его психическим продуктом, т.е. продук­том человеческого творчества в широком смысле слова; с такой точки зрения, на­пример, он различает какой-либо ludus naturae от каменной поделки, в которой запе­чатлелось хотя бы слабое проявление человеческого творчества, или бессмысленные знаки - от начертаний первобытной письменности и т.п.» Затем автор подробно ар­гументирует свою позицию, утверждая, что «...явления природы... могут служить источниками для научного знания естествоведа, но не историка...»12

Кроме того, обратим внимание на то, что приведенный тип определения не ука­зывает на какую-либо субстанцию, поскольку слово «все» вряд ли можно признать указанием на конкретную, обособленную группу объектов, Сам способ определе­ния в этом случае противоречит принятому способу определения через подведение под более общее понятие и фиксацию особенностей данного класса объектов. Вто­рой тип определений лишен этих формально логических недостатков.


Определение второго типа: «исторический источник - реализованный результат творческой активности человека, пригодный для изучения исторических явлений и процессов», - восходит к формулировке, предложенной в начале XX в. А.С. Лаппо-Данилевским: «...исторический источник есть реализованный продукт человече­ской психики, пригодный для изучения фактов с историческим значением»13. Мы не будем здесь подробно рассматривать формулировку Лаппо-Данилевского. Очевидно, что она во многом фиксирует результат развития исторического знания в XX в. в рамках линейных/стадиальных теорий исторического процесса. Именно поэтому Лаппо-Данилевский пишет о фактах с историческим значением, которые и изучает историк, а под фактами с историческим значением А.С. Лаппо-Данилевский понима­ет факт воздействия индивидуума (в том числе и коллективного) на среду, повлек­ший изменение этой среды.

Мы же обратим внимание на мировоззренческие, философские, этические раз­личия двух типов определения понятия «исторический источник» и на методологи­ческие следствия выбора того или иного типа определения.

Постараемся для начала не заблудиться в трех соснах:


  • историческая реальность;

  • исторический источник;

  • историческое знание.

Взаимосвязи в этой системе вполне понятны. Цель историка - добыть историче­ское знание. Историческое знание - это знание об исторической реальности. Посред­ником между историческим знанием и исторической реальностью служит историче­ский источник. А.С. Лаппо-Данилевский отмечал: «... в области эмпирических наук, а, значит, и истории, предлагаемое определение включает понятие о реальности дан­ного объекта и понятие о его пригодности для познания другого объекта», - и далее: «... данный объект становится источником лишь в той мере, в какой он может слу­жить пригодным средством для познания другого объекта»14.

Исторический источник - инвариантен. Если не принимать во внимание воз­можные механические повреждения - наводнения, пожары, плесень и мышеед, то источник остается неизменным и доступным все в том же виде для внимания все новых поколений исследователей. Историческое знание вполне очевидно поливариантно. Несмотря на упорное желание практически во все времена значительной части социума получить историческое знание раз и навсегда, иметь его в «правиль­ном» и неизменном виде, вся историографическая практика опровергает возмож­ность достижения этой может быть и благородной, но весьма сомнительной цели. А вот историческая реальность, она инвариантна или поливариантна? Еще совсем недавно значительная часть практически любой аудитории при ответе на этот во­прос настаивала на инвариантности исторической реальности. И только в самое последнее время некоторая часть студентов начала серьезно задумываться при от­вете на этот вопрос: по крайней мере ответ перестал им казаться столь очевидным, что, по-видимому, свидетельствует об определенных ментальных сдвигах, о начале преодоления нововременных картезианских мыслительных стереотипов.

Мы не возьмемся ответить однозначно на вопрос об инвариантности или поливариантности исторической реальности, отнеся его к разряду философских, то есть не имеющих «правильного» ответа. Но беремся утверждать, что в глубинах сознания (а может быть и подсознания) любого историка (и вообще любого человека) укоренен определенный вариант ответа, который зависит от его мировоззрения, а в случае про­фессионального историка влияет на его исследовательскую стратегию. По-видимому, значительная часть народонаселения по-прежнему убеждена, что историческая реаль­ность инвариантна: ведь прошлое уже прошло, вмешаться в него, что-то там изменить нельзя. Какая исследовательская стратегия следует из этой убежденности? Очевидно, что в этом случае задача историка - установить, «как было на самом деле». Историк должен последовательно устанавливать, накапливать достоверные исторические факты с тем, чтобы картина исторической реальности становилась все более и более полной. То есть такой подход предполагает кумулятивную модель развития науки. Об устаре­лости подобных представлений мы здесь говорить не будем. Приведем иные контрар­гументы. Первое; Если спросить современного историка, того, кто практически не за­думываясь настаивает на инвариантности исторической реальности, должно ли суще­ствовать единственно правильное объяснение истории, или по крайней мере более правильное, чем иные, то он скорее всего - в духе времени - начнет говорить о множе­ственности рядоположенных равноценных объяснительных моделей, как правило, не замечая некоторой несогласлванности этих двух утверждений. Второе. Проблема ве­рификации, или в этом случае проблема достоверности полученного знания об истори­ческой реальности. Я не случайно говорила об опасности заблудиться в трех соснах, потому что такой историк обычно считает достоверным то знание, которое соответст­вует объективной реальности, не замечая при этом, что рассуждая об объективной ре­альности исторического прошлого он фактически размышляет о своих представлениях о ней, которые он почему-то считает соответствующими «объективной реальности». То есть внутри простой схемы из «трех сосен» постоянно существует опасность под­мены своей локализации в сфере исторической реальности локализацией в сфере исто­рического знания. И наконец, третий - самый «исторический» контраргумент. Если мы примем заявленную позицию инвариантности исторической реальности и представим себе, что нам удалось реализовать идеальную задачу исторического познания - наибо­лее полно и объективно описать эту реальность, то мы вынуждены будем признать, что воспроизведенная нами «историческая реальность» принципиально не исторична. Ведь если без всяких философских претензий мы попытаемся дать самый простой ответ на вопрос, что изучает история, то скорее всего придем к заключению, что история изуча­ет жизнь людей прошлого. Жизнь эта состояла как из стереотипных/традиционных проявлений, так и из принятия решений и осознанных действий для достижения по­ставленных целей. Но и тот и другой вариант предполагает ориентацию человека не в объективном мире, воссозданном для него спустя несколько столетий потомком-историком, а ориентацию в жизненном мире, в его субъективной, воспринимаемой им реальности. Если мы соотнесем приведенное рассуждение с определением историче­ского источника, то увидим, что оно вполне корреспондирует с первым типом опреде­ления, поскольку это определение нацеливает историка именно на воссоздание «объ­ективной исторической реальности» с помощью любых подручных средств.


Если же за аксиоматику наших рассуждений о природе и целях исторического познания мы примем «жизненный мир» человека прошлого, его субъективную ре­альность, то вполне логично рассматривать исторический источник как результат творческой активности человека в определенном социокультурном контексте. В этом случае мы вынуждены признать, что первая наша задача - понять человека прошлого, что заставляет нас отказаться даже теоретически от возможности полу­чить знание о прошлом раз и навсегда, хотя бы потому, что в процессе понимания всегда две стороны, одна из которых постоянно меняется. Не будем сейчас подроб­но разбирать этот тезис. Признаем лишь, что он, естественно, может быть оспорен. Например, на современном уровне дискуссионным представляется вопрос о воз­можности феноменологической реконструкции прошлого15. Но в то же время этот подход гораздо лучше согласуется с историей историописания, поскольку весь ис­ториографический опыт свидетельствует о неизбежности переписывания истории каждым новым поколением. Еще раз подчеркну, что такое переписывание не нуж­дается в моральным оценках в системе координат «хорошо-плохо». Это не хорошо, и не плохо. Это - нормально. И умиление вызывают многочисленные исторические труды на разные темы, но с неизменным подзаголовком: «...: мифы и реальность». По-видимому, их авторы пребывают в счастливом и наивном убеждении, что все их предшественники плодили мифы, а им-то наконец-то по каким-то неведомым при­чинам удалось-таки установить эту самую вожделенную «реальность».

Если при сравнении двух типов определения понятия «исторический источник» с уровня «здравого смысла» перейти на философски-мировоззренческий уровень, то оче­видно, что водораздел между ними пройдет по демаркационной линии между классиче­ской и неклассической философией, то есть на рубеже первой-второй трети ХГХ в. К классической философии с ее поисками абсолютной субстанции тяготеет определение исторического источника, нацеливающее на поиск такой «субстанции» в историческом прошлом. Неклассическая философия с ее вниманием к жизненному миру человека, ре­ального человека, а не универсального познающего субъекта, вполне корреспондирует с пониманием исторического источника в соотнесении с этим жизненным миром. Неслу­чайно одним их интеллектуальных источников феноменологической концепции источ­никоведения является «критика исторического разума» В. Дильтея и его герменевтика.


Почему же при очевидной устарелости, не соответствии познавательной практи­ке не только XXI, но и XX вв. первый тип определения понятия «исторический ис­точник» столь устойчив? Мне кажется, что ответ надо искать в сферах психологи­ческой и морально-этической. Девяносто лет тому назад Н.И. Кареев, пытаясь не столько ответить, сколько уйти от ответа на вопрос, «зачем нужна история», писал: «Задача истории не в том, чтобы открывать какие-либо законы (на то есть социоло­гия), или давать практические наставления (это - дело политики), а в том, чтобы изучать конкретное прошлое без какого бы то ни было поползновения предсказы­вать будущее, как бы изучение прошлого и ни помогало в иных случаях предвиде­нию того, что может случиться или наступить. Если данными и выводами истории воспользуются социолог, политик, публицист, тем лучше, но основной мотив инте­реса к прошлому в истории, понимаемой исключительно в качестве чистой науки, имеет совершенно самостоятельный характер: его источник в том, что мы называем любознательностью, на разных ее ступенях - от простого и часто поверхностного любопытства до настоящей и очень глубокой жажды знания»16. В середине XX в. А. Тойнби, размышляя над наследием эпохи индустриализма в историческом зна­нии, заметил: «Индустриализация исторического мышления зашла столь далеко, что в некоторых своих проявлениях стала достигать патологических форм гипер­трофии индустриального духа. Широко известно, что те индивиды и коллективы, усилия которых полностью сосредоточены на превращении сырья в свет, тепло, движение и различные предметы потребления, склонны думать, что открытие и эксплуатация природных ресурсов - деятельность, ценная сама по себе, независимо оттого, насколько ценны для человечества результаты этих процессов»17.

Такой историк напоминает типаж, описанный Шиллером, то есть историка, за­нятого накоплением сокровищ памяти. Явно, убежденность такого рода психологи­чески очень комфортна для историка, поскольку оправдывает любую его деятель­ность по добыванию новой информации, установлению новых фактов. Представле­ние о самоценности добывания сырья оказывается столь устойчивым, что часто в ква­лификационных работах разного уровня - от дипломных работ до докторских диссер­таций - мы читаем: новизна исследования заключается в том, что автор обнаружил в архиве и ввел в научный оборот.... Мне в этом случае почему-то всегда хочется спро­сить: если до вас сто лет эти документы никто не трогал, может быть в этом просто не было необходимости, может быть они еще лет сто могли полежать в архиве без всяко­го ущерба для исторической науки? Я как профессиональный историк-архивист ко­нечно не против введения в научный оборот новых исторических источников, но это не должно быть самоцелью и тем более предметом особой гордости историка.



следующая страница >>